﻿ Михаил УТКИН

«ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ КОМАНДИРОВКИ»

I. КОМАНДИРОВОЧНЫЙ ВОЛЧИШКО

«Маленький мальчик идет на войну –

Там его встретит небесная рать,

Там, среди звезд, он ищет одну –

Ту, что словами не описать…»

Группа «КуБа»

1. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Мои родители (на пару!) были старыми «командировочными волками». Работали они в такой организации, где нужно было постоянно мотаться по самым разным электростанциям СССР. Меня во время учебного года оставляли дома, на попечение разных маминых подружек, а как только наступали какие-нибудь каникулы, забирали с собой в командировки. Я жил вместе с родителями в гостиницах и поездах… К третьему классу мать уже научила меня разбираться в авиа и железнодорожных билетах: где там номер рейса, или место, или время, какая часть у авиабилетика отрывается, в каком месте ж. д. билетик компостируется, и многие другие полезные для «бывалого» путешественника вещи.

В свою первую самостоятельную поездку я отправился на летних каникулах, перейдя из третьего класса школы в четвëртый! Сейчас, конечно же, это трудно себе представить, но и страна тогда была другая, и народ был совершенно другой…

Отец пускал энергоблок на южносахалинской электростанции, а мать срочно вызвали на расследование аварии, произошедшей накануне на ТЭЦ в киргизской столице, которая тогда называлась Фрунзе, а теперь Бишкек. Там с системы топливоподачи слетел вагон с углëм и убил человека. Дело было в июле 1974 года и меня немедленно потребовалось куда-нибудь девать. И моя мамуля не придумала ничего лучшего, чем взять и отправить меня на Украину к дедам! До сих пор загадка, каким чудом ей удалось посредине короткого сибирского лета взять для меня детский билет без взрослого, да ещë с пересадкой…

Пасмурным и хмурым утром мы вместе с мамкой приехали в новосибирский аэропорт «Толмачëво». Сначала на московском рейсе улетал я, а через два часа другим рейсом улетала и она. Мать провела меня через регистрацию рейса. Потом договорилась с каким-то дяденькой, который провëл меня, якобы вместе с собой, через досмотр.

У меня на руках был огромный зелëненький билет, один из двух контрольных талончиков которого был уже оторван. Под надписями о рейсе, месте, времени и прочем по билетику между облаками летел реактивный «Ту-104». Пацанами мы знали одно: если самолëт реактивный, значит «Ту», а если с пропеллерами – «Ан» или «Ил». Я думал, что мы сейчас на таком «Ту-104» и полетим, но автобус подвëз нас к огромному самолëту с двойными пропеллерами, на котором тоже было написано «Ту»!

Но «Ту» разве с винтами бывают?!! Тогда мне показалось, что меня кто-то жестоко обманывает… Больше в такой винтовой «Ту-114» я ни разу не попадал. А спустя много лет я вдруг снова увидел самолëт из своего далëкого детства: старый и заслуженный лайнер смотрел какие-то свои сны, укутанный очень толстым снежным одеялом на постаменте у аэропорта «Домодедово». Мне очень хотелось подойти и погладить его…

Мерзавцам из «Ист-Лайна», уничтожившим этот самолëт в 2006 году, этого не понять…

Мы сели в самолëт. Мне досталось место у окошка. Кресло было совсем не такое, как в нынешних самолëтах – это было настоящее кресло с мягкими подлокотниками по бокам, целиком затянутое в белый матерчатый чехол. Я мог уместиться в нëм хоть вдоль, хоть поперëк. Спинки у тех кресел не откидывались, откидных столиков впереди тоже не было, а обед приносили на подносах, которые своими ручками ставили прямо на подлокотники. За спинкой моего кресла была стенка, которая отделяла наш салон от следующего.

Огромный круглый иллюминатор был точно посредине крыла, на котором сразу же за моим окошком оказалась какая-то ярко-красная круглая крышка на болтиках, красная надпись возле которой гласила: «Заливная горловина бака №5». Я запомнил эту надпись на всю оставшуюся жизнь!

Наш самолëт выкатили тягачом с лëтного поля на рулëжную дорожку и остановили прямо перед полосой. Двигатели в те времена у самого здания аэропорта не запускали! Закрутились огромные пропеллеры – самым непонятным было то, что один пропеллер на одном и том же двигателе крутится в одну сторону, а второй – одновременно в другую! Стюардессы раздали нам конфетки-леденцы, и мы полетели. Во время полëта я запомнил тогда только объявленную по радио скорость – 750 км/ч. При посадке у меня начали дико болеть уши, и я скорчился на этом кресле в клубок. Соседи нажали на кнопочку, к моему креслу тут же сбежались почти все бортпроводницы и стали пичкать меня леденцами, чтобы я чаще глотал! Но боль прошла только тогда, когда самолëт приземлился.

В Домодедово меня встречал начальник цеха, в котором работала моя мать, Геннадий Райчикович Антонянц. Он сам был в Москве в командировке и буквально через час улетал на моëм самолëте обратно в Новосибирск. Дядя Гена подвëл меня к такси и попросил, чтобы меня срочно отвезли в другой аэропорт.

Мать специально дала мне 22 рубля, чтобы рассчитаться с таксистом! Я уселся на самое переднее сиденье невиданной доселе машины – это была «Волга» ГАЗ-24, а в Новосибирске «Волги» у таксистов тогда были только 21-е. Я протянул водителю все деньги: «Дяденька, мне в аэропорт «Быково»! Пожилой уже мужик, настоящий московский таксист в форменных кожаных куртке и кепке, просто потерял дар речи, но всë же включил счëтчик, и мы поехали. Где-то через час он подвëз меня к Быково, а по дороге я рассказал всю историю с родительскими командировками. Мужик закатил машину на стоянку, я вылез, взял свой рюкзачок и пошëл на регистрацию.

Водитель пошëл за мной, и второй раз обалдел, когда я сам достал билетик, посмотрел номер рейса, нашëл свою стойку и правильно встал в нужную очередь. Не выдержав такого издевательства над своими нервами, таксист сам проверил мой билет и договорился с ещë одним пассажиром, чтобы меня вновь провели через досмотр.

Да, москвичи в те года ещë были классными людьми. Действительно достойными фильма «Покровские ворота»…

Сажусь я себе дальше в маленький самолëтик «Ан-24» (на таких я уже с мамой летал), сосу себе аэрофлотовские леденцы и спокойно долетаю до Кировограда. В аэропорту стоит дед (отцовский отец) и, когда видит, что я выхожу из самолëтика со своим рюкзачком совершенно один, чуть не падает! Когда папочка позвонил на Украину из Южно-Сахалинска, дед вставил ему по полной программе!!!

И что же?!! Подходит первое сентября, меня надо отправлять в школу, родители за мной приехать не могут и дед, матерясь, покупает мне билет на поезд, в купейный вагон 188-го пассажирского сообщением Одесса – Новосибирск! При посадке в поезд дед с моей тëткой уболтали какого-то мужика, который тоже ехал «до конечной», чтобы он за мною в дороге присматривал. А что присматривать-то? Я, как прилепился к открытому окошку в Кировограде (день, ночь – без разницы!), так меня только в Новосибирске и отлепили!

От Кировограда до Харькова электровозов тогда ещë не было. Нас сначала тянул серенький и нещадно чадивший жирной сажей пассажирский тепловоз марки «Стрела». От Харькова поехали на электровозе. На какой-то махонькой станции, где-то сразу за Харьковом, помнится, простояли часов что-то пятнадцать или двадцать. В соседнем купе мужик вëз огромнейшую овчарку. Он выводил еë на станциях погулять, а я почти всë время болтался у окна в проходе и жутко боялся этой собаки…

Мужик, который за мной присматривал, потащил меня на следующий день в вагон-ресторан пообедать, а я там не смог ничего есть – борщ и всë остальное было какое-то пересолëно-переперчëное. Мы проезжали Пензу, останавливались там на двух вокзалах из четырëх. Проехали Куйбышев. Там на вокзале на соседнем пути стоял какой-то местный поезд – окно в окно было видно, что люди сидят на сиденьях, как в автобусе. А я-то тогда и не знал, что на поезде можно ехать не трое-четверо суток, а всего три-четыре часа, и про себя думал: «Как же они, бедолаги, четыре дня сидя-то едут?..»

Короче, поезд опоздал в Новосибирск ровно на сутки! Вместо четырëх с половиной суток мы ехали пять с половиной! А что, в брежневские времена это было в порядке вещей… Дома отец приготовил мне подарок: игрушечную железную дорогу на пластмассовых рельсах. Два вагончика, довольно точно похожих на тот, в котором я только что почти неделю ехал, и заводившийся ключиком тепловозик – точную пластмассовую копию той самой «Стрелы», которая везла нас от Кировограда…

Школьное сочинение на обязательно-тупейшую тему «Как я провëл лето» я написал на пятëрку!!!

2. КИРГИЗСКОЕ ТУРНЕ

Кто бы там что ни говорил, но советская система туристической отрасли до сих пор во многом может служить примером современным туроператорам. Десятки миллионов людей круглогодично проводили отпуска в весëлых и романтических путешествиях по родной стране. И не только по ней. Да, конечно, не везде и не всегда был достойный уровень сервиса, но и народ-то был совсем другой. Хватало озера, костра, палатки, авторских песен под гитару и зуденья комаров на всю ночь! И никаких «Фумитоксов», там, «Рэйдов» не надо было!

Я не могу не замолвить на этом сайте немало добрых слов в адрес бывшего ТЭПО «Алма-Ататурист». Итак, туристическая путëвка от этого туроператора для всей семьи с детьми из Алма-Аты на Иссык-Куль образца 1977 г.

Автобус с нашей группой отправился не слишком ранним утром из самого центра Алма-Аты, от бывшего здания «Алма-Ататуриста», маленького одноэтажного здания, которое находилось во дворах недалеко от «Детского Мира».

Через четыре часа нас привезли во Фрунзе. В центре киргизской столицы к нам в автобус села местный экскурсовод и приняла группу. Через микрорайоны «Чон-Арыка» нас привезли в горы, на турбазу «ХХ лет Киргизии». Там расселили по коттеджам, накормили вкусным обедом в местной столовой, а через час повезли на экскурсию обратно в город.

Городок был гораздо меньше Алма-Аты. При такой жаре, которая там стояла, поразило практически полное отсутствие автоматов с газводой на улицах. Фрунзенская экскурсоводша, однако, знала несколько точек, в которых поили, и наша пешая экскурсия по городку плавно протекала от киоска до киоска. А уже между посещениями палаток и автоматов нам показали домик, в котором родился и жил знаменитый командарм Михаил Фрунзе, над которым(!) аккуратно возвели современное здание музея из стекла и бетона, ну и прочие достопримечательности. Кто-то из тургруппы попросился на местную Выставку Достижений Народного Хозяйства, но экскурсовод сказала, что плановое посещение ВДНХ Киргизии стоит в маршрутах только тех тургрупп, которые не едут дальше на Иссык-Куль.

Вечером на турбазе было всë, что душе угодно: кому – бильярд, кому – настольный теннис, кому – кинофильм, а кому – и танцы. Народ веселился часов до трëх-четырëх ночи, поэтому рано утром никого не трогали. Для желающих – завтрак в восемь, обед в час, а в два часа дня подали автобус и всех желавших отвезли до вечера высоко в горы.

На третий день рано утром тот же автобус повëз нас дальше на Иссык-Куль. Ехали почти весь день, и в Чолпон-Ату попали лишь ближе к вечеру. Там нас расселили по частным домам. Этот заработок был одной из основных статей дохода местного населения – турбюро платило по рублю в сутки за каждого размещëнного туриста, и местные сдавали турфирме квартиры на всë лето, устраивая в двухкомнатной квартире жильë на пять-восемь человек, а в частном секторе достраивали к своим домам трëх-четырëхкомнатные летние пристройки, в которых тоже размещали по два-три человека (или семью) в комнате. Нам достался частный дом почти в центре Чолпон-Аты, мы прекрасно устроились, получили талоны на питание в местную столовую и зажили себе припеваючи.

А взрослые – и припиваючи. Отец с дядей Геной Емельянычем (царствие обоим небесное) приходили на пляж и, когда к обеду нажаривало за тридцать, залезали в воду священного Иссык-Куля и спускали на воду пенопластовый плот. На него они ставили бутылку чуйского портвешка, стаканы и нехитрую закусь. Посмотришь – торчат из воды две головы, а между ними качается на волнах такой столик – прикалывались все мужики, проходившие мимо них!

Турбюро нас, разумеется, не забывало. В какой-то день всю тургруппу посадили в автобус и повезли на экскурсию в Пржевальск. Нам сначала показали музей и могилу Николая Михайловича Пржевальского, который велел похоронить себя на самом берегу Иссык-Куля. Потом показали и сам город. Самым классным местом в таких городках были книжные магазины! Местные не особо интересовались и книгами вообще, и книгами на русском языке, в частности. В глубинах пыльных прилавков можно было откопать всë, что угодно – отец вынес из магазинчика десятка два самых разнообразных книг, от раритетной фантастики до технических справочников! Да и почти все в тургруппе – по столько же.

Постояв часок-другой на базарной площади Пржевальска, автобус повëз нас дальше, на горный курорт «Джеты-Огуз». Через полтора часа дорога привела нас в ущелье, окружëнное огромными красными скалами. Семь из них располагались «лесенкой» у самых домиков и дали название курорту («Семь скал»). Там нас угостили местной минералкой из источников, и ещë, где-то через час, мы уже ехали обратно. Непременным атрибутом таких автобусных путешествий являлся концерт, который тургруппа исполняла хором «а капелла» в честь водителя и экскурсовода. 32 глотки, взвизгивая на самых крутых ухабах, горланили в честь доблестного шофëра для начала непременную «А дорога серою лентою вьëтся…», а уже потом – кто какие песни знал… К вечеру нас вернули обратно в Чолпон-Ату.

Ещë через неделю всю тургруппу организованно погрузили в «Як-40» (впервые в него тогда сел), и мы вернулись домой в Алма-Ату.

Это была моя первая поездка на Иссык-Куль…

3. КОЛХОЗНАЯ ПРЕМИЯ

Он всë-таки настал – тот великий и праздничный день, в приход которого уже никто и не верил. Сто четыре студента, едва успевших поступить в Алма-Атинский Энергетический Институт, были отправлены в небольшой колхоз в закрытой погранзоне возле Нарынкола. На картошку, естественно. Холодным октябрьским утром 1981 года, когда лужицы уже затягиваются тонким ледком, вдруг оказалось, что вся картошка уже убрана и пора домой.

Неужели?!! Радостные крики студентов мигом разбудили всю округу, а сверху, из серых туч удивлëнно краешком выглянуло солнышко – посмотреть, кто это там так орëт. А толпа бесилась перед казармой, врубив на всю громкость пластинку с самым модным тогда шлягером Валерия Леонтьева «Танец протуберанцев».

Перемешивая жирную грязь со снегом, к бараку подкрались три междугородних автобуса. Отдельно приехало колхозное начальство. Преподаватели и бригадиры закрылись в столовой, и принялись подбивать бабки.

Мы с Сакеном шатались по казарме и под конец забрели в бывшую комнату преподавателей, где кроме них, жили ещë два повара, выбранных из числа студентов, и два местных мента, в чьи обязанности входило охранять то ли нас от погранзоны, то ли погранзону от нас. Преподаватели, целый месяц пытавшиеся организовать хоть какую-то производственную дисциплину, потускнели в наших глазах после того, как за печкой в их комнате мы нашли такое количество пустых бутылок, что и не пытались их считать. Наша «артподготовка» оказалась раза в два скромнее…

Ближе к обеду все деньги наконец-то пересчитали, раздали и объявили посадку по автобусам. Преподаватели уселись в «Жигули», принадлежавшие одному из них, и пристроились в хвост нашей колонны.

На кресле экскурсовода устроился повар Борода, справа у двери отхватили себе сиденье мы с Есемановым, сиденье сразу за водителем отвоевала себе поварская команда, дальше пристроилась наша бригада, а вторую половину автобуса заняли наши грузчики. Едва выехали из колхоза, как Борода развернулся на своëм кресле лицом к салону, вытащил бутылку водки, и, громко сказав: «Смотрите, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!», засосал махом полбутылки. Остаток он передал своему лучшему другу Юре Соколову, после чего отвернулся от нас обратно к лобовому стеклу – дальнейшее его не интересовало…

Кое-что с собой было и у нас. Накоротке посовещались и решили всю премию (120 советских рублей), выданную нам сверх зарплаты на бригаду, здесь же сообща и пропить. Столько же дали и грузчикам. Через полчаса наши автобусы пришли на пост ГАИ в Текесе, где собралось ещë пять автобусов с нашими студентами, бывшими в других колхозах. Народ вывалился на улицу, а тем временем «бугор» Витя собрал наши премиальные деньги и отнëс в «Жигули» преподавателям, чтобы они нас после выезда из погранзоны затарили.

Мы с Есемановым не зря прокатались весь колхоз верхом на комбайнах «ККУ-2А» – у нас было по огромной картошине (моя весила три с половиной кило и по размерам была больше булки хлеба–кирпича!), на которых нам оставило свои автографы на память почти по сотне новых друзей.

Колонна автобусов, в голове которой мигал огоньками разноцветный «ГАИшник», никуда особенно не торопилась и через пару часов подкатила к контрольно-пропускному пункту. Автобусы встали надолго, но никого не выпускали – шла проверка паспортов. И когда, наконец, наш автобус выехал за все шлагбаумы, впереди замаячили знакомые белые «Жигули». Мы остановились, Витька сбегал к машине и с огромным трудом выволок из неë битком набитый бумажный мешок из-под комбикормов. Его затащили в автобус и начали рассматривать содержимое. На каждого члена Витькиной бригады вышло по бутылке водки, пачке «Космоса», булке хлеба и банке рыбных консервов. Примерно так же затарились и грузчики.

Ехать предстояло ещë пять-шесть часов. Разложили по собственным коленям закуску и начали праздновать. Над сиденьями туда-сюда передавались полные и пустые стаканы и звучали горячие тосты. Дорога, неимоверно петляя, плавно спускалась меж красных скал. Колонна шла неровно, то растягиваясь, то сбиваясь почти в кучу, «ГАИшники» постоянно еë останавливали и тогда веселье перетекало на улицу.

Потихоньку стемнело настолько, что задняя лавка автобуса уже не могла играть в свою бесконечную «трыньку» и перебралась к нам, на узенькую площадку возле передней двери. Автобус болтало где-то в районе Чилика. Наш водитель, здоровенный уйгур лет сорока, был сам родом из этих мест и, проезжая мимо родных аулов, завëл рассказы о том, как он по молодости шугал весь свой родной колхоз. За общим увлекательным обсуждением его гладиаторских подвигов у нас очень быстро прошла последняя часть этой длинной дороги.

Автобус остановился на углу улиц Космонавтов и Сатпаева. Мы долго прощались и домой я попал только к девяти вечера. А там самым обидным оказалось полное отсутствие на кухне картошки и тогда мать отобрала у меня ту самую сувенирную картофелину, чтобы пожарить. Кожуру с автографами аккуратно срезали, а сама картофелина на сковородку вся не поместилась и оставшаяся треть еë, завëрнутая в пакет, ещë долго лежала в холодильнике…

4. БЕНЗОВОЗ И САМОЛËТ

Поняв на собственной шкуре, что такое «осенний» колхоз, в дальнейшем я прилагал максимум усилий, чтобы в него никогда больше не попасть. И успешно. На следующее лето (1982 года) я, Игорëк Кичигин и Сакен Есеманов оказались в «летнем» колхозе, вместе с лаборантами из разных кафедр и лабораторий нашего института.

Нам достался табаксовхоз «Гайрат», несколько километров выше Чилика. В местном сельпо имелась только «Сибирская» водка по 0,75 с винтом (между прочим, большая редкость по тем временам!), крепостью в шестьдесят градусов и аж по одиннадцать советских рублей за пузырь. Ну что же делать, привыкли и к этой…

Зарплату получали каждую неделю, по субботам с утра и после этого какая-то часть народа отваливала на выходные домой в Алма-Ату. Поскольку всех вместе не отпускали, в первый заезд на совете «бригады» решили послать домой меня. Утром получили в кассе что-то около червонца на рыло, купили две бутылки «Сибирской», скушали еë вместе с тремя нашими соратниками по бригаде, которые были из «Облбытрадиотехники», и пошли купаться на оросительный канал.

Домой я собрался только к пяти вечера. На джанашорвинском «ПАЗике» я скатился вниз, в Чилик, и тут оказалось, что последний автобус в Алма-Ату уже ушëл. Слоняться по абсолютно пустому зданию автостанции не было никакого смысла, и я выбрался на развилку алма-атинской дороги.

Здесь принялся голосовать, и очень быстро мне (одетому в форму студенческого строительного отряда) остановилась «Волга» с государственными номерами. В машине ехал какой-то местный комсомольский начальник и он решил подвезти меня на целую сотню километров, сразу до города.

Поехали. Шеф с водителем мило о чëм-то беседовали по-своему, по-казахски. Через пару километров на обочине дороги возникли двое молоденьких местных девчоночек, также голосовавших за развитие автотранспорта. Моим орлам они конечно же сразу понравились и девчата поместились на задней лавочке рядом со мной. Командир начал девчонкам что-то объяснять – я не понимал, что – и те хохотали до слëз. На 106-м километре до Алма-Аты машина свернула на площадку отдыха. Шеф вдруг куда-то резво умчался, но очень быстро вернулся и попросил меня пересесть в другую машину, которую он для меня поймал.

Другой машиной оказался бензовоз «ГАЗ-52» из Кегеня, за рулëм которого сидел скучный дед, скучный настолько, что поговорить с ним мне так толком и не удалось. Он поплëлся по трассе со скоростью в полтинник, а такая шестицилиндровка больше и не пойдëт. Время от времени я угощал его сигаретками «Кок-Тюбе» и старый, попыхивая дымом, затягивал себе под нос какую-то тягучую мелодию. Через полчаса нас обогнала та самая «Волга» и даже бибикнула на прощаньице. Уже полностью стемнело, когда дед подвëз меня к автовокзалу «Саяхат», никаких денег он с меня не взял и степенно растворился в сумерках…

Утром в понедельник я помчался обратно в колхоз. Бригадиру Омару и учëтчику Закиру я пообещал привезти из города такую игрушку, которую они до этого и в глаза не видели: дома у меня лежала коробочка с ещë не склеенной пластмассовой моделькой вертолëта «Ми-4» из знаменитой в советские времена серии пластмассовых моделей авиатехники, поставлявшихся фирмой «VEB Plastikart» из ГДР. Кроме этого, у меня на шифоньере пылился огромный «DC-8» в раскраске авиакомпании «KLM», я и его забрал с собой.

Я влез в чиликский автобус с сумкой, полной бутылок с портвейном «Талас» в одной руке и с огромным (почти метр длиной) ярко-голубым самолëтом – в другой. Наверное, абсолютно все пассажиры автобуса меня запомнили! Через два с половиной часа «Икарус» радостно чихнул стояночным тормозом у самой фешенебельной платформы чиликской автостанции. Тут всë было, как всегда: динамики над местным киоском звукозаписи надрывались самым крутым шлягером того лета – пугачëвскими «Старинными часами», а рядом тянуло дымком тридцатисемикопеечных шашлыков из баранины.

Я пронëсся мимо стоянок автобусов к кассам – местные, сидевшие на лавочках вдоль здания, как по команде, сделали равнение направо, а у меня за спиной тут же возникла стайка пацанят. Узнав, что ближайший джанашорвинский автобус будет только через три часа, я выбрался на развилку, где меня подобрал какой-то служебный «УАЗик»…

К гайратской казарме я подошëл с хвостом из всех колхозных пацанов, какие только мне по дороге встретились, а Закир с Омаром из-за этого самого самолëта чуть не подрались – чьим детям он достанется. После обеда они меня на работу не пустили – заставили склеивать и вертолëтик, а затем Закир принëс бутылку «Сибирской»…

Через пару недель, на оросительном канале, который шëл сразу за нашей казармой, я наткнулся на сиротливо торчавший из глины хвост от своего огромного голубого самолëта…

5. САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ПОЕЗД

Два студенческих строительных отряда – наш «Нейтрон» и «Эдельвейс» с другого факультета, в который каким-то образом затесался Игорëк Кичигин, выезжали на работу в одно и то же место – посëлочек Косколь Джезказганской губернии. Квартирьеров «Эдельвейса» собралось (вместе с Кичигиным) человек пять, а мы с Маликом ехали «на готовенькое» – наших там уже было человек восемь, но основная толпа ещë не успела сдать всю сессию и задерживалась. Мы все вместе взяли билеты в прицепной купейный вагон, шедший сразу до Джезказгана.

Пасмурным летним утром мы собрались у нашего вагона и тут вдруг возник налысо остриженный, слегка поддатый и как всегда деловой Тимурчик Нуржанов. Оказалось, что он в какой-то очередной раз смог обмануть военкомат и опять не попал в армию. Тимур принялся нас провожать, мы попили водочки прямо на перроне и пожелали ему поскорее отслужить.

Собравшись вместе в одном из наших двух купе, мы продолжили отмечать «на посошок», да так здорово, что к станции Чу у нас уже ничего не осталось. Нового здания вокзала там тогда ещë не было, зато посреди перрона стоял такой восьмигранный киоск, в котором продавался весь ассортимент спиртных напитков, выпускавшихся тогда в Казахстане и Киргизии. Стоял жуткий грохот и вся станция была в угарном дыму: на путях одновременно ревело десятка три двухсекционных и трëхсекционных тепловозов. Какая удивительная тишина и чистота настанет там через несколько лет, когда от этой станции во все три стороны пойдут электровозы!

Пока мы стояли в очереди к киоску, станционное радио – не то, которое объявляет отправления, а «громкая связь» для вагонников – вдруг простонало женским голосом: «Сцепщик Халилов, пройди в операторскую! – (пауза) – Сцепщик Халилов, пройди в операторскую! – (пауза) – Сцепщик Халилов, пройди в операторскую, я всë прощу!!!» Ну а мы, ухохотавшись, прикупили разных бутылëчков и поехали себе дальше…

Рассветало рано. Поезд нëсся по крутым поворотам мимо озера Балхаш. Ходили они тогда так быстро, что у нас со столиков попадали все бутылки – хорошо, что ни одна не разбилась. Я выбрался к открытому окошку и отсыхал на приятном ветерке. В Моинтах от нас отцепили вагон на Балхаш и мы стали последними. Начались электровозы – маленький локомотив «ВЛ60» побежал с нашим поездом дальше, на его крыше то и дело вспыхивали искорки, которые были хорошо видны в предрассветных сумерках.

В Жарыке нас отцепили и, когда остальной поезд растворился между красными огоньками светофоров, отогнали в тупичок. Весь народ уже поднялся, головушки трещали, и мы пошли по Жарыку – поискать какой-нибудь магазинчик. Вскоре мы наткнулись на столовую какого-то железнодорожного ОРСа. Там оказалось карагандинское пиво, но такое старое, что эту кислятину мы пить не смогли и вернулись на вокзал.

Наш вагон уже прицепили к новому поезду. Это и был самый маленький поезд из всех, что мне довелось к тому времени увидеть. 618-й пассажирский сообщением Балхаш-Джезказган состоял из «вагона-лавки», очень похожего на багажный, и трëх своих вагонов: купейного, плацкартного и межобластного. Пятым прицепили наш. В голове уже дребезжала «половинка» тепловоза-«луганки» с разбитым буферным фонарëм. Мы выкатились на скромную однопуточку без светофоров и неспешно покатили по Великой Казахской Степи.

После нескольких остановок мы приехали в Жана-Арку. Тепловоз, вëзший нас от Жарыка, отцепился и уехал вместе с вагоном-лавкой, а на его место через полчаса вернулась другая «половинка» тепловоза, чуть поновее, и с другим вагоном-лавкой. Мы покатили дальше.

Едва отъехав от станции, поезд стал останавливаться абсолютно у каждого степного домика. Местные его уже ждали, они сбегались к этому вагону-лавке и покупали себе всë: хлеб, бакалею, курево, водку, лук и другие овощи мешками, одежду… На одном из разъездов мужики, пыхтя, вытащили из магазина на колëсах оббитый деревяшками новенький мотоцикл без коляски – обрадованный покупатель успел купить и целый ящик водки, которой поделился с выгружавшими. Пойло в этом вагоне стоило ровно на рубль дороже своей обычной цены, но мы на самых больших станциях тоже приобщились к «выездной» торговле…

К девяти вечера наш поездик, обогнув огромное и совершенно мëртвое от слива отработанной воды с медных комбинатов озеро, спустился по кругу с холмов и въехал в Джезказган. На вокзале нас встретили пацаны, мы успели ещë разок сбегать в магазинный вагон, купить всего на праздничный ужин и пошли в контору вызвавшего нас ПКМК треста «Казсвязьстрой-2», которому нам предстояло оказывать помощь в строительстве новой телефонной линии.

Ярко-звëздной джезказганской ночью, под рëв огромнейших комаров, мы долго праздновали приезд и рассказывали свежие институтские новости…

6. ОГОНËК В СТЕПИ

Я тогда так и остался в ПКМК в Джезказгане, вместе с Водиком Баталовым, а вся прочая толпа благополучно уехала в Косколь. Остались позади наши купанья в озере на краю джезказганских микрорайонов, водочка, выпитая в компании случайно залетевших в город механиков железнодорожной рефрижераторной секции, танцы на танцплощадке в скверике недалеко от центра города, несметное количество банок «Кильки с овощами» из магазина вокзального ОРСа и обеды в диетической столовой на углу бульвара Космонавтов, недалеко от местной достопримечательности – панельной пятиэтажной «хрущобы», стянутой вокруг всего здания по всем этажам металлическими стяжками, чтобы не рассыпалась… Остались позади несметные кучи брëвен и бетонных пасынков, которые мы грузили в штабели во дворе ПКМК и затем отправляли на линию…

Через месяц нам прислали замену.

Рано утром на «КамАЗе» с прицепом приехал Валера Рон (по прозвищу «Борода») – мы уже знали в лицо почти всех дальнобойщиков со всех близлежащих автокомбинатов, так как в день отправляли по четыре-пять машин. На этот «КамАЗ» мы погрузили 40 бетонных пасынков и добавили в прицеп 30 брëвен. Наскоро собрали свои шмотки и устроились в кабине. Борода привëз нас к себе домой, в частный сектор на окраине Джезказгана.

Было 12 дня, Валера ушëл спать, а нам с Баталовым быстро надоело крутиться в кабине, мы закрыли машину и поехали в город – в любимую столовую на Космонавтов. На обратном пути мы взяли продуктов, две бутылки водки и вернулись к Валере.

В восемь вечера, по холодку, Борода тронулся в путь. Машина вышла из города в сторону города Никольского (теперь – Сатпаев) и понеслась по широкой автостраде. Водик сидел у открытого окошка, я уместился между ним и Бородой, и мы мило беседовали. Солнышко тем временем уже зашло, дорога петляла меж небольших сопочек и вдруг каким-то шестым чувством Валера почувствовал, что спустило какое-то колесо. Вышли, посмотрели все колëса, и действительно, один из внутренних баллонов под кузовом оказался пробит.

Все гайки наконец-то закручены, домкрат смачным дальнобойщицким жестом закинут под сиденье и мы снова на трассе. Покрутившись по абсолютно тëмным улицам райцентра Улытау, мы нашли колонку с водой и поехали дальше. За райцентром асфальт кончался и дальше в сторону Аркалыка шëл щебëночный грейдер с ямами, но оборудованный, где положено, дорожными знаками и указателями.

Мы с Водиком принялись пить водку, а чтобы Бороде не было обидно, вторую бутылку положили ему в бардачок – на потом. Мы уже начали горланить песни, когда из темноты выплыл потëртый указатель «Косколь 8». Свернув вправо, мы оказались на ещë более разбитой грунтовой дороге и ехали по ней, неведомо куда, пока, наконец, не увидели вдалеке одиноко горевший огонëк. Валера давно съехал с дороги и пëр прямо по степи рядом с нею – так даже было ровнее – и, в конце концов, довернул и поехал прямо на огонëк. Так мы в третьем часу ночи оказались у столовой нашего стройотряда, на крыше которой светила лампочка, прибитая к высокой палке. Оказалось, что еë и сделали специально для транзитных водителей, предпочитавших ездить по ночам.

Бригада девчонок под командованием нашего шеф-повара Пашки Кима пекла в формочках самодельный хлеб, нас накормили свежеварëной сайгачатиной и отправили спать. А на следующее утро начались стройотрядовские будни…

7. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КЕНТ

От ПКМК-6 нашему стройотряду прикомандировали несколько автомашин. Это была, в первую очередь, буровая установка на машине «ГАЗ-66», водителем которой был непревзойдëнный мастер своего дела, один из самых лучших и крутых мужиков в конторе Владимир Зыбайло. Для всяких перевозок у нас была ещë одна машина «ГАЗ-66» с будкой «Почта», рулил на которой Вова – мужик лет сорока с простой рязанской ряхой, но на самом деле не русский, а какой-то малочисленной северокавказской национальности, название которой я уже затрудняюсь теперь вспомнить. Вова постоянно вспоминал фразу из фильма «Баламут»: «Меня зовут Ма-а-аксут!» и мы все прикалывались. Ещë у нас был до неприличия новенький (21 тысяча на счëтчике) «ЗиЛ-130», водила которого был худ, как швабра, с кожей какого-то бледно-зелëного цвета и огромной густопсовой бородишшей. Мы прилепили ему кликуху «Христосик».

Последним приехал на «ГАЗ-53» с пассажирской будкой Витька Халюков, недавно дембельнувшийся из армии и потому бывший ничуть не старше нас самих. Все водители жили в отдельной комнате, но Витя сдружился с нашими «квартирьерами» настолько, что перебрался жить к ним. Сам себя Халюков называл «центральный кент», причëм очень любил, чтобы его и все остальные называли так же. От счастья Витя всегда напевал песенку из «Свадьбы в Малиновке»:

«На морском песочке я Марусю встретил,

В розовых чулочках, талия в корсете…»

Командир стройотряда Алим Тохтахунов велел мне нарисовать на бумаге эмблемы стройотряда и налепить на лобовые стëкла каждой машины, как того требовало зональное командование стройотрядами. Я нашëл обëрточную бумагу, чëрную и красную гуашь и намалевал пять эмблем в виде тех же стройотрядовских значков. Всем водилам это было до фени, но Халюков аккуратно наклеил эмблемку на лобовик и любовался ею.

За это Витя стал учить меня водить машину. Дело в том, что питьевую воду в 35-литровых флягах возили за 4 километра из родника. Рядом было озеро, но брать из него воду и купаться нам категорически запретили. Всë дело в том, что в этом месте раньше был военный полигон, куда падали куски ракет, самолëтов и прочего аэрокосмического мусора. Потом это дело прекратили, переждали несколько лет и, когда уровень химических и радиоактивных заражений упал до нормального, там начали строить совхоз «Терсаккан», куда мы и тянули теперь связь. Куски печатных плат от блоков управления бывших ступеней ракет, утыканные разными радиодетальками, валялись почти везде. Местные жители сподобились «утилизировать» бывшие фюзеляжи ракет и самолëтов, ставя эту алюминиевую «трубу» боком на землю, а затем обкладывая еë со всех сторон глиняным саманом – теплоизоляция на зиму! Оставалось только приделать какие-нибудь двери, вырезанные из тех же кусков дюраля – получалась вполне приличная кошара для овец!

Ну и приспособился я со временем – стою, бывает, дежурным по кухне, а Халюков режется в карты с водилами. Ему некогда, и он мне ключи: «Сам и езжай!» Под залпами тяжëлой артиллерии бабских приколов затаскиваю в будку все четыре фляги и на родничок…

А ещë центральному кенту нравилось ездить за сайгаками. Всë дело в том, что вообще-то терсакканское совхозное начальство по договору обязалось снабжать стройотряд мясом и молоком. Молока мы так ни разу и не дождались: покупали литровыми и поллитровыми баночками у местных – каждый сам себе, а когда совхозные орлы привезли нам половину туши коровы, которая уже начала гнить, мы их послали и стали охотиться на сайгаков.

А как охотиться, если ни ружей, ни разрешений?!! Но это нас не остановило – далеко за Терсакканом, километрах в 80-90 от Косколя, было место, где постоянно паслись эти антилопы – его даже назвали «сайгодромом»! Мужики брали бортовой «КамАЗ», за руль которого чаще всего садился Витя, а не тот водитель, чья была эта машина (тот был больше по части выпить и поспать), на кузов – десятка два бетонных пасынков для мягкости хода и вперëд! Машина залетала в сайгачью лощину, которая была почти абсолютно круглая, диаметром километра три. При появлении грузовика сайгаки – тупейшие животные! – срывались всем стадом с места (скорость – под 90!) и бежали обязательно наперерез автомобилю. Вите нужно было просто прикинуть траекторию и со всего размаху врезаться в стадо. Разумеется, двое-трое антилоп оказывались под колëсами. Их тут же разделывали и везли в Косколь. Вот так стройотряду пришлось снабжать себя мясом! Свежее сайгачье мясо кореец выдерживал в слабеньком растворе уксуса и оно становилось более или менее вкусным. Проверяющие из санэпидстанции после терсакканской коровы уже закрывали на это глаза…

Надвигался День Строителя, и все стройотряды, пасшиеся вокруг Джезказгана, должны были собраться на слëт в Улытау. Вечером в пятницу поехали и мы. Командиры поехали отдельно – кто на чëм, туда же пошли наш «ЗиЛ» и «КамАЗ», а вся основная толпа уместилась в будке «ГАЗ-53» и центральный кент на полной скорости понëсся в райцентр. В будке было жарко и пыльно, но толпа орала песни под гитару, а Витьке периодически кричали через окошко: «Дусту давай!!!»

Ещë засветло прикатили в Улытау, всю ночь танцевали-веселились, а утром стали давать концерты агитбригад. К вечеру командир Алим исхитрился перетащить комсомольских начальников к нам. Сев в отдельный кружок, они принялись квасить, но вскоре снова прискакал шеф и срочно попросил найти ещë баллонов для костра. Христосик уже был в ауте, поэтому в «ЗиЛ» забрался хоть и поддатый, но ещë живой центральный кент. В напарники он потащил за собой меня.

Стройотряды разместились на родничках в нескольких берëзовых рощицах километрах в трëх от посëлка, и мы спустились по глинистой дороге на его спящие улицы. Халюков еле успевал крутить баранку вправо-влево, и наша машина, тихо урча, долго петляла по тëмным переулочкам, пока мы не увидели, наконец, несколько старых покрышек от «Беларуси». Подъехали к ним и парочку закатили к себе на кузов. Витя выехал из посëлка и тут – чëрт его знает, где он взялся в два часа ночи! – за нами увязался «Жигуль» ГАИ. Центральный кент сидел не в своей машине, да ещë и выпивши, конечно же он останавливаться не пожелал.

Мы дëрнули под сотню по трассе на Джезказган, но через пять километров свернули на грунтовку и помчались к своим холмам. На дороге попалась огромная ямища, прокладывали какие-то трубы – Витя перелетел, как будто еë и не было! Но «ГАИшники» на легковой машинке повторить этот трюк не решились. Только мы сбавили скорость, как страшный удар по крыше машины испугал нас настолько, что мы на всей скорости без всякой дороги понеслись к лагерю.

Покрышки кинули в уже догоравший костëр, начальство из обкома комсомола тем временем перебралось поближе к общему костру – к девочкам. Мы рассказали, что с нами произошло, но отцы-командиры нас быстро успокоили тем, что обком от ГАИ нас отмажет. Потом Витька завëл свою «будку» и поставил с зажжëнными фарами перед «ЗиЛом». Оказалось, что поднятыми вентиляционными лючками на крыше кабины мы зацепились за самый нижний провод телеграфной линии и оборвали его: метров 40 проволоки с изолятором на одном конце волочилось за машиной. Провод аккуратно смотали и в темноте где-то выкинули.

Ночной круиз потом вспоминали долго, что доставляло радостную гордость центральному кенту Вите…

8. ДЯДЕНЬКИ, ПОМОГИТЕ!

Рано утром в расположение стройотряда вкатил «ПКМКовский» трактор «Т-150к», притащивший два прицепа, полных столбов и пасынков. Тракторист Колян, пока ещë весь стройотряд не проснулся, разбудил остальных водителей и они съели несколько бутылок привезëнного им из Джезказгана портвейна. Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро – угоститься успели и отцы-командиры.

На утренней линейке «бугру» Витьке Гребенникову и мне велели раскидать по трассе Колькин груз. Едва мычавший тракторист разрешил нам делать с этим трактором всë, что угодно, и упал.

Витя, всë своë золотое детство проведший в тихой талдыкурганской деревеньке, в тракторах разбирался. «Т-150к», оставленный включëнным ещë с утра, что-то урчал себе под нос. Из цистерны, стоявшей в самом центре Косколя, мы натаскали вëдрами соляру, залили полный бак и поехали на трассу. Кресла водителя и пассажира почему-то были устроены абсолютно по-разному: Гребенюк подпрыгивал на амортизаторах почти до потолка, а я спокойно сидел рядом и покуривал «Астрочку». Витька завидовал мне – его укачивало. Я завидовал Витьке – мне хотелось самому порулить…

До трассы ехали долго – по дороге на нас сначала налетел шквал военных вертолëтов, а потом и целый гурт армейских «УАЗиков». Разные майоры-полковники долго выясняли, кто мы такие и зачем вообще тут ездим. Оказалось, что доблестный Военно-Промышленный Комплекс СССР усиленно разыскивал ухнувший рано утром почти на наши головы спускаемый аппарат какого-то беспилотного и, разумеется, строго секретного космического корабля.

В облаву, в конце концов, попались и зыбайловская «бурилка», и центральный кент с экипажем бурильщиков в будке. Нас отпустили только тогда, когда в организованную по всем военным правилам засаду попалась машина с не совсем трезвыми командирами и нашего отряда, и соседнего «Эдельвейса». Космический корабль к тому времени тоже нашли и огромный чëрный лохматый шар провезли на «КрАЗе-даймоне» мимо нас.

Все арестованные машины разъехались, и мы с Витькой снова остались одни. Потихоньку раскидав вдоль колышков брëвна и бетонные пасынки, мы остановились пообедать. Гребенников захотел заглушить бедный трактор. Я, как ни отговаривал его от столь опрометчивого шага, так и не отговорил. Витя потянул за какой-то тросик и на нас, как обухом по голове, свалилась оглушающая тишина. В траве зазвенели кузнечики, раздался шелест ветерка, а мы принялись уплетать выданный нам на «сухпай» огромный кусок варëной сайгачатины…

Хорошего помаленьку и Гребенников принялся заводить трактор обратно. Стартëр долго крутился, но ничего не происходило, лишь из выхлопной трубы изредка вылетали клочки серого дыма. Витька излазил весь мотор, который мы еле-еле открыли. Не найдя там ничего «криминального», он снова продолжал крутить стартëр, но бесполезно…

До Терсаккана мы не доехали километров 12 – далековато! – а наши пацаны стояли на трассе где-то на столько же километров позади. А вокруг колосился уже созревший урожай третьего, «решающего», года очередной Пятилетки. Пшеничка, в отличие от той, которую нам показывали по телевизору, едва доходила высотой до моих колен, да и то не везде. «Битва за урожай» (любимый сюжет советской телевизионной программы «Время») развернулась километрах в полутора от нас, а чуть поодаль виднелся полевой стан. Мы отправились туда.

Между тремя-четырьмя сломанными комбайнами уныло бродили помятые мужики, матерясь, что устроят забастовку, если им не привезут врача. Оказалось, что они все были из Жана-Арки (ночь на поезде), и все израненные: у одного почерневшими бинтами была перевязана нога, у второго – щека и так далее. Механизаторы честно признались, что в трактор типа «Т-150к» никогда не залезали, однако (степной закон!) почти все поехали на своëм «ЗиЛу» посмотреть, что у нас случилось.

Подъехали к нашей лайбе, один сразу залез в движок, двое других осматривали его снизу, мужики перекидывались с моим «бугром» непонятными мне «автомобильными» фразами. В конце концов они залили бензин в бачок «пускача», проверили его свечку, запустили этот движок и полностью прокрутили основной двигатель, пока тот не завëлся. Мы ещë постояли, обсудили нюансы и уборки зерна, и установки столбов, а потом комбайнëры уехали.

Витька настелил сена в уже пустой первый прицеп и улëгся там спать, а я залез в кабину, включил транспортный ход и тихонечко, не больше, чем на второй скорости, приполз обратно в Косколь.

Велико же было удивление продравшего шары Коляна, который считал, что «пускач» у него вообще не работает! Он заводил лайбу, крутя стартëр до посинения, чего мы делать просто не рискнули. Водилы хотели нам налить, но я умотался настолько, что упал спать и без этого.

Ночью мне снилось, что я завожу трактор…

9. НА ПОСОШОК!

Наша стройка официально кончилась 1 октября, когда все четыре провода телефонной линии оказались привязаны за изоляторы терсакканского анкера. 5 октября Алим собрал 11 человек и стал отправлять домой. Утром мы собрали шмотки и Максут подогнал свою почтовую будку. Попрощавшись с теми, кто ещë оставался, мы забрались в машину и вдоль свежепостроенной нами линии поехали в Джезказган. Алим сел в кабину, а мы настелили матрасов внутри будки и улеглись.

А Великая Казахская Степь не хотела нас от себя отпускать – поболтавшись около часа и ещë не доехав до Косколя, машина вдруг сломалась. Часа полтора мы бродили вокруг неë, а Максут ковырялся в моторе. Консилиум наших водил, стоявших рядышком, наконец-то установил причину поломки и мы поехали дальше. Дорога шла муторная: машину кидало то вправо, то влево до самого аркалыкского грейдера, где потом стало полегче.

В Улытау уже моросил мелкий дождик. Там ещë оставалась какая-то часть стройотряда нашего же института. Алим велел делать промежуточную посадку.

Нас накормили обедом.

Через час поехали дальше. Начался асфальт и Максут выжал из этого «ГАЗа» всë. Огибая тайными тропами посты ГАИ (людей в такой будке возить не разрешалось), Максут проник в Никольский, где надолго встал в каком-то микрорайоне. Мы из будки не высовывались. Когда он вернулся, они о чëм-то посовещались с Алимом и, опять партизанскими тропами, наконец-то въехали в Джезказган.

В знакомом актовом зале конторы ПКМК мы устроились ночевать. Откуда-то вдруг взялось несколько бутылок кофейного и лимонного ликëра, и мы принялись пить этот сироп…

На следующий день я поехал провожать в Актюбинск Нурутдинова. Нового здания аэропорта тогда ещë не было и весь народ крутился на первом этаже служебной пятиэтажки. Малик улетел на «подсаде» таким «трамвайным» рейсом, от которого теперь могут остаться лишь воспоминания: самолëт «Ту-134» шëл из Томска в Кишинëв с пятью (!) промежуточными посадками, из которых Джезказган был третьей, а Актюбинск – четвëртой. Так значилось в расписании.

Малик улетел на свой Дикий Запад, а я вернулся в контору. Велико же было моë удивление, когда я увидел, что комната абсолютно пуста: ни толпы, ни шмоток, в том числе и моих. А на столе лежала записочка со схемой, в которой было сказано, что весь народ Зыбайло увëз к себе домой и меня ждут уже там.

Минут через сорок я оказался в совершенно незнакомом мне районе города. Меня втащили в квартиру, когда веселье было в самом разгаре. Толпа горланила весь стройотрядовско-агитбригадовский репертуар, а панельная пятиэтажка легонько подпрыгивала в такт лихой песне…

На следующий день был праздник – день Конституции СССР. Рано утром отвалили Юрик Сидорчук – на автобусе в Темиртау и Витька Гребенников – на самолëте в Талды-Курган. Наш рейс на Алма-Ату улетал вечером.

Часа в четыре дня Максут подогнал почтовую будку. Приехали в аэропорт, прошли регистрацию и подошли обратно к машине. Зыбайло, Максут и задерживавшийся в Джезказгане Тохтахунов достали из необъятной кошмы несколько бутылок водочки, предложив выпить «на посошок». Кто ж откажется?!! Мы заперлись в будке, наговорили друг другу самых сердечных тостов, нахохотались в усласть, а когда вылезли, оказалось, что почти все пассажиры уже сидят в самолëте, а посадчицы аэропорта с матюками нас везде ищут – семеро зарегистрированных пассажиров бесследно исчезли – не шутка!!! Нас подвезли к самолëту отдельным автобусом.

Все наши места оказались в первом салоне. Лайнер «Ту-154» не спеша проехался по лëтному полю и взлетел. Качнувшись на лихом вираже, из иллюминатора исчезли огоньки Джезказгана. Студенческое лето кончилось…

10. УЛИЦА ХМЕЛЬНИЦКОГО

Самолëт летел между несколькими полосами бесконечно тянувшихся в ярко-голубом небе белых облаков. Я долго не мог сообразить, что же это за облака такие, пока не увидел летевший нам наперерез на ещë большей высоте «Ту-134». Самолëт тянул за собой длинный белый хвост – да это такие же инверсионные следы пролетевших здесь незадолго до нас других самолëтов!!!

В тот же вечер, когда я прилетел из стройотряда и отмылся от джезказганской грязи, родители сказали мне, что в Алма-Ате успел побывать дед и хотел утащить меня на пару недель к себе на Украину. Но он, не дождавшись меня, уехал обратно, а меня решили отправить вдогонку.

На следующее утро мой папочка на пару с Малковым вооружились корочками «Госэнергонадзора», дававшими определëнные льготы в бесконечных тогда очередях у авиакасс, и пошли брать мне назавтра билет в Киев. Судя по всему, большую часть времени они провели не в самом тогдашнем Агентстве Аэрофлота (первый этаж восьмиэтажки по улице Маметовой, между Коммунистическим проспектом и улицей Мира), а в расположенном в одном с ним здании кафе, настоящее название которого вряд ли кто-то знал, потому что народ именовал сие заведение «Крылышки». В оном предприятии общепита наливали, и вот эти орлы вернулись назад очень весëлые – надо же, билет взяли! Мне только и осталось, что сбегать к друзьям, чтобы взять в дорогу чей-нибудь фотоаппарат (мой «Зенит-Е» мне привезли из стройотряда позже). Обидно было бы податься в круиз по Европе и не снять там ни одного слайда…

Билет у меня был «с открытой датой» и сразу до Кировограда, но рейс от Киева не был в него вписан. У «Аэрофлота» тогда существовали специальные тарифы – скидки в случае полëтов с пересадками. Так, например, билет Алма-Ата – Киев стоил 74 рубля, Киев – Кировоград – 10 рублей, а Алма-Ата – Кировоград – 78 рублей (не 84!). Неважно, каким маршрутом летишь. Алма-Ата – Москва 62 рубля, Москва – Кировоград – 22 рубля, в сумме тоже 84, но выписывали тоже за 78. Эти скидки непонятным образом потом исчезли, когда ввели систему компьютерной продажи авиабилетов «Сирена-2»…

И вот, на следующее утро… Самолëт летел между несколькими полосами бесконечно тянувшихся в ярко-голубом небе белых облаков. Поболтавшись в небе около трëх часов, он клюнул носом вниз и вскоре в иллюминаторе замелькали аккуратные домики. Пилоты сделали крутейший вираж, и под нами оказался местный вокзал, с которого в этот момент отходила зелëненькая электричка. Лайнер шëл так низко, что даже я со своим паршивым зрением уже различал лица людей в еë окошках. Довернув ещë раз, самолëт приземлился в Минеральных Водах.

На залитом солнцем лëтном поле рядом с нашим самолëтом оказался «Ил-86», который я до этого видел только на картинках. Каким крохотным показался мне рядом с ним наш самолëтик… Нас выпустили погулять по аэропорту, и я стал рассматривать со второго этажа «баклажаны», которых стояло на аэродроме целых три.

Я чуть не опоздал на продолжение своего рейса – ещë не знал тогда, сколько стоят самолëты на промежуточной посадке! Услышав объявление по радио, я помчался искать 18-ю секцию досмотра и, когда почти через полчаса еë всë-таки нашëл, все «транзитные» давным-давно были там, а мне опять досталось от «посадчиц». Как два дня назад в Джезказгане… Меня первым впустили во 2-й салон и разрешили занять любое место. Я выбрал опять у окна…

Стена здания аэропорта в Борисполе так сильно наклонялась наружу, что я стоял, покуривая сигаретку, прямо под нею и удивлялся – как же она не падает? Предстояло в самые короткие сроки разобраться в местном транспорте – отец, провожая меня, сказал, что из Борисполя в другой киевский аэропорт, Жуляны, ходит маршрутка. А мать сказала, что если в течение трëх часов по прилëту не отметить билет у диспетчеров по транзиту, то он пропадëт.

Возле меня немедленно нарисовался какой-то таксист – вот у кого нюх на лохов! – и начал уговаривать ехать именно с ним в Жуляны. Мол, типа того, что он сам там живëт рядом, что по телевизору скоро какой-то футбол, и он хочет заехать домой – посмотреть этот матч, короче, понëс всякую лабуду. Тут-то он и пролетел: футболом я никогда не интересовался, где он там живëт, мне тоже было фиолетово, и я просто спросил:

– Сколько?

– Червонец!

В кармане нищего студента было всего-навсего 11 рублей, поэтому я так не играл.

Касса по продаже билетиков на фирменный автобус-экспресс «Полëт» находилась рядом. Я купил билетик и спросил у кассирши, где пересесть с этого автобуса на Жуляны. Мадам отобрала у меня билетик за 70 копеек и выбила другой – за рубль-десять, а потом показала, где останавливается та самая маршрутка. Чуть правее остановки автобусов, у абсолютно безымянного фонарного столба стояло человека четыре. Никаких тебе табличек, ничего… Вскоре подъехал не менее безымянный «РАФик» и мне досталось самое переднее место.

Водителем маршрутки оказался совсем молоденький паренëк, мой ровесник, который был одет в форменную одежду! В Алма-Ате никто из таксистов форменной одежды не носил. К центру Киева я остался в этом «РАФике» абсолютно один, и парнишка изменил маршрут, чтобы показать мне больше местных достопримечательностей! Правда, говорил он на украинском и я мало что понял, но просто этот очень певучий язык, да ещë такой «видеоряд» за окном – по Киеву-то я ехал впервые и просто ошалел… Ну да, проторчать три месяца на бескрайних просторах Великой Казахской Степи и вдруг меньше, чем за трое суток, оказаться (через Алма-Ату!) в одном из самых огромных городов Европы…

В Жулянах я сразу же понëсся к диспетчерам по транзиту, но рейс в билет мне вписали только на следующий вечер. В этот день на Кировоград было ещë три рейса, и нет бы дураку постоять «на подсаде», но я тогда ещë не знал, как это делается! Деваться было некуда и я достал «аварийную карточку», где отец написал адрес и телефон своего самого лучшего друга дяди Лëни (они оба учились в киевском Политехе, а потом вместе попали по распределению в Новосибирск). У меня ещë была с собой огромная карта города с указанием всех городских маршрутов. Из аэропорта ходил один-единственный троллейбус девятого маршрута, я на нëм и поехал.

Старенькая трëхдверная «Шкода-9» катила себе по городу. Над моей головой был огромный динамик, который на редкость громко, причëм правильным дикторским голосом (экзотика, в Алма-Ате магнитофонов в транспорте тогда ещë не было!) объявлял остановки: «Будьте обэрэжны, двери зачиняються, наступна зупынка…» – и далее следовало название какой-нибудь улицы. Водитель лихо проезжал перекрëстки – под каждым киевским светофором было специальное табло, где при зелëном сигнале вдруг начинали мигать цифры 9, 8, 7, 6… – и до нуля, тогда уже зажигался жëлтый. И шофëр уже прикидывал – успевает он проехать или нет…

Ехал я уже не той дорогой, что на маршрутке, и, когда динамик проорал: «Площадь Победы», решил выйти – площадь-то проще по карте найти! И вправду нашëл! А тот огромный и пустой серый дом, возле которого я остановился, оказался закрытым по случаю выходных универмагом «Украина». К тому крестику, который папочка мне нарисовал на карте (как потом оказалось, нарисовал не совсем правильно), я стал намного ближе. Прикинув дальнейшие маршруты, я увидел, что мне нужен сначала 1-й трамвай, а потом 27-й или 35-й. И, когда завернул за угол универмага, то сразу же нашëл рельсы и остановку.

Тут раздался жуткий грохот – по стрелке прибывал трëхвагонный фирменный скорый, разрекламированный по телевизору знаменитый киевский «швыдкийсный» (скоростной) трамвай – та самая «единица». Я забрался в самый последний вагон и начал считать отвороты трамвайных рельсов. По карте, после третьего я должен был сойти. Но в центре города троллейбусные провода висели на каждой второй улице, а трамвайные рельсы лежали на каждой третьей! Насчитав уже пять или шесть рельсовых развилок, я, хоть и не услышал по магнитофону название той улицы, которую приметил, всë же решил сойти.

Приметив табличку «Вулиця Саксаганьского», я внюхался в карту и оказалось, что пару остановок не доехал. Пошëл дальше пешком и вскоре добрался до того места, которое заранее приметил – в центре булыжной площади стоял одинокий дом, вокруг которого шли трамвайные рельсы. Несмотря на 10 вечера выходного дня трамваи ходили, как у нас в час пик! Из-за угла и вправду вылетел 27-й трамвайчик. Посмотрев, где он остановится, я пошëл в ту сторону. Попетляв по площади, как испуганный заяц, двойная «Татра» уехала не очень далеко, и тогда я разглядел в темноте павильончик остановки.

Следующий трамвай этого маршрута прилетел минуты через три. Я забрался в абсолютно пустой второй вагон и понëсся дальше. Отчаянно визжа на виражах кривых переулков, вагон вылетел на мост Патона, прогромыхал по нему и остановился на другой стороне речки. Вылез и огляделся – на огромном ярко освещëнном проспекте, по которому, как оказалось, я сегодня уже разок проезжал, было очень много и людей и машин. Крестик на карте-то вот, совсем рядом! И тогда я начал останавливать всех подряд и спрашивать, где же она, улица Хмельницкого?

Язык, говорят, до Киева доведëт! А по Киеву?!! Число людей, не знавших, где она, эта самая улица, уже перевалило за десяток, когда мне наконец попался мужик, который жил на этой улице сам!!! Какими-то дворами он вывел меня на место, а сам куда-то исчез. Табличка на стене – точно – Хмельницкого. Но теперь же надо было дом найти! И тут ко мне подвалила толпа местных ухарей старшего школьного возраста, ну и, как это всегда и бывает, ребятишки попросили закурить. Меня спасло то, что на улице горели все фонарики и, когда я достал пачку наших фирменных «Казахстанских» (а в советские времена они были лучше всякой современной «иностранщины», весь Союз их из Алма-Аты таскал), эти орëлики сильно удивились и, поняв, насколько далеко я от родного дома уехал, объяснили мне нумерацию здешних домов!

Дядя Лëня быстренько упоил меня местной горилкой и я упал. Алма-Атинского времени-то уже было далеко за полночь! А на следующий вечер я теми же трамваями и троллейбусами приехал в Жуляны и сел в самолëт.

Моим соседом оказался симпатичный мужичок в наручниках, который всю дорогу рассказывал мне о сочинских курортах, а ментяра, его сопровождавший, заигрывал с бортпроводницей на двух соседних сиденьях. Через час я был в Кировограде. И когда 120-й автобус, пролетев все повороты дороги внутри крепости, остановился на светофоре перед улицей Яновского, я уже и не верил, что доехал…

11. НА ДИКОМ БРЕГЕ ИРТЫША…

Сгибаясь под тяжестью собственной сумки, Дима Колесников ввалился в комнату экибастузской общаги. Общежитие номер 6-А находилось в 19-м микрорайоне и принадлежало местному филиалу павлодарского треста «Электросредазмонтаж». Мы поселились втроëм – я, Кичигин и Димон. Колесников тут же стал выгружать из своей сумки всë, что он там привëз. Кроме трëх тонн самых разных инструментов, он выволок на свет малëхонький игрушечный телевизорик. При этом оказалось, что он не работает – по дороге отчего-то треснул стеклянный сосочек в задней части кинескопчика и телевизор накрылся…

Нам стало жалко и Димона, и телевизор. Поэтому мы все вместе в первое же воскресенье отправились с этим телевизором в областной центр. Вообще-то билеты из Экибастуза в Павлодар были жутким дефицитом, но в то ранее воскресное утро нам повезло – на автовокзале случайно оказался дополнительный автобус, снятый с какого-то обычного городского маршрута. И хотя нам досталось самое горячее заднее сиденье, при не меньшей жаре на улице – что же делать – поехали…

В Павлодаре я был последний раз с мамкой аж десять лет назад, но ещë что-то в этом городе помнил. Хотя, конечно, он сильно изменился. Первое же телеателье мы нашли прямо рядом с вокзалом. Но таких маленьких запасных кинескопчиков не оказалось ни за какие деньги. Мы обошли ещë три подобных заведения – с тем же результатом. Рынок, барахолка – короче, всë оказалось бесполезно…

Жара стояла под сорок, поэтому наши блукания по Павлодару подошли к своему логическому завершению на городском пляже. У самого берега, прямо посреди речки, болтался небольшой катерок, который возил всех желающих на другой берег. Кабина у кораблика была ближе к хвосту, или, как там у них называется, у мореманов, к корме. Всю переднюю часть занимал огромный «кузов», стальной снаружи и деревянный внутри. В этот кузов вмещалось с полсотни человек. Один из двух речников подавал с носа катерка трап и продавал на входе билетики – по три копейки, как в трамвае! – а второй стоял в кабине и крутил баранку. Народ разместился в кузове, командир сказал что-то в микрофон диспетчеру, дал свисток и мы поплыли. Не прошло и пяти минут, как мы выходили на другом берегу.

Пройдя по берегу мимо загорающей толпы, мы нашли местечко побезлюдней и расположились отдыхать. Напротив нас, на другом берегу стояли жилые многоэтажки, а по мутной жëлтой воде речки плавали туда-сюда буксирные теплоходы. Отбросив в сторону сумку с телевизором, на диком бреге Иртыша сидел, объятый думой, крайне угрюмый Колесников, сэр Кичигин нежился на песочке, а я большей частью торчал в прохладной воде.

Нам это надоело часам к шести вечера. Вернувшись на знакомом катерочке обратно на «жилой» берег, пошли снова гулять по городу и где-то за «ЦУМом» набрели на кафе, где за бешеные по тем временам деньги, что-то по трояку с лишним, наелись мясо-овощного рагу в горшочках.

Скитания наши в тот день кончились на железнодорожном вокзале, где мы взяли общие билеты в какой-то проходящий сибирский поезд. Эти поезда всегда отличались редкостной древностью вцепленных в них вагонов – не составил исключения и наш. Вагон был плацкартный, но полки у него были деревянно-ребристые, как в электричке. Ни одного люминесцентного светильника, форточки окон открывались внутрь, перегибаясь. Я специально заглянул в пространстве между вагонами на табличку: «СССР… Совнархоз… 1957 год!» А чуть ниже трафаретик: «Кап. ремонт ЛВЧД Минск» два месяца назад… На пахнувшей свежим мебельным лаком деревянной полке мы и вернулись обратно.

Позже Димон нашëл в общаге большой неисправный чëрно-белый телевизор, им с Игорьком Кичигиным удалось его починить, и на блëклом экране его вскоре состоялась премьера самого крутейшего сериала того года – «ТАСС уполномочен заявить»…

12. ДЖАСЫБАЙСКАЯ СКАЗКА

Об озере Джасыбай я впервые услышал от Серëги Балакирева и Лëхи Гриднева, которые уже успели там побывать. Гриднев даже показал какие-то слайды с видами Баян-Аула.

Слайды впечатляли…

От Экибастуза до Баян-Аула было больше сотни километров, но каждые выходные толпы народу из Экибастуза, Караганды, Павлодара и иных ближних мест ломились в этот оазис. Для студентов-практикантов экскурсия на Джасыбай не предусматривалась, но нужно было знать всю доблестную баталовскую компанию, чтобы понять, что эти орлы заедут куда угодно.

В среду и четверг компания затаривалась прокатными палатками, консервами, спиртным и прочим, а в пятницу утром мы нарисовались на автовокзале. Билетов, разумеется, не было, и водитель подсадил нас уже на улице за автовокзалом. Мы устроились в проходе на собственных рюкзаках и потихонечку поехали.

Автобус долго петлял между отвалами пустой породы, вывозимой из ямы угольного разреза «Богатырь», потом выехал в ровную степь. На повороте в Майкаин водитель высадил всех «левых» и поехал отмечаться на местную автостанцию. Мы дружною толпой пошли в нужную сторону по шоссе. И пока автобусник нас догнал, успели протопать почти километр. Затем, согласно не купленным нами билетам, снова разместились в знакомом проходе и помчались дальше.

Ровная вначале дорога вскоре пошла в крупную раскачку вверх-вниз и автобус нырял, как морской теплоход. Через час в степи появились холмики, плавно перешедшие в холмы, затем в холмищи, и под конец – в скалы. Эти скалы были слоëные, как торт «Наполеон» и на них вначале реденько, потом всë гуще и гуще стали появляться кривые сосны. Обогнув по кругу высокую лесистую гору, автобус вкатился в городок Баян-Аул.

Когда все пассажиры вышли, Галиев с Баталовым начали рассчитываться с водилами. Заплатили по трояку за каждого (почти двойная цена), но тем этого показалось мало и дело едва не дошло до драки. Не успели мы осмотреться в окрестностях местной автостанции, как вездесущий Водик, уже на пару с Сидорчуком, затащили нас в рейсовый «КАвЗик», шедший до Джасыбая.

Народу насобиралось пол-автобуса. Дорога пошла круто в горы. Постепенно зазеленело не хуже, чем у нас на Медео, да и дорога пошла намного круче. Даже и не верилось, что всего в пяти километрах отсюда – выгоревшая жëлтая степь. Автобус, взвыв, забрался на перевал и остановился. Дальше спускался такой крутой серпантин, что первое его колено нужно было проходить пешком, о чëм извещал огромный плакат, стоявший возле дороги. Следующий зигзаг этого серпантина огибал площадку с памятником Батыру Джасыбаю, героически сражавшемуся в этих местах с джунгарами, а вдалеке внизу блестело на солнце окружëнное слоëными скалами и кривыми соснами сказочное озеро. Пустой «КАвЗик» скатился до следующего поворота, мы сели в него и вскоре уже приехали к турбазе.

Был ещë обед пятницы, поэтому народу было немного. Ставить палатки и разводить костры где попало строго запрещалось, но площадка, специально предназначенная для установки палаток, нам не понравилась, и мы пошли искать место вдоль берега. В конце концов всë тот же Баталов смог найти такое местечко между скал, где ни с дороги, ни с озера не было видно ни палатку, ни костерок. Разбили лагерь и пошли купаться…

К вечеру, когда уже совсем стемнело, мы всей толпой подались «в народ». В самом центре посëлочка, у начала озера, ближе к горам раскинулась разномастными коттеджами турбаза «Джасыбай». Народ, отдыхавший на ней, оказался большей частью из России – Челябинска, Омска, Свердловска и т. п. По крайней мере, ТЭПО «Алма-Ататурист», печатавшее каждые полмесяца в «Вечерней Алма-Ате» список предлагавшихся народу путëвок, Джасыбай никогда не предлагало.

Мы пришли в самый разгар дискотеки. Мужиков посимпатичнее мигом расхватали девки, а больше всего повезло Димону Галиеву – его вскоре утащили вообще на другой конец озера, на какую-то карагандинскую турбазу, причëм на всю ночь…

Рано утром Сидорчук уломал меня в компанию и, пока все остальные спали, мы первыми взяли в прокате лодку и поехали по утреннему, подëрнутому лëгким туманом озеру. Юрик, кряхтя, налегал на вëсла, а я щëлкал во все стороны фотоаппаратом. Красотища, конечно же, была неописуемая…

Ближе к обеду появился довольный Димон и принëс купленные в магазинчике «Майкаинзолота» две бутылочки водки. Мы всей компанией с трудом поместились в лодку, которая тут же осела ниже всех ватерлиний, и снова поехали по озеру – нырять со скал в воду.

Лодку мы сдавали самыми последними. Водик, как заправский гитарист, тут же нашëл общий язык с двумя мужичками, командовавшими на лодочной и спасательной станциях. И вся наша толпа была приглашена к ним на вечер в гости. Наскоро приготовив и так же быстренько съев густо приправленный начавшимся без всякого смысла проливным дождëм нехитрый ужин, мы пошли в домики обслуживающего персонала.

Мужики, подписавшиеся работать на сезон лодочниками и спасателями, оказались аж из Свердловска. Спасатель тарахтел с какой-то девицей и ему абсолютно не мешали толокшиеся в маленькой (на три койки) комнатушке ещë восемь рыл, да ещë и с гитарой, которую принëс с собой Водик. И тут случилось самое удивительное. Лодочник достал из-за кровати свою концертную двенадцатиструнную гитару. Звук был непередаваемый! Оказалось, что он даже был в числе участников фестиваля бардов, проходившего осенью 1980 года на катке Медео. Его сольный концерт продолжался почти три часа, а когда он кончился, спасатель выудил откуда-то проектор и достал коробку слайдов. Оказалось, что мужички зимой занимаются спелеологией – занятие, воистину достойное любого жителя Урала! Мы стали смотреть чëрно-белые и цветные слайды, снятые в свете нескольких разноцветных фонарей внутри какой-то пещеры. Совершенно ошарашенные, мы уже глубокой ночью покинули сей гостеприимный коттедж…

Воскресенье прошло в торчании на берегу озера – то в воде, то на залитых солнцем камнях. К вечеру мы смогли найти служебный автобус, шедший со своей группой сразу в Экибастуз, и вернулись из этой сказки в пыльный, съедаемый всеми комарами, раскалëнный на сорокоградусной жаре степной город…

13. ВАЛЕНТИН ПАЛЫЧ

Институт разъехался по осенним колхозам. Мне, Кичигину и Гурову, вовремя смастырившим себе справки, досталась работа на одной из алма-атинских городских овощебаз. А муза дальних странствий уже нашëптывала мне в ухо свои нежные напевы, и я, никогда не пытавшийся сопротивляться еë волшебным чарам, собрался в дорогу.

Дождавшись 1 октября 1984 г., когда вступала в действие железнодорожная студенческая льгота в 50% от стоимости билета, я пришëл в деканат, втëр по ушам замдекану, что мне нужно взять вещь в ателье проката (а он не хотел ставить печати, пока не кончится работа на овощебазе!), тут же поехал на вокзал и купил себе билет на Украину. Мне дали билет для проезда в общем вагоне до Кировограда и квитанцию доплат за то, что поезд до Москвы скорый и вагон купейный. Вся дорога до Украины обошлась мне в результате в «четвертак».

Мне достался купейный вагон в середине поезда, впервые отделанный не белым пластиком в лëгонькую серенькую клеточку, а «под тëмное дерево» и ещë пахнувший краской. Вагончик был выстелен изнутри ковровыми дорожками, горел люминесцентный свет, все зеркала, лампочки, кнопочки, полочки и крючочки были на своих местах.

Едва мы отправились, как пришëл проводник. Здоровенный седой мужик лет пятидесяти представился Валентином Павловичем и ещë до того, как проверить билеты, принëс в купе блестящий металлический чайник, пиалочки и вазочку с сахаром и печеньем. За всë это он собрал по пятьдесят копеек с человека, и сказал, что теперь на протяжении всего рейса до Москвы мы можем приходить, набирать себе чая и пополнять вазочку хоть когда и хоть сколько.

В нашем купе собралась военная компания в чинах от сержанта до капитана. У всех с собой было, и мы весело провели вечер. В девять утра мы уже стояли на первом пути Чимкентского вокзала. Прямо перед нашим окном оказался киоск, полный свежайшего местного пива – тëмного «Бархатного». Со старшим лейтенантом Вовой случилась истерика, он тут же побежал и купил его целый ящик! Пиво мы к Арыси допили и вылезли на перрон.

Вдоль всего поезда сидели местные и продавали целыми вëдрами яблоки, дыни, персики, виноград и прочие прелести знойного Юга. Палыч купил у одного деда тридцать четыре дыни, и с нашей помощью закинул их в подпол возле четвëртого купе.

В Кзыл-Орде в соседний вагон села тургруппа из двух десятков местных молоденьких девчонок – похоже, студенток какого-то ПТУ. Сопровождавший их преподаватель три раза в сутки водил барышень на кормëжку через наш вагон в ресторан – строем!!! Моя армейская компания помирала от хохота…

Утром в Актюбинске, так же, как и накануне в Кзыл-Орде, пива мы так и не нашли. Грустно… А перед самым Уральском мы вдруг надолго встали на разъезе Колузаново – на мосту через речку сразу за ним рельсы оказались разобраны на ремонт. Зданием вокзала на этом разъезде был небольшой голубовастенький домик, на ступеньках которого сидела и громко рыдала очень старая бабка-казашка. Палыч тут же прихватил с собою переводчиками двух молоденьких проводников-казахов с соседнего плацкарта и пошëл узнавать, что там случилось. И, вернувшись, рассказал такую историю.

Муж этой бабки, пенсионер и ветеран, служил на разъезде общинным пастухом. А всë остальное население имело отношение к железной дороге. Дня за три-четыре до этого, когда вся мужская часть посëлочка вдруг уехала за несколько километров чинить рельсы, к деду, сидевшему возле кошары с овцами, приехали на грузовике два мужика и попросили продать им барана. (Советский дефицит мяса сейчас представить себе почти невозможно). Когда дед отказался, двоих или троих баранов у него всë равно отобрали, а самого деда с оставшимся стадом заперли в кошаре и подожгли. Пока это заметили и прибежали тушить, все сгорели заживо. За три дня этих мужиков никто пока не нашëл. Вот такой вот Дикий Запад Казахстана…

Перед самым Уральском проводники собрали у нас сведения – кто едет с такими же «прямыми пдацкартами», как у меня, чтобы заранее заказать места дальше от Москвы. А в Уральске мы умудрились купить ящик пива, по ходу угостили и Палыча, а потом быстренько улеглись спать.

В первом часу ночи Палыч персонально разбудил желавших посмотреть на Волгу. Весь вагон дрых, а мы с лейтенантом Вовой открыли окно в проходе и смотрели, как поезд тихонечко крадëтся по длиннющей дамбе. Вскоре состав загрохотал по мосту и где-то на самой середине речки из-под нас выплыл огромный грузовой теплоход, пронзительно завыв. Наш вагон от испуга подпрыгнул, но, звякнув колëсами, всë же вернулся обратно на рельсы. А где-то впереди жалобно свистнул в ответ наш локомотив.

Было на редкость темно и холодно, когда мы остановились на вокзале Саратова. В вагон запрыгнул парнишка лет чуть больше двадцати, устроился в пустовавшее третье купе и показал билет до Москвы. Поезд тронулся и Палыч пошëл кипятить чай. Новенький пассажир пошëл в тамбур покурить, и вскоре оттуда донëсся неясный шум. Палыч пошëл туда, а следом за ним увязался и я. Наш новенький наехал в тамбуре на непонятно откуда взявшегося там матросика (не из нашего вагона) и кричал, что он три года зону топтал, и что ему запросто теперь и прирезать кого и так далее.

Наш проводник спокойно поднял бывшего зека за грудки так, что тот задрыгал ножонками в воздухе, занëс в купе и швырнул на полку. Морячок быстренько отвалил в свой соседний вагон, а Палыч швырнул в меня связкой ключей, велев закрыть до утра тамбурный переход. Увидев, что я вполне соображаю, где, что и чем закрывать, шеф подобрел, набрал полный чайник чая, всучил мне вазочку с печеньем, и мы уселись в купе у уголовника.

Бедолага сидел, забившись в самый угол купе. Палыч деловито разлил чаëк и разговорился с парнишкой. Оказалось, что его звали Витькой, он был коренным москвичом и отмотал срок за то, что в Измайловском Парке снял с кого-то часы. Наш проводник прочитал ему лекцию о правилах поведения в обществе на том же самом жаргоне, который парнишка привык слышать последние два-три годочка. Пацан совершенно обалдел, а наш поезд тем временем прикатил в Ртищево.

Палыч открыл нам дверь, а сам куда-то убежал. Мы с Витькой стояли и курили на перроне, когда прошло уже полчаса, и я перестал понимать – что же у нас за скорый поезд такой? Мужик, стучавший по колëсам объяснил, что у нас сломался тепловоз, и вагонники ждут, когда приедет другой. Через час из резерва приплëлся двойной «ТЭП-60», который воздух коптил в два раза больше, но быстрее почему-то не ехал.

Добрались до Тамбова. Зарядил мелкий нудный дождь, но над первым путëм вокзала была крыша. Высунулся Палыч и спросил, не хочу ли я ему помочь? Да запросто, а что делать-то… Оказалось, что торговать арысскими дынями! Ну и ладно – где наша не пропадала… Палыч взял две дыни себе, ещë две дал мне, меня отправил в сторону здания вокзала, до которого мы не доехали, велел продать там по трояку, а сам пошëл в другую сторону.

Дыни вытащили ещë многие проводники и ходили по перрону. Поэтому я до самого вокзала не дошëл, а спустился по ступенькам с перрона на тротуар. И не успел ещë ничего сообразить, как прямо возле меня лихо тормознула «Волга» с государственными номерами «ТАА», и оттуда вышел солидный мужик с депутатским значком на пиджаке:

– Продаëшь?

Я кивнул, но не успел сказать ни цену, ни чего другого, как дядя сунул мне в руки червонец, отобрал дыни, сел в машину и умчался. Я поднялся на перрон, и едва успел заскочить в свой вагон, как поезд тут же тронулся. Палыч удивлëнно уставился на деньги, и, не смотря на все мои отмазки, обозвал злостным спекулянтом! А в советские времена за это сажали!!! Но, правда, Палыч тут же улыбнулся и достал из потайного шкафчика бутылочку «Таласа» по 0,7 и мы еë вместе на радостях-то и скушали…

В магазинчике возле вокзала в Мичуринске не то, что пива – даже хлеба не было! Розовенький чешский электровозик прицепился к нашему поезду с другой стороны и понëсся в сторону Рязани, пытаясь хоть немного сократить нам опоздание. Но летел он недолго и вскоре остановился. Впереди снова чинили рельсы, и мы опять простояли там почти час.

Бригадир состава уже в сотый раз гонял по поездному радио самый свежий пугачëвский хит той осени: «Ледяной горою айсберг из тумана вырастает…» А в это время к нам в купе пришла кассирша, которая ходила по всему поезду, продавая забронированные нами ещë в Уральске билеты. Мне билет до Кировограда, старшему лейтенанту Вове – куда-то в сторону Петрозаводска, а вот сержанту билета в Берлин не дали. Ему эта кассирша велела по приезду в Москву идти в специальную «воинскую» кассу Белорусского вокзала. При этом «комплектовка», дававшая места этой кассирше, уже учла, что наш поезд опоздает к столице часа на три!

Предпоследняя остановка нашего паровоза оказалась на станции Рязань-2. Мы вновь пошли искать пиво и забрели в буфет вокзального ресторана. Там уже отиралось несколько мужиков с нашего же поезда. Но буфетчица, огромная бабка лет под шестьдесят, посылала всех куда подальше. Однако, когда Вова попросил не бутылку-другую, а сразу ящик пива целиком, бабуля немедленно изменилась в лице и они на пару с уборщицей приволокли нам этот ящик! Несколько бутылок мы отдали Палычу, за что получили возможность ходить в ближний к нему туалет, когда для всех остальных они уже закрылись.

«Вот сошла она с перрона Казанского…» – этой песни Малежика тогда ещë не было. Но нас, едва вышедших на платформу, моментально атаковали пацанята, которым было лет по десять – не везëт ли кто анашу? Их «пасли» в сторонке ребятишки постарше… Вся компания тепло распрощалась, и мы разъехались по разным вокзалам.

14. ДВЕ БУТЫЛКИ ПИВА

От поезда до поезда у меня оставалось всего три часа. И сначала я понëсся на метро в ГУМ. Когда я туда добрался, «пиво подошло к концу», и мне составило немалых трудов для начала найти в этом универмаге открытый и работавший туалет. Потом я помчался в отдел фототоваров. Фотоплëнки для цветных слайдов в Алма-Ате всегда были дефицитом, а здесь удалось затариться, наверное, на год вперëд. Снова заскочив в метро, я вскоре нарисовался на Киевском. Из-под огромной крыши этого вокзала всë время уходили какие-нибудь поезда, но мой обычный 149-й пассажирский сообщением Москва-Знаменка рылом не вышел, чтобы его закатили под эту крышу, и он стоял сбоку на каких-то «левых» путях.

Старенькому купейному вагону, по всей видимости, только что сделали капремонт, что выражалось в том, что все его окна задраили абсолютно наглухо. С одной стороны у нас оказался вагон СВ («РИЦ» с круглой крышей), с другой – ресторан, в открытом тамбуре которого торговали относительно свежим «Жигулiвським». Я взял пару бутылочек и забрался в свой вагон.

За две минуты до отправления в купе ввалились трое человек – мужик с двумя женщинами, которым было лет по тридцати. Мужика звали Витькой. Все трое были из какого-то пищевого института в Черкассах и возвращались из командировки на московский Останкинский экспериментальный пищевой комбинат.

Пока знакомились, Витя достал из своего баула четыре бутылки «Московской Особой» с весьма экзотичным для того времени «винтом», шесть бутылок пива, шесть бутылочек экспериментального напитка «Абрикос», четыре бутылки молдавского сухого вина, тюбики с едой для космонавтов, палку «Рубленой ветчины», хлеб и целую кучу всякой всячины. Естественно, что на свет появился и огромный шмат сала. Разумеется, что всë это на столике не поместилось и было разложено ещë и по полкам. Что мог добавить к такому шикарному дастархану нищий студент? Две бутылки пива и две банки рыбных консервов?!! Но всë равно, вместе со всеми своими банками и бутылками я был немедленно принят в эту тëплую компанию!

За каких-то два с половиной часа мы всей компанией съели почти три бутылки водки. На перекурах я угощал Витю и всех желающих непременными «Казахстанскими». Пили не только в нашем купе – почти весь вагон был в состоянии, очень близком к оргазму. Основательно напившись, я сказал: «Не-е-е, ребята-демократы, только чай!» Демократов тогда и в помине не было, но даже во втором часу ночи Витя каким-то образом смог надыбать у проводницы полный чайник кипятка. Нахлеставшись вдогонку горячей водички, я забрался на верхнюю полку и тут же уснул…

С похмелья я долго спать не мог и проснулся где-то в шесть утра. Картина, представшая моему воспалëнному взору, любого привела бы в лëгкий шок: почти все бутылки слетели со столика на пол, там же валялись матрас, простынь и чья-то одежда. Нижняя полка подо мною была пуста. На другой нижней полке Витя сладко спал в обнимку с одной из своих попутчиц. Они были абсолютно голышом. Вторая барышня спала на соседней верхней полке, на ней были только тонюсенькие беленькие плавочки, а еë огромные смуглые груди плавно колыхались вслед за поворотами нашего вагона. Окна были законопачены пластилином и запах перегара не выветривался.

Еле дыша, я спустился вниз, открыл дверь купе, тут же поскользнулся на пустой бутылке и пробкой вылетел в коридор. Там я успел схватиться за поручень у окна, отдышался и заглянул обратно в купе. Никто, естественно, не проснулся, а я взял сигареты, тихонько закрыл купе и ушëл в тамбур – страдать…

Поезд со страшной силой нëсся где-то перед Конотопом, едва рассвело и в окна хлестал ливень. Из соседнего вагона «СВ» в тамбур зашëл мужик в отличнейшем костюме, со значком Депутата Украины на лацкане. Товарищу накануне явно досталось не меньше, чем мне, и он попросил закурить. Увидев «Казахстанские», сильно удивился, начал расспрашивать, что у нас и как. Минут через пятнадцать он вспомнил, ради чего, собственно, и пошëл на экскурсию по составу:

– Ресторан открыт?

– Раньше восьми не откроют…

– Мне откроют! – и пошëл на штурм…

Когда он, спустя минут 15 появился снова, по внешним и внутренним карманам его шикарного костюма торчало явно больше десятка бутылок пива. Ещë несколько их он просто нëс в руках. Дойдя до меня, Товарищ Депутат Украины снова попросил сигаретку, а потом пристально посмотрел на меня и, сказав: «Я же вижу, что тебе тоже нехорошо!», поставил возле меня две бутылки и исчез в грохочущем тамбуре. Во как – оказывается, даже среди «небожителей» люди бывают! Дрожащими руками я открыл об край окна первую бутылку и наслаждался каждым глотком!!!

Время приближалось к восьми утра, и я вернулся в купе. Барышни уже оделись, а Витя, сидя в одних плавочках, уже открывал последний оставшийся пузырь водки. К часу дня, когда им нужно было выходить, к этой водке мы добавили и бутылочку молдавского винца. Компания сошла, оставив мне булку хлеба, палку «Рубленой ветчины», две бутылки молдавского вина и две бутылки пива. Во всëм вагоне осталось человека четыре, все – пенсионеры, компании не было, и я всë, кроме пива, так и привëз в Кировоград.

Удивлëнная таким гастрономическим разнообразием моя тëтка отобрала у меня это вино – у них такое считалось в дефиците и шло исключительно на «подарки» нужным людям! Вместо вина тëтя Таня достала из погребка своë, домашнее. Я, разумеется, был не против…

15. ЗËМА

Когда следующим утром моя тëтка – завуч огромной школы – побежала на работу, дед вдруг тоже подался куда-то по своим делам. Сестрëнка торчала в каком-то колхозе, и я остался совершенно один. В городе Кировограде я, в общем-то, ориентировался, но вот где там в советские времена наливали пиво в розлив, тогда ещë не знал. И не особо мудрствуя, забрался в троллейбус и поехал в сторону вокзала.

Я пристроился на сиденье возле окна, прямо напротив оказалась средняя дверь троллейбуса, а вскоре ко мне подсел рыжий мужик лет сорока, который был явно с хорошего бодуна. Троллейбус крутился на узеньких и кривых улочках вправо-влево и этот мужичок вдруг стал возмущаться, чего это я тут так расселся – ему, мол типа того, что уже места не хватает, и так далее. Я терпел-терпел и потом как втëр ему так – чисто по-алмаатински – что не для того мотал четыре тысячи километров, чтобы здесь ещë и разборки с кем-то устраивать. Мужик вдруг так удивлëнно посмотрел на меня и спросил: «А ты что, из Алма-Аты?» Я подтвердил. И тогда он обрадовано завопил, перепугав весь троллейбус: «Братан, зëма, а я – из Каскелена!!!»

Выяснилось, что мужичок командовал здесь бригадой шабашников, строивших в летний сезон кошары в районе Знаменки. Тут уже я спросил, где же попить с утра пивка, и мой новый знакомый сказал, что сейчас приедем на вокзал, а там всë будет.

На конечной Рыжий вытащил меня из троллейбуса, мы заскочили на перрон, и он начал тарабанить в ещë закрытый киоск, стоявший прямо на платформе у первого пути. На стук вышел шеф – пожилой армянин. Моего спутника он, видать, знал уже хорошо и давно, ибо ничему не удивился. Весь киоск был уставлен ящиками со свежайшим «Жигулëвским», но для нас из самых глубочайших анналов сего заведения появился на свет ящичек с жемчужными бутылочками чешского «Рэйдгаста», естественно, не по 45 копеек за бутылку, а по рубль с чем-то. У меня в карманах оказалось рублей пятнадцать и я попытался достать деньги, но рыжий вообще запретил мне платить – у него самого денег было гораздо больше, и он меня угощал!

Мы просидели там часа полтора, подошëл электропоезд до Знаменки, и мой земляк уехал. Я допил последнюю бутылочку и тоже собрался домой – продавец ларька сказал, что мне можно заходить к нему хоть когда, но я впоследствии что-то постеснялся…

Дома дед на меня отвязался:

– Я тебя маленького боялся спиртовым раствором витамина «D» поить от рахита – чтобы ты потом алкашом не стал, а ты уже с утра готовый!

– Дедуль, так я же только пиво… – про зëму я ему рассказывать не стал…

16. «КИЕВСКИЙ» ТОРТ

Рейсовый «Ан-24» из Кировограда в киевские Жуляны вылетал рано утром. На улице только-только начало светать, когда тëтя Таня вместе с сестрой Ленкой отвезли меня в аэропорт. Я уселся где-то в середине салона и принялся смотреть в окно.

Вскоре после взлëта самолëт развернулся и пошëл над Кировоградом. Я до этого уже обращал внимание, что над дедовским домом самолëты летали довольно часто. Не составил исключения и наш. Но, когда в моëм окошке показалась вся крепость, и я уже надеялся увидеть пятиэтажку на Яновского, самолëт вдруг зарылся в дождившие облака. Нас тут же начало швырять во все стороны, но через несколько минут мы вырвались на ярчайшее солнце. Крылышки и моторы заблестели мириадами маленьких искорок, отражавшихся в капельках воды, которая, впрочем, вскоре высохла.

Позагорав на солнышке, поворачиваясь к нему то одним, то другим своим бочком, «Ан-24» вскоре клюнул носом вниз и снова попал в те же самые облака. И cамое интересное началось, когда мы из них вынырнули. Прямо перед носом возник Днепр и Речной вокзал Киева, затем мост Патона и Гидропарк. В отличие от той редкой птицы, наш самолëтик не только долетел до середины Днепра, но и перебрался на другую его сторону! Под крылом появилась статуя местной Родины-Матери, которую тут же заслонило выпустившееся на самом интересном месте шасси. Потом в окошке появился Крещатик, за ним – площадь Победы, а перед самой посадкой мы пролетели над каким-то трамвайным или троллейбусным парком – столько красно-жëлтеньких вагончиков я ещë ни разу одновременно не видел…

Самолëтик лихо плюхнулся в огромную лужу в самом начале Жулянской полосы. В окна ударили фонтаны грязных брызг, самолëт повело вбок, но лëтчики удержали его на осевой, а нас крепко тряхнуло вправо-влево. Через минуту «Ан-24», как маленькая, попавшая под дождь собачонка, стряхнул с себя остатки воды и замер на стоянке.

У меня снова был билет с открытой датой, поэтому я сразу поехал в Борисполь. Но диспетчерша по транзиту велела гулять до вечера. Вышел на стоянку автобусов, а они не ходят – встречали какую-то берлинскую правительственную делегацию и под это перекрыли дорогу в город. . На стоянке остался единственный автобус, причëм не «Полëт», а 119-й до Левобережья. В этот автобус набилась куча народу, водила попался бесшабашный и, с трудом закрыв дверь, рванул через ментовские кордоны по трассе! Прорвались…

На Крещатике я разговорился с каким-то мужиком и тот рассказал мне, где продают знаменитые киевские торты. Магазин был недалеко, и я решил туда прогуляться. Но никаких тортов в магазине не оказалось. Какая-то бабка, сидевшая рядом на лавочке, посмеялась: «Да за ними в 4 утра уже очередь занимают, а в 7 уже все раскупают!» Но мне и тут чудом повезло – уже собираясь уходить, я заметил, что к магазину подъехал маленький чешский продуктовый грузовичок. Водитель открыл дверцы… а внутри оказалось ещë целых 80 таких тортов! Оказалось, что какой-то ресторан, что ли, закрыли на учëт, а шедший им товар отправили по другим магазинам.

Я тут же подписался помогать водиле таскать торты в магазин, а народ, учуяв, чем пахнет эта машинка, бегом образовал приличную очередь. Но первые два торта достались мне! Продавщица сказала, что у неë нет верëвочки – перевязать коробки, но это уже не могло омрачить моего счастья. Я спустился в переход, отдышался, а рядом стоял мужичок, торговавший лотерейками «Спринт». И тут мне опять повезло: из трëх, купленных мной лотереек, на одной вдруг оказался выигрыш аж в 25 рублей!!! Вот уж если прëт, то прëт!

Дойдя до конца Крещатика, я забрëл на рынок, представлявший собой пространство между стоявшими по краям квартала домами, укрытое прозрачной стеклянной крышей. Таскать эти коробки с тортами на вытянутой руке я уже устал и, подойдя к первым же бабкам-цветочницам, попросил у них кусок шпагата. Но бабки оказались по-хохляцки жадные и верëвочку мне не дали. Рядом был киоск «Союзпечати», я поставил коробки с тортами на асфальт и стал рассматривать значки. А по ходу заметил, что у самого края нижней полки под прилавком стоит огромная бобина со шпагатом. Продолжая делать вид, что и дальше рассматривю витрину киоска, я протянул туда руку, зацепил втихаря от продавщицы кончик верëвки и потихоньку-потихоньку стал сматывать его в карман куртки. Почувствовав, что карман уже полон, перетëр незаметно верëвочку, купил для отмазки пару значков и выбрался на улицу. Шпагата у меня в кармане оказалось достаточно! Я перевязал коробки с тортами и побежал на остановку автобусов-«Полëтов».

Транзитная диспетчерша велела ждать ещë полтора часа. Спустившись в подвал аэропорта, я обнаружил на дверце той туалетной кабинки, в которую попал, такой стих:

«Я здесь сидел и горько плакал,

Я много ел, но мало какал…

Рашиф Ахмедов, г. Баку»

А через двадцать минут желающих в Алма-Ату было уже четверо. И нас спасло то, что рейсом 4246 вместо «Ту-154» вдруг пришëл «Ил-62», в котором как раз и оказалось ровно на 4 места больше! Я получил заветную ярко-зелëную надпись в билете и прибежал на регистрацию. Регистраторша вдруг сказала, что я уже опоздал. Как это опоздал, я же только что от диспетчера по транзиту?!! «А-а-а, ну тогда ладно…»

Длинный хвост струился к секции досмотра. Я стоял последним. Тут подошли два приличных с виду мужика: «Кто до Алма-Аты?» Рейс-то по дороге ещë садился в Минеральных Водах – я, по совету матери, с самого начала своих командировочных скитаний и до московских взрывов 1999 года никогда не отказывался брать посылки, ибо встречавшие эти посылки обычно бывали на машинках и (за очень редким исключением!) соглашались отвезти тебя из аэропорта хоть куда…

«Ну я до Алма-Аты…» – отвечаю. Приличные с виду мужички тут же сунули мне под нос корочки КГБ Украины и велели идти с ними. На улице они посадили меня в «УАЗик», подвезли к гостинице, где жили лëтчики подменных экипажей. Там оказался ещë один мужик, посолиднее, который переписал весь мой паспорт, а затем всучил мне толстую картонную папку, запечатанную со всех сторон сургучными печатями: «Когда прилетишь домой, позвонишь по телефону, который написан на папке, и за ней приедут. Если сорвëшь хоть одну печать – закроем!»

Это теперь их не боятся…

Те же мужички посадили меня обратно в тот же «УАЗик» и привезли меня с моими тортами и этой папкой прямо к самолëту, мимо здания аэропорта, досмотра и прочего. Посадчица на трапе при виде этих орëликов встала по стойке «Смирно!», пустила меня в самолëт без очереди и там, в первом салоне, дала выбрать (и это с «транзитным»-то билетом без номера места!) любое понравившееся кресло.

Я почувствовал себя Теодором Нетте…

В отсеке у стюардесс стояла целая стопка таких же коробок с тортами, как и у меня. «Ил-62» взлетал так долго, что, казалось, он привязан резиновым жгутом за хвост к началу полосы. Под потолком весь полëт что-то звенело и свистело – моя бедная головушка вскоре стала абсолютно квадратной. После посадки в Минеральных Водах мы перелетели Каспийское море – на казахстанском его берегу были видны горящие факелы на нефтяных месторождениях. А потом за два часа полëта над Великой Казахской Степью я так больше и не увидел вообще ни одного огонька…

Прилетел я в три часа ночи, и утром сладко спал, когда собравшийся на работу отец позвонил по телефону на этой папке, и за ней приехал сам лично директор Завода имени Кирова, показавший ему своë служебное удостоверение…

17. ПРАКТИКАНТЫ

Летом 1985 года мы снова поехали на практику и, в принципе, всë было, как и год назад: тот же ленинградский скорый, та же плацкартная «прицепка» до Павлодара, и примерно тот же контингент. Главное отличие оказалось в том, что наступил горбачëвский антиалкогольный указ. Тем не менее, вся знакомая нам с Кичигиным смена Аэровокзала, за исключением, разумеется, Леночки Андрусенко, прикатила в день отъезда ко мне домой попробовать испечëнные мамой Петровной пирожные-«персики». Танюша Харитонова вместе с Зыковым в конце концов уехали домой, а Славян Виниченко поехал с нами на вокзал, и в тамбуре нашего вагона между вторым и первым вокзалами мы даже успели попить водочки.

Так же, как и в прошлом году, преподавателем, бдившим нас в первую смену практики, был старший преподаватель нашей кафедры «Электрических Сетей и Систем» Нуржан Имангалиевич Утегулов, классный мужик лет сорока. Едва отъехали от Алма-Аты, как Утегулов собрал вокруг себя всю толпу практикантов и совершенно меланхоличным тоном прочитал лекцию о том, что пить не стоит, ибо в свете последних руководящих и направляющих постановлений ЦК КПСС можно иметь потом очень бледный вид.

Народ маялся часов до четырëх утра, когда запрохладнело настолько, что уже можно было нормально спать. Нуреке уже улëгся, и Баталов с компанией достали несколько бутылочек водочки. Я попил с ними немного, чтобы хоть чуть-чуть захотеть спать, но всë равно часа через полтора проснулся обратно и глядел на дорогу.

Рано утром проехали Сары-Шаган – в вагоне появилась всякая солëная, вяленая и копчëная рыба, которой в изобилии торговали на перроне. И уж как соблазнительно она ни выглядела, толпа героически терпела до самой Караганды, где всегда продавалось вкуснейшее пиво. Набрали пива ящиками и только тогда уже оттянулись… И так получилось, что я оба раза совершенно не обратил никакого внимания на расположенную за Карагандой крохотную станцийку Нуринская, на которую через год попаду служить в Армию!

Солнышко клонилось к закату, жара стояла зверская, и уровень пива в баках падал совершенно катастрофическими темпами. В соседнем купе вся баталовская компания резалась в «трыньку», а весь остальной вагон зачарованно следил за отчаянной битвой. Утегулов после Караганды ходил по вагону абсолютно неприкаянный, а когда увидел, как пацаны режутся в «трыньку», сел в купе рядом с нами и, как бы между прочим, заметил: «Тот не студент, кто со своим преподавателем «пулю» не писал…»

В чëм проблема?!! Яцевич чисто по-своему недоумëнно задрал одну бровь, а в глазах остальных в нашем «купе» заблестели огоньки. Поезд подкатывал к Целинограду, когда теперь уже наша игра была в самом разгаре. Те, кто разбирался в преферансе, ссосались возле нас и болели за студенческую сборную. «Нет повести печальней в мире, чем козыри – четыре на четыре!» Нуржан Имангалиевич сражался героически, но всë равно попал рублей на шесть. Все остались довольны…

Выходили из поезда в Экибастузе в пятом часу утра. Естественно, что никто не выспался, а преподаватели привезли нас в уже до боли знакомую общагу номер 6-А. Построив нас перед входом, Нуреке прочитал нам краткую лекцию об экибастузских женщинах: «Если вас никто не пырнëт ножом за то, что отбиваете у него «даму сердца», значит поймаете такой «букет», которого вам хватит надолго! Поэтому советую по будуарам не бегать…» Утегулов удалился, а наша очередная студенческая практика началась.

18. ВЫХОДНОЙ ДЛЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО

Вернувшийся из армии Тимурчик Нуржанов поехал сначала в Алма-Ату, где между делом умудрился восстановиться в институте, после чего нарисовался на наших глазах в Экибастузе – отдыхать. Родители его жили здесь – отец Булат Газизович был в ранге замминистра энергетики КазССР на должности генерального директора ПЭО «Экибастузэнерго», там же кем-то работала и его мать Римма Александровна. Жили они в коттедже для самого крутого начальства, несколько штук которых стояло в тихом переулочке за универсамом «Богатырь».

Дом, как дом, довольно просторный, из белого кирпича, с огородом и антеннами – возле кровати Булата Газизовича на специальной подставке стояло штук пять или шесть УКВ-радиотелефонов. Прямая связь с ГРЭС, «Павлодарэнерго», «Экибастузэнерго», министерством в Алма-Ате, павлодарскими и экибастузскими обкомами-горкомами партии, исполкомами и со штабом ГО. Рядом пылился обычный городской телефон. И никаких там тебе охранников и прочего.

К Тимуру я ходил один. Эту семью я знал с 1968 года, когда наши с Тимуром родители работали вместе на строительстве Томусинской ГРЭС возле Новокузнецка. Если мне удавалось отвалить с работы пораньше, я приезжал к Тимуру, мы брали на базарчике возле «Богатыря» трëхлитровую банку разливного экибастузского пива, отдававшего на вкус мылом, и заедали его потом красной и чëрной икрой из крохотных стеклянных баночек…

Тимур никогда не был на Джасыбае, я расписал ему все прелести местной природы и намекнул, что пусть уговаривает отца в выходные туда поехать. Но Булату Газизовичу не так-то просто было взять, и даже в свой официальный выходной куда-то отлучиться от этой батареи телефонов – требовалось как минимум разрешение самого министра энергетики!

Никогда не завидуйте жизни самых больших начальников…

В одну из суббот, когда мы с Тимуром, как обычно, допивали банку пивасика, вдруг приехала Римма Александровна и сказала, что насчëт поездки на Джасыбай уже с вышестоящим начальством договорились. И только собрались, как от соседних коттеджей прибежали люди и сказали, что у шефа «Экибастузэнергостроя» жена с дочкой попали в аварию на трассе из Павлодара. Они ехали из аэропорта, когда в их машину врезался хлебовоз. Булат Газизович начал звонить по всем своим хитрым телефонам, пока не выяснилось, что с ними самими ничего страшного не произошло. Но на озеро в тот вечер уже не поехали…

Собрались утром в воскресенье. Серенькая служебная «Волга», аналогично увешанная и облепленная всевозможными антеннами, намного быстрее, чем любой автобус, понеслась к озеру. В районе Майкаина УКВ-связь оборвалась и Булата Газизовича оставили, наконец, в покое. Спустившись со знакомого перевала на озере, мы подъехали к самому краю турбазы «Джасыбай», где у самых скал, очень далеко от озера притулилось несколько отдельных домиков.

Вот они, эти позже обхаянные в средствах массовой информации «охотничьи» домики для партноменклатуры! Внутри такой домик, конечно же, был не столь скромен, как снаружи, но и не так уж и роскошен, как это потом описывалось. Умотанный в нет Булат Газизович немедленно улëгся спать. А нам с Тимуркой было скучно сидеть внутри, и поэтому мы пошли купаться и лазить по скалам…

Лазили недолго, ибо к вечерней смене дежурных по энергообъектам Булату Газизовичу нужно было быть обратно в городе. В восемь вечера поехали обратно. Едва проехали Майкаин, как радиостанция в машине заработала, и по ней немедленно доложили об очередной аварии на Экибастузской ГРЭС-1. Едва въехали в город, как Булат Газизович высадил нас на первой же автобусной остановке, а сам помчался на электростанцию. Ну, а мы разъехались по домам на автобусах…

19. «ПЛЯЖНЫЙ ВАРИАНТ»

Водик Баталов, во все века и времена бывший исключительно неравнодушным к женскому полу, вопреки всем предупреждениям Нуржана Имангалиевича всë-таки исхитрился найти в Экибастузе аж целых трëх совершенно никем не занятых и, более того, абсолютно экологически чистых женщин. Барышни были из Иркутска, тоже на студенческой практике от своего института, имевшего какое-то отношение то ли к геологии, то ли к геодезии. Приятное общение жильцов баталовской комнаты с этими барышнями продолжалось уже недели две, когда к очередным выходным дням та Экибастузская контора, где иркутяночки проходили практику, вдруг тоже собралась на Джасыбай. В их автобусе случился некомплект и нужно было докупить оставшиеся места, чтобы турбюро не доподсадило к ним кого-нибудь со стороны.

Девчонки прибежали к нам, но мужики, жившие в одной комнате с Баталовым, на озеро ехать уже не хотели – оно им надоело. Баталов пошëл искать себе других попутчиков, пришëл ко мне, и я конечно же согласился составить ему компанию.

Не бросай друга в бИде!

На нас двоих оказалось три барышни: первую звали Натальей, вторая была смуглой буряточкой по имени Александра, а третья, по-моему, была и вовсе не из Иркутска, а так, за компанию, и звалась Лилией. Было им всем лет по 20. Наташка неровно дышала по Водику (потом, через 4 года она станет его женой), а остальные трещали без умолку. Свободных мест в автобусе оказалось с десяток. Наша компания уселась в хвосте. Водик достал гитару и стал распевать наши, ещë стройотрядовские, песни:

«Родилась я при луне у навозной кучи,

И теперь ты снишься мне, гад ты мой ползучий!..»,

или «Мы с лошадкой Билли отправились в Америку». Весь автобус подтянулся к нам, после песен пошли анекдоты, и мы даже и не заметили, как оказались в Баян-Ауле.

По новому горбачëвскому Указу спиртное в местах массового отдыха продавать запрещалось, поэтому водила зарулил к магазину внутри районного центра. Там мы купили три бутылки водки и ещë две бутылки с жидкостью крайне розового цвета, которая называлась «Золотая Осень – горькая настойка». Вскоре оказались на Джасыбае и с общей стоянки сразу же пошли на наше обычное место.

Пока ставили палатку, барышни изобразили какой-то салатик, и мы сели разбавлять водку «Осенью». Ну и ничего, всем понравилось. Между делом Водик с Натальей чисто по-английски исчезли, а Лилька с буряткой залезли в палатку.

Спать?!!

Ну и ладно, я взял свой «Зенит-Е» и полез на верхушки скал – за красивыми кадрами. Когда через пару часов вернулся к палатке – влюблëнные голубки вернулись и разбудили этих засонь, стали разводить костерок, что-то готовить, но вскоре, как и обычно на этом озере, вдруг пошëл дождик. Две подруги снова залезли в палатку, а у залитого водой костра остались я, Водик и Наташка. Оставалось две бутылки водки и огурцы. Допили потихоньку одну из них, между делом наступила кромешная темнота и Баталова вдруг понесло на танцы.

Ну, а на турбазе всë было, как обычно. Гремела музыка и шла обычная ночная тусовка. Баталов вдруг решил показать мне, что снять здесь женщину – это очень просто, и вскоре какая-то, не менее симпатичная, чем Наталья, барышня оказалась в его объятиях. Злая как чëрт Наташка куда-то сквозанула, а мне было уже всë до фени, и я, никогда не любивший и не умевший танцевать, просто отирался на краю танцплощадки.

К часу ночи «сиськотека» стала закругляться, и тут снова вернулась Наталья. Ввинтившись в танцующую толпу, как ракета класса «земля – воздух», она оторвала Баталова от его новой избранницы и потащила нас с этих танцев. Мы с Водиком начали петь какие-то песни и так дошли до озера. Тут Баталову пришла в голову мысль искупаться. Картина называлась «ПВ – пляжный вариант», для этого нужно было быть одетым по форме: спортивное трико на голое тело и шлëпанцы. Водик был одет по форме, а я – нет, но тем не менее мы влетели во втором часу ночи в озеро, перепугав всех окрестных рыбаков.

Я купался недолго, а этот орëл совершил какой-то рекордный заплыв, на другую сторону озера, что ли, потому что ждали его долго. В конце концов Наташка выудила этого дельфина, напялила на него трико и потащила к палатке. Я в абсолютно кромешной тьме пошëл сначала на их голоса, а потом потерялся…

Проснулся я от того, что был абсолютно мокрый – под утро выпала обильная роса. Палаточка стояла метрах в пяти ниже меня и была застëгнута на все бретельки – народ спал. Как они вообще вчетвером уместились в двухместной палатке, для меня осталось загадкой, да мне было и не до этого: на мне не оказалось туфлей, и я пошëл их искать.

Нашëл, конечно, именно там, где и думал – в песке возле мостков, где ночью купались. Обулся и вернулся обратно – из палатки вылез Водик с той же проблемой – пропали шлëпанцы. Опять пошли к месту ночного купания, где, естественно, нашли и шлëпанцы. Когда возвращались, нас вдруг окликнули из кустиков возле лодочной станции. Нырнули, а там оказалась пара мужичков – свидетелей нашего ночного купания и несколько «огнетушителей» с каким-то незатейливым портвешком.

Стали отмечать наступивший День Строителя. Отметили так здорово, что проснувшиеся к тому времени девки на нас отвязались и загнали в озеро, где мы сладенько и проплюхались до самого своего отъезда…

А меньше надо было спать!

Уже по дороге к автобусу Баталов исхитрился купить во вроде бы закрытом кафе несколько бутылок пива! Это был высший пилотаж!!! Мы снова уселись в хвосте автобуса, и Водик по требованию девочек вновь принялся исполнять под гитару понравившиеся им песенки, особенно эту:

«А укуси меня за голову,

А укуси меня за грудь,

А укуси, пока я голая,

А укуси за что-нибудь…»

20. ПЕТРОВИЧ

Из Экибастуза я уезжал самым последним из практикантов, поскольку на практике числился не в той организации, где все остальные. Народ разъехался, иркутяночки плакали по покинувшему их Баталову, но я их утешать и не пытался, лишь на свою «отвальную» принëс им торт и пару бутылочек хорошего вина. Я в конце концов «любовь» с ними не крутил.

«Жила-была девочка – сама виновата…» «Русское Радио». Жаль, что его тогда ещë не было…

Перед самым моим отъездом вдруг нашëлся один мой старый знакомый книголюб, знавший меня ещë по предыдущей моей практике. Я затарился у него редкими книгами, и моë настроение, в отличие от девчачьего, было далеко не похоронным. Наконец и меня отпустили, и даже пообещали за практику приличную зарплату, но за ней надо было ехать в Управление треста в Павлодар. Ну и ладно – по дороге же!

Утром я взял билетик на поезд и поехал. Паровоз был какой-то пятьсот-дополнительно-летний и, соответственно, убитейше-грязно-вонючий. Да и ладно, когда ехать-то всего два с половиной часа… Я забрался за столик пустовавшей боковой полки и принялся читать «Трудно быть богом» Стругацких. И зачитался настолько, что вылез из поезда только на 21-й минуте его 50-минутной стоянки в Павлодаре…

Почти на самом краю города, где-то за детской железной дорогой, я всë же нашëл контору «Электросредазмонтажа». Кассирша сказала, что с деньгами нужно подождать до завтра, и дала направление в служебную гостиницу. Билет на самолëт у меня всë равно был только на послезавтра, так что меня такая задержка очень даже не расстроила.

Гостиницей оказалась трëхкомнатная квартира обычного многоквартирного девятиэтажного дома на другом краю города. В соседней квартире оказалась дежурная и открыла мне апартаменты. Я выбрал свободную комнату и заселился. А вскоре появился мой сосед – абсолютно седой мужик лет пятидесяти с ещë отличной фигурой. Сказал, что он из Джезказгана, бывший футболист, и зовут его Петровичем. Познакомились. А через полчаса к нему пришëл ещë какой-то мужик, принëс огромную севрюжину, и они вдвоëм начали варить из неë балык по какой-то хитрой технологии. В девять вечера они притащили и меня на кухню, где за компанию напоили водочкой с этим самым балыком.

Очень вкусно – что ж ещë сказать?

Мужик ушëл, а Петрович, помаявшись ещë с полчаса, вдруг сказал, что к нему сейчас должна прийти родственница. Я пожал плечами – мне-то какая разница?!! Вскоре и вправду, раздался звонок в дверь и появилась импозантная тëтенька, с которой Петрович закрылся в своей комнате…

Утром, когда я проснулся, их уже не было. Я собрался и поехал в контору. Там я получил за два месяца своей практики какую-то совершенно умопомрачительную для советского студента сумму аж в 326 рублей! Стипендия тогда составляла 40 рублей, а мои орлы за практику получили что-то по сотне. Я, конечно же, сразу пошëл по магазинам, и в павлодарском «ЦУМе» присмотрел себе игрушку – крохотный (меньше тогдашних калькуляторов) приëмничек «Волхов», ловивший только средние волны, но зато громко! Вообще-то такие вещи в советские времена были дефицитом. 26 рублей – я конечно же немедленно его купил и дальше пошëл по Павлодару с музыкой!

Придя в гостиницу, я застал Петровича, и мы вместе пошли в ближайший магазин. Количество гастрономов в пересчëте хоть на количество жителей, хоть на квадратный километр, существовавших во времена СССР в Павлодаре, было достойно занесения в Книгу рекордов Гиннесса. Поэтому долго блукать нам не пришлось, и буквально за первым же углом мы купили литр водки и килограмм сушëных белых грибов. Петрович махом сварганил из них суп и мы сели ужинать, а вскоре появилась очередная его «родственница», покрасивей и помоложе вчерашней.

Мы стали еë угощать, и тëтенька, хорошо поддав, стала расхваливать мне свою дочку, которая была студенткой павлодарского Индустриального института по моей же специальности – «электрические сети и системы». Судя по маме, дочка в свои восемнадцать должна была выглядеть, как на итальянской картинке… Мадам стала уговаривать нас поехать к ней в гости, но мы с Петровичем отнекались – мне на самолëт, а ему на работу… Барышня, ясное дело, осталась у моего соседа, а я скоро пошëл спать.

Самолëт в Алма-Ату улетал в восемь утра. Из гостиницы нужно было выходить часов в шесть. Я встал и, едва успел собрать сумку, как Петрович с «родственницей» притащили меня на кухню – без полстакана водки и тарелки супа меня не отпустили! Зато 22-й автобус останавливался прямо под окнами гостиницы. Едва доехали до дач, как с реки надуло какой-то хитрый туман: он кончался на высоте в полтора метра от земли, а дальше светило солнышко. Водитель нашего «Икаруса» видел только торчавшие из этого тумана верхушки деревьев и дорожных знаков! На ощупь он всë же доехал до аэропорта, с хрустом попав пару раз в огромные ямы, без которых разве могла обойтись хоть одна наша дорога?!!

Регистрация уже шла, но Тимура Нуржанова, который должен был лететь со мной одним рейсом, ещë не было. Они с отцом появились уже под самый конец регистрации – при въезде в город со стороны Экибастуза у них сломалась машина, и в аэропорт их привëз второй секретарь Павлодарского обкома партии.

Мы с Тимуркой торчали возле самолëта – места тридцатые, спешить некуда – когда у лайнера нарисовалась «скорая», из которой выкатили пацана на носилках. Требовалось занести его в самолëт. У трапа оставалось несколько женщин, ну а нам-то что – лихо впряглись в эти носилки и занесли паренька на 32-й ряд. Посадчица принесла следом наши сумки.

Когда долетели, мы вдвоëм с Тимурчиком снова впряглись в носилки и вышли из самолëта самыми первыми – даже раньше лëтчиков(!), а врачиха с ожидавшей «скорой» довезла нас до здания аэропорта.

А там нас уже ждал Есеманов, и мы втроëм, прямо с самолëта, поехали в парк Горького – пить пиво из графинов. Не пахнувшее мылом!!!

21. ОТОРВАННЫЙ РУКАВ

Моя преддипломная практика в самом начале 1986 года представляла собой тройную(!) командировку. Родимый энергоинститут откомандировал меня в казахский филиал «Энергосетьпроекта», те командировали дальше – в новосибирское «Сибтехэнерго», а здесь, после экзаменов по технике безопасности, меня отправили дальше, на достраивавшуюся высоковольтную подстанцию «Кокчетав-1150». И всë это – с выдачей мне командировочных удостоверений, авансов и всего прочего.

Проторчав на подстанции в Еленовке три недели, мутным от позëмки февральским утром я собрался в обратную дорогу. До сих пор помню, как мне не хотелось покидать тëплую еленовскую компанию. Но шеф бригады Богидаев уезжал на перекомандировку и велел мне собираться вместе с ним. Бригада, ехавшая на объект, высадила нас на развилке шоссе. Мы минут 20 потолклись в павильончике, пока не появился шедший с какого-то района автобус в Кокчетав.

На автовокзале шеф взял билеты на ближайший проходящий автобус до Петропавловска. До его прибытия оставалось минут пятнадцать по времени, и я пошëл на второй этаж, где купил себе в буфете горячего кофе. Автобус тем временем подошëл, объявили посадку, я понëсся вниз и в дверях зацепился рукавом дублëнки за скобу от висячего замка. Шов правого рукава шубейки пришëлся так точно к этой скобе, что рукав оторвало почти полностью!!!

Подхватив его за низ так, чтобы он окончательно не оторвался, я побежал к автобусу. Посадка в коротенький и жутко холоднющщий «ЛАЗ-Турист» шла своим чередом, и я по ходу дела посмотрел на своë плечо – дыра начиналась подмышкой и, проходя через весь передний край, оканчивалась где-то на спине.

Автобус неторопливо бежал по трассе и через положенные ему четыре часа приехал в Петропавловск. Города я опять не увидел, ибо на стëклах был толстенный слой инея. Ноги промëрзли до того, что я, выбравшись со своего кресла наружу, абсолютно их не чувствовал.

Прибежали к кассам вокзала, купили билеты, и тут объявили, что наш поезд сильно опаздывает из-за снежных заносов в районе Свердловска. Я хотел найти промтоварный магазин и взять нитки с иголками, но шеф потащил меня сначала в столовую. Справа от вокзала шла улица с мемориальной доской на первом же доме, которая гласила, что улочка названа в честь какого-то милиционера, расстрелянного здесь бандитами – крайне редкое преступление по советским временам! За этим домом оказалась площадка, уставленная по краям засыпанными снегом мëртвыми электровозами, а в центре площадки на постаменте стоял зелëно-голубой паровоз, а возле него в одноэтажном здании была столовая локомотивного депо, в которой очень вкусно и очень дëшево кормили.

Потом я выбрался на привокзальную площадь. В Петропавловске, оказывается, ходили троллейбусы, а напротив здания вокзала, на первом этаже жилого дома расположился большой промтоварный магазин, где я смог купить и катушку «десятых» чëрных ниток и набор швейных иголок. Влетев обратно в зал ожидания, я отвоевал себе кресло и уселся шить. Заправил две иголки и принялся гонять их навстречу друг другу через добротную кожу тулупчика, используя вместо напëрстка трëхкопеечную монетку. Всë равно исколол все пальцы и провозился почти два часа. Но таки зашил.

Надев шубейку и рассовав по карманам все нитки и иголки, я пошëл по вокзалу, и здесь меня ждали сюрпризы: вначале в киоске «Союзпечати» оказались в совершенно свободной продаже сигареты «Казахстанские» (у себя в Алма-Ате мы доставали их исключительно по блату), вдобавок – вообще фантастика! – в абсолютно любом количестве меняли деньги пятнадцатикопеечными монетками для междугородних телефонов-автоматов! Это тоже было такой редкостью, что весь командировочный народ собирал себе эти монетки заранее – в почтовых отделениях размена практически не было! Разменяв на радостях трëхрублëвку, я пошëл звонить домой в Алма-Ату…

Поезд продолжал опаздывать и мы, когда стемнело, снова сходили в столовую депо. «Кузбасс» пришëл с опозданием почти на четыре часа – ну уже сели и поехали наконец. Я не спал до часу ночи – очень хотелось посмотреть на Омск, пусть даже с поезда и затемно!

Под мерцание огоньков огромного города я и уснул…

22. ПРИВИДЕНИЕ В КУЗОВЕ

По распределению после института я бы мог остаться в Алма-Ате, но, зная, что мне всë равно идти служить в армию, отдал это место Иринке Щëлковой, а себе взял еë место – на подстанции «Нуринская». Чуть позже отец всë равно сделал мне персональное распределение в «Казтехэнерго» и никакая подстанция «Нуринская» мне не светила…

«Кто не был – тот будет, кто был – не забудет 730 дней в сапогах!» Так гласила незабвенная армейская пословица. Моих дней, правда, набралось 530 – всë-таки служил после окончания института, поэтому полтора года. Забрали меня летом 1986 года, прямо на следующий день после вручения нам институтских дипломов. И после балхашского «карантина» с принятием там Присяги, я вдруг попадаю на службу всë равно на эту самую станцию Нуринская Карагандинской области – в войсковую часть, расположенную в паре километров от той самой высоковольтной подстанции, куда я должен был распределиться!

От судьбы не уйдëшь!!!

Осенью к нам домой вдруг ворвались военкоматские, причëм аж со взводом «ОМОНовцев»!

– Где ваш сын? Почему он уклоняется от воинской службы?!!

Насмерть перепуганная мамка, ничего не понимая, дрожащими руками достала из шкатулки и показала этим доблестным воякам мои письма из части: «Да он же служит?!!» Менты как-то уж очень нецензурно послали военкоматских подальше и уехали. А те долго ничего не могли понять…

В это же самое время… Шестьдесят девятые сутки моей армейской службы начались самым обыкновенным разводом перед нашей казармой, где меня и ещë троих человек отдали в распоряжение прапорщика Будыкина. Василий Васильевич Будыкин был родом тоже из Алма-Аты. Во время срочной службы он оказался солдатом стройбата, строившего нашу воинскую часть! И, поскольку от судьбы не уйдëшь, он в конце концов он оказался в ней тоже – только уже в звании прапорщика и на должности техника!

Будыкин мог с завязанными глазами разобрать и собрать любую автомашину. Ходил он в вечно промасленной шинели, катался на мотоцикле с коляской, который чуть позже поменял на «Москвич-412», был отцом аж четверых детей, а в отношении к солдатам отличался крутым уставным норовом. Кроме всего этого Васильич обладал ещë двумя неповторимыми талантами: мог выпить, почти не пьянея, абсолютно любое количество спиртного (за что имел резонное прозвище «Бутылкин»), и мог достать всë, что угодно, практически из воздуха.

Никто не знал, как он это делает, но в тот день я вдруг нежданно-негаданно стал свидетелем будыкинских «секретов мастерства». Мы вчетвером пришли с развода на техническую территорию нашей части, подождали, пока Васильич подъедет к нам на «КамАЗе», и с огромным трудом заволокли ему в кузов огромнейшую задвижку для какого-то трубопровода. Я остался под тентом, а трое орëликов залезли в кабину, и машина подошла к КПП. Там мы остановились ненадолго и поехали дальше. Но, как потом оказалось, эти орлы вышли (я этого под тентом не услышал), и мне ничего не сказали!

Сначала я думал, что приедем к нашей котельной. Этот поворот проехали. Потом подумал – на ПМС в Нуринске, но и еë проехали. В Токаревку вообще не завернули, и я перестал понимать, куда мы вообще едем. Дороги я не видел, со счëта времени сбился, в конце концов, где-то в верхней части тента нашëл прорези, исхитрился выглянуть наружу и не узнал дороги. Поняв, что творится что-то не укладывающееся в обычные рамки, я кое-как смог дотянуться рукой через прорезь до крыши кабины и постучал по ней.

«КамАЗ» со скорости под восемьдесят встал на месте, как вкопанный. Железка (весом почти двести кило!) полетела вперëд и стукнулась с размаху о передний борт, который от такого удара выгнуло. Я чудом успел отпрыгнуть! Будыкин прибежал назад, отогнул тент, увидел меня и разразился самыми страшными матюками. Я смутно надеялся, что Васильич сейчас развернëтся и отвезëт меня назад в часть, но не тут-то было! Он запрыгнул в кабину и снова дал по газам. Периодически выглядывая в прорезь, я вскоре увидел возле дороги табличку «Темиртау».

Погонявшись на густо сдобренных огромными ямами пыльных улицах города за трамваями, Будыкин какими-то партизанскими тропами заехал на металлургический комбинат. Потом он лихо крутился между цехами, а железка летала по кузову и приходилось от неë уворачиваться. Возле какого-то цеха прапорщик остановил машину и исчез. Его не было минут сорок. Он вернулся с тремя работягами, которым я помог стащить эту задвижку с кузова на электрокар. Ну не солдаты же они в самом деле – вручную еë таскать?!! Потом Васильич снова исчез часа на полтора. Без него пришли эти же мужики и закинули в кузов сварочный трансформатор. Потом мы переехали к какому-то другому цеху, и я снова остался один.

Сидя в кузове, я страшно переживал, что в части-то никто ничего не знает, и меня начали искать! Как потом оказалось, дежурному по части, майору Бежецкому, сразу же сказали, что я уехал с Будыкиным.

Работяги пришли с обеда и, посочувствовав, принесли мне из заводского буфета пару мятых беляшей. После чего запустили какой-то станок и стали кромсать уголки и балки, а я складывал их в кузове. Железок набралось прилично, а сверху на них водрузили какую-то ажурную металлоконструкцию из арматуры и сварочный трансформатор. Только после этого Будыкин сообразил, что всë это хозяйство может ненароком меня придавить и пустил к себе в кабину. К нам сел ещë один мужик, и мы опять какой-то тайной контрабандистской тропой выехали с территории комбината.

Спустя полчаса мы подъехали к гаражам на другом конце города, мужик сгрузил свою конструкцию и трансформатор, а мы с остальным грузом поехали к себе. Был четвëртый час дня, а вечером Васильичу нужно было заступать дежурным по части. Поэтому на обратной дороге прапорщик заехал к себе домой в Нуринск, переоделся перед предстоящим суточным дежурством, и тогда мы уже приехали обратно в часть.

Озабоченный Будыкин пошëл с рапортом к шефу. После его рассказа весь штаб просто рыдал от хохота. А уже за ужином надо мною ржали и в казарме, когда Васильич стал рассказывать народу, как у него в кузове вдруг оказалось привидение. Дикое, но симпатичное. Правда, без мотора…

23. КОМСОМОЛЬСКИЙ ДЕЛЕГАТ

Отчëтно-перевыборная конференция комсомольцев Краснознамëнного Среднеазиатского военного округа традиционно проходила в декабре в окружной «столице» – Алма-Ате. Как и всегда, политотдел округа заранее разослал приказы по воинским частям, где указывалось, когда и сколько делегатов нужно было откомандировать в такую недалëкую от нас (тысяча километров) Алма-Ату. В части срочно провели комсомольское собрание, на котором единодушно избрали делегатов, руководствуясь, принципом: кто сможет забежать к себе домой и привезти назад чего-нибудь вкусненького. В делегаты попали я и «буржуй» Тагайбеков.

Обычным декабрьским утром, когда светит низенькое солнце, на улице минус восемнадцать и дует приличный ветерок, мы принялись собираться. Ехать должны были пять человек: командир нашей части Игорь Егорович Брюшков, парторг части Евгений Иванович Носиков, комсорг части Юра Белкот и мы с Талгатом.

У Брюшкова сидел в командировке проверяющий из штаба Округа – однорукий подполковник Романенко, и они вдвоëм на командирском «УАЗике» уехали утром в Караганду сделать все свои дела, а потом встретить нас на вокзале. А нам дали возможность сходить в баньку и зарядили на сухпай консервами, которые мы тут же сдали по негласному обычаю в караулку. Вообще всю вкуснятину сразу же отдавали туда – пацаны на посту в мороз с ветром помирают – пусть хоть похавают…

К трëм часам дня мы уже неслись в электричке в Караганду. По дороге поприкалывались над Евгением Иванычем, который заранее размечтался, как сейчас разляжется в купейном вагоне, а завтра утром, прямо с поезда, укатит на Медео – кататься на коньках! С шутками и прибаутками мы добрались до Караганды-Пассажирской, до прибытия скорого поезда 40 Ленинград – Алма-Ата оставался где-то час, а на перроне уже отиралрся шеф на пару с этим подполковником.

Тут-то он нам и сказал, что в командировку едет только один Юрка, а все остальные возвращаются в часть – весь военный округ переводится на казарменное положение в связи с произошедшим накануне восстанием казахов в Алма-Ате. Подробностей тогда никто ещë не знал. Белкот побежал сдавать обратно в кассу ворох наших разноцветных билетиков, а мы сели в машину, которая притулилась за вокзалом.

Впереди уселся Романенко, все остальные втиснулись кое-как сзади, и в наступивших сумерках отправились в обратный путь, обсуждая по дороге «торжество ленинской национальной политики». Из Караганды мы выезжали через Майкудук – Евгений Иваныч и тут не растерялся – попросил остановить машину у ателье «Военторга», чтобы узнать, не сшили ли ему новые форменные брюки. Подождав Носикова, мы, ныряя в ухабы, уже в кромешной тьме вернулись назад в Нуринск.

В части было четыре этнических казаха – два городских, алма-атинских, и два аульных. Аульные, узнав о произошедшем восстании, тут же несказанно обрадовались этому!!! Городские моментально набили им морды – никто из нас в их разборки не вмешивался… А весь Солониченский гарнизон, где мы числились, до середины января считался на казарменном положении, когда все наши офицеры и прапора ночевали в штабе, хотя дом, где они жили, был метрах в двадцати за забором части. Больше месяца нас не отпускали в увольнения и не возили в Токаревку в кино…

Вот так и не состоялась моя единственная возможность хоть ненадолго попасть во время армейской службы домой.

24. «НАДО, РЕБЯТА, НАДО!»

Вскоре после моего несостоявшегося путешествия в Алма-Ату шеф мне устроил «отпуск» в местном военном госпитале. Сердчишко-то и вправду пошаливало после первого же кросса, ещë с «карантина» в Балхаше. Командирша, мадам Брюшкова, поехала лечить свои зубы, а заодно отвезла туда и меня.

Госпиталь находился в крохотном рабочем посëлочке между нескольких шахт и огромных отвалов то ли угля, то ли просто породы. Две недели «медицинского» отдыха были наполнены всякими приключениями. Ну, например, когда я, стоя в наряде дежурным по терапии, был вынужден встречать аж самого командующего Краснознамëнным Среднеазиатским военным округом, снизошедшего с визитом и до нас, грешных.

Терапию, где народ был в состоянии самостоятельно передвигаться, засовывали во всякие наряды по этому госпиталю – сидеть на КПП и так далее. Если при этом дежурным по части заступал рентгенолог Кузин, здоровеннейший, за два метра ростом майор, то на разводе наряда он говорил так: «Если ночью поймаю на КПП с бабой – сначала еë трахну при тебе, а потом тебя при ней!» Но после этого обычно уходил в свой «ЗиЛ» с флюорографической будкой и крепко спал там всю ночь.

Однажды, когда я так сидел в КПП-шном наряде, даже нарисовался командированный на Карагандинскую ГРЭС-2 Серëга Балакирев с грузом продуктов для голодного солдата, которые ему насовала моя матушка…

Но самый главный момент был в том, что нас периодически выдëргивали ещë и на какие-нибудь хозяйственные работы. Зампотех госпиталя одновременно являлся командиром ещë одной части – из трëх, что ли, человек? – склада медицинского имущества возле города Абай. Он периодически появлялся у нас и стучал себя кулаком в грудь: «Я понимаю, ребята, что вы больные, но надо, ребята, надо!!!»

Морозным мартовским утром, когда на улице было где-то минус 12, команду в несколько человек экипировали во что попало, лишь бы только потеплее, и повезли на работу. Нам достался бортовой «ЗиЛ» с алюминиевым навесом на полкузова. Машина выехала из госпиталя и пошла сначала в Сарань, на заправку в какую-то другую воинскую часть. Потом мы проехали обратно мимо своей Дубовки и попали на трассу. Под навес с дороги заметало снег с угольной пылью и было дико холодно.

Минут через сорок такой дороги мы, чуть не доезжая до самого города Абая, свернули с трассы и оказались на этом самом складе. Огромный кусок Великой Казахской Степи был огорожен колючей проволокой, в одном из углов стояла парочка ангаров, у въезда притулился небольшой домик из белого кирпича, кое-где группками стояли различные военные машины с красными крестами, но большинство огороженного пространства оставалось пустым.

В домике практически ничего не было, только какой-то мусор, пустые ящики, доски – в общем, как на любой стройке. Окна большей частью были уляпаны окаменевшими каплями штукатурки. Мы погрелись у занимавшего почти полкомнаты «козла» с толстенными витками нихрома, и пошли работать.

Вся работа заключалась в том, что нужно было откидывать снег от машин. Свойство Великой Казахской Степи: пока ровно – снега нет, но стоит хоть что-нибудь поставить, как оно оказывается занесëнным сугробами аж под крышу. Днями пригревало и снег стал крупнозернистым. Я выбрал себе такую же «рентгеновскую» будку, как у Кузина, но ещë с каким-то прицепом, и принялся откидывать от неë снег на открытое солнечное место, где он тут же начинал таять. До обеда почти откопал.

Обед всем, кто находился на складе, привозили в термосах из госпиталя. Собравшись возле того же «козла», мы наелись, полчаса побродили туда-сюда, изобразили видимость какой-то работы, а часа в четыре вечера нас повезли обратно. Солнышко клонилось к закату, похолодало, но всë равно было теплее, чем утром.

Наш «ЗиЛок» почти доехал до Дубовки и уже были видны огромные колëса шахтных лифтов на высоких мачтах, когда мотор нашей машины пару раз чихнул и заглох. Водила полез копаться в моторе, но сделать ничего не смог. Вскоре на другой машине показался подполковник. Увидев, что с нами произошло, он прислал нам из части «КамАЗ», на буксире у которого мы и вернулись обратно, нарушив, насколько я понимаю, какой-то пункт из Правил Дорожного Движения.

В госпиталь меня отправляли на неделю, но к назначенному сроку за мной никто не приехал. Мне там что-то уже поднадоело и захотелось обратно. Вскоре я выяснил, почему: начальник терапии, тоже подполковник, специально задерживал уведомления, чтобы иметь рабочую силу у себя. Причëм небезосновательно – многие солдаты считали пребывание в этом госпитале ну прямо курортом. Кому – как, и тогда я сам себя из него выписал, специально в очередной раз отказавшись ехать в этот самый Абай. И точно, именно на следующий день нарисовался наш «УАЗик»!

С утра нас всë равно запрягли в очередной круиз по окрестностям города Сарани: отвезти какой-то мусор, нарвать в степи стеблей засохшей травы для мëтел и прочее. А в это время приехала наша командирша и ей вырвали зуб. Она абсолютно не отличалась любовью к солдатам, хотя числилась в нашей части заведующей медпунктом. И еë в ответ никто из нас не любил. Со страдальческим выражением лица она сидела в машине, а тут я ей ещë добавил: свои хорошие сапоги без дырок дал соседу по палате, который поехал разбрасывать снег, и поэтому пришлось сначала ехать в Абай за моими сапогами! Вот ей ломы-то были лишних тридцать километров в трясущемся «УАЗике» ехать… Ну ничего, по дороге не померла, и ладно.

Едва я переступил порог родимой части и пообнимался со своими пацанами, как прибежал Будыкин и запряг всех свободных от наряда, в том числе и меня, разгружать картошку на складе, которую нам привезли из Солоничек на пропитание. Служба продолжалась…

25. ОБРАЗЕЦ ДЛЯ МОБПЛАНА

Среди всего прочего, чем пришлось мне заниматься во время службы в армии, оказалась и штабная работа по составлению мобилизационных планов. Шеф на свой страх и риск стал делать из меня «секретчика». Вскоре я уже разбирался почти во всех тонкостях «на один и два нуля». Апофеозом моих штабных страданий была благодарность от окружных особистов, полученная мною на 7 ноября. Человеку, не имеющему официального допуска к секретным документам! В приказе по части, конечно же, была написана другая причина для вынесения мне благодарности, но все всë поняли. Да и что было делать шефу, если майор, присланный на «учëтку», тоже не имел такого допуска? Вдобавок ничего в такой работе и не соображал, так как до этого был зампотехом где-то в Венгрии? В каждой части для потехи существуют зампотехи. Утром встанут раньше всех хрен, петух и зампотех. Хрен – поссать, петух – попеть, зампотех – машину греть…

А у окружных особистов, сидевших в Алма-Ате, постоянно в каком-нибудь очередном месте чесалось, и они примерно через каждые три месяца придумывали совершенно новую форму составления секретных мобилизационных планов боевого слаживания. Тогда приходилось всë переделывать, на что уходила пара пачек дефицитнейших в советские времена фломастеров, пара пачек хорошей бумаги, пара лент для пишущей машинки и – самое главное! – пара месяцев времени.

В конце мая 1987 года наш командир части в очередной раз получил указивку переделывать мобпланы и, разумеется, ответил: «Есть!» К этому времени новенький майор-учëтчик уже в открытую таскал меня за собой по «секреткам» близлежащих военкоматов – сортировать приписные карточки. Принимая секретную фельдъегерскую почту, он тоже моментально спихивал еë мне. Когда узнали, что в Балхаше, в той самой части, где мы год назад проходили карантин, образцы нового мобплана уже есть, шеф не нашëл ничего лучшего, как отправить меня с этим учëтчиком за компанию дня на два в Балхаш – перерисовывать эти таблички и странички…

Тихим солнечным вечером самого начала июня, когда днями уже жарко, а по вечерам ещë дико холодно, и комарики летают пока ещë только чисто случайно и поодиночке, мы тронулись в путь. Я поехал в обычном «х/б» («парадки» у меня вообще всю службу не было), и форму для меня нагладила чуть ли не вся казарма. Полученные коробочки с сухпаем тут же сдал по обычаю в «караулку», а заведующей складом, Нине Михайловне, самой лучшей женщине в части, и по какому-то злому року жене этого самого учëтчика, я пообещал на прощанье, что верну ей мужа ровно через три дня в целости и сохранности. Михайловна посмеялась, а учëтчик просто потерял дар речи…

На автобусе нас подвезли к одной из вечерних электричек, и мы поехали в Караганду. Но в Сортировке моему майору вдруг приспичило выйти. Там он, оставив меня на вокзале, пошëл в службу ВОСО (военные сообщения), и его не было минут сорок. Все мои документы – военный билет, командировочное предписание, воинское требование – остались у майора. Но в Сортировке было не страшно, там патрулей не бывает, и поэтому я совершенно спокойно просидел на лавочке у того вокзала, через который поезда идут в сторону Караганды (там их два).

Уже на другой электричке мы приехали на Караганду-Пассажирскую. До поезда на Балхаш ещë оставалось время, и здесь я от своего майора уже не отставал! Армейские патрули на этом вокзале отличались крайней въедливостью, а про коменданта местного гарнизона вообще ходила легенда, что он посадил на «губу» даже собственного единственного сына, приехавшего в десятидневный отпуск со срочной службы и не явившегося к папочке с рапортом по всей форме…

Майор купил купейный билет себе, и общий – мне. Я намекнул ему на то, чтобы он купил мне и бутылку лимонада, но бесполезно – Майоров был жуткий жадина. Оставалось только вспоминать прапорщика Харачоева, чеченца по национальности, который повëз нас зимой с Вагифом в Дубовку, и покупал нам по дороге всë мороженое и пирожки, которые только попадались.

Мой вагон оказался по составу поезда предпоследним, а майору достался последний. Поезд отправился, останавливаясь себе потихонечку практически у каждого столба. Я даже теперь, когда у меня есть под рукой книжка «Служебных расписаний Казахстан темир жолы», навряд ли смог бы перечислить все его остановки, половина из которых оказалась просто посреди дороги возле табличек с номерами километров! Я разок сходил в гости к майору, а потом их проводник закрыл междувагонный переход со своей стороны.

Ехал я совсем пустой – со мной была только матерчатая сумочка, которую мне дала Нина Михайловна, чтобы мы купили в Балхаше солëненькой рыбки. В компании у меня оказались трое пацанов, ехавших из госпиталя в Дубовке в балхашскую «девятку». Они меня малость подкормили. Спать не хотелось ещë очень долго, уже под утро я всë-таки на часок прилëг, но быстро проснулся – стало холодно. Вышел в тамбур покурить, и в это время поезд пришëл в Моинты. Я вернулся в вагон – моя соседка, молодая местная казашка – исчезла, прихватив с собой ту самую матерчатую сумочку для солëной рыбки, что осталась лежать под пилоткой на моей полке. Я выскочил на перрон, но этой особы уже не увидел. Да ладно – хорошо ещë, что меня самого ненароком не растащили на сувениры для местного населения…

В Балхаше майор орал на меня из-за этой сумочки все полчаса, пока мы шли от вокзала до главпочтамта. Там он опять бросил меня без единого документа и убежал в местный военкомат, сказав, что скоро сюда придëт за почтой автобус из той части, куда мы едем. Покрутившись немного по зданию, я понял, что это небезопасно – кругом шныряли всякие офицеры и прапора, а я не собирался объяснять всякому, зачем я здесь так стою. Старый командировочный волчара разве где пропадëт? Я заныкался в узкую щель между зданием почтамта и соседним с ним, откуда мне была видна улица, уселся на пустой посылочный ящик и ждал.

Вскоре и вправду появился такой же, как и у нас в части, автобус «АС-38», сделанный на шасси машины «ГАЗ-66». В автобусе оказался сержант Барабанов, бывший командир нашего взвода на «карантине», а за рулëм – наш алма-атинец Комоликов. Меня со свистом втащили внутрь и покатали по городу. В район почтамта вернулись почти через час – майор уже стоял там. Не найдя меня, он покрылся красными пятнами и ссал кипятком. К обеду мы приехали в часть.

Лейтенант балхашской «секретки» Маркелов был весëлый малый. Меня он помнил с той поры, как стоя перед строем новобранцев, удивился, что среди них оказался его ровесник 1964 года рождения. Пришëл ещë капитан Аксинович, служивший до этого в Нуринске. Нас накормили, я сел перерисовывать таблички, а эти орлы пошли решать, кого из солдат нам отдадут в Нуринск – мы должны были забрать с собой насовсем четверых человек.

Казарму ремонтировали к новому прибытию в «карантин» молодых бойцов и вся часть жила в больших палатках за территорией. Там и переночевали. Утром мы дорисовали свои таблички, после обеда майору представили тех четверых солдат, которых нам давали – все уже тоже отслужили год, а по национальностям были мегрел, кабардинец, украинец и русский. Почти как в анекдоте…

Все уже собрались, до поезда оставался час, а машина никак не заводилась. Водила был из самых молоденьких и оказалось, что «деды» велели ему сломаться – вместе с нами двоих солдат везли на «губу». Посмотрев на своего майора, который вместе с их прапорщиком бегали у грузовика, не понимая, в чëм же дело, я прошëл в курилку за КПП. Там сидело несколько «дедов».

– Выпустите машину!

– Ты что, падла, хочешь, чтобы наших пацанов закрыли?!!

– Я «домой» хочу, в свою часть!!!

Мой довод был признан настолько убедительным, что «деды» велели молодому доехать до вокзала, а сломаться уже там. Когда мой майор, жутко расстроившись от того, что ему так и не удастся заехать на балхашский базар за солëной рыбкой, уже собрался вернуться в гостиницу и допивать водку с Аксиновичем, мы всë же поехали.

На вокзале прапорщик Набург-младший (в той же части служил прапорщиком и его отец!) успел за 10 минут взять купейный билет майору и пять общих нам, и запихнуть в вагон! К середине дороги до Моинтов стало совсем темно, но генератор в нашем вагоне не работал и свет не горел. Мы заняли второе от проводника купе, открыли сухпай и я рассказывал пацанам о службе в Нуринске.

В вагоне слышались вопли двух местных девок, которым какие-то ухари не дали сойти в Моинтах, намереваясь трахнуть. Это им в конце концов удалось, и утром в Караганде мы увидели такую картину: один из этих орëликов, пока мы ждали электричку, побежал в кассу и принëс барышням обратные билеты до Моинтов! В купейный вагон фирменного петропавловского поезда!!!

А мы сели в ту же самую электричку, на которой я год назад впервые и попал в этот Нуринск. Боевая задача была успешно выполнена, и шеф милостиво разрешил мне в тот вечер в наряд не ходить.

Свободный армейский вечер: можно было забраться в штаб, включить старенький армейский приëмник «Казахстан», ловивший абсолютно все существовавшие тогда диапазоны, настроиться на волну карагандинского «УКВ-стерео», и наслаждаться всеми самыми последними шедеврами иноземной музыки! Даже через столько лет – мой самый низкий благодарный поклон всем тогдашним сотрудникам этой радиопрограммы! Ну и что, что наш приëмничек «Казахстан» был не «стерео»?!! Зато он ловил по УКВ Караганду аж за полсотни километров! И в тот вечер «давали» целиком два концерта – «Smokie» и «E.L.O.»…

26. «ДЕМБЕЛЬСКИЙ» ПОЕЗД

Студëные вьюги заметали потихоньку все дорожки в части, и пару раз уже пришлось пробивать проезды по ним бульдозером. В один из таких дней как раз и стукнул тот самый знаменитый мороз, когда от холода лопнул мост через речку Ульбу в Усть-Каменогорске. У нас в ту ночь было минус 46, а там дошло до пятидесяти двух… Впрочем, я в ту ночь простоял не в карауле, а дежурным по мазутонасосной станции вместо внезапно заболевшей гражданской бабушки – самое подходящее занятие для «дембеля». И весь караул ночью бегал с постов на периметре ко мне в мазутку – погреться!

Первые три человека ушли на гражданку ещë в ноябре, и только благодаря тому, что уже успели обзавестись жëнами и детьми. Четвëртым в очереди из девяти человек был я, и с 1 декабря мог отваливать. Но зная, что вот-вот в Алма-Ату поедет целая делегация, опять на ту же самую комсомольскую конференцию, я сам себе продлил срок службы до 6-го числа. А чего там, чем самому отбрыкиваться от карагандинских вокзальных патрулей, лучше уж гуртом! Прапорщик-пожарник Юра Белкот вëз в Алма-Ату алма-атинца Гришку Шульмана и минчанина Славку Безносика. Шеф ничего не имел против, и я передавал дела по штабу и «секретке» Безносику.

6 декабря 1987 года мы приехали с утра на станцию. Вскоре пришла электричка, и мы весело помчались в Караганду. Там на вокзале мы собрали Белкоту все свои деньги и он, доплатив ещë изрядную часть из своих, сообразил нам купе целиком. Этот виртуозный фокус c билетами я вспоминал потом постоянно: сколько мне ни довелось потом попадать в этот город – пока не развалился СССР и не выросли цены на билеты, повторить его больше ни разу не удалось. Билеты на Алма-Ату всегда давали потом только плацкартные.

До поезда было ещë много времени, и мы пошли по Советскому проспекту. В полуподвале гостиницы, которая станет лет через пятнадцать главным офисным зданием Ассоциации «Валют-Транзит», нашлась шикарная блинная, и мы классно позавтракали блинчиками с мясом, сметаной и куриным бульоном. Потом Славик наменял «пятнашек» и позвонил родителям в Минск. Прикупив чего ещë поесть и парочку бутылок сухого винца (водку Юрка пить не дал, чтобы от орлов поутру не воняло), к часу дня мы сели в поезд.

Купе нам досталось в самой середине вагона, по проходу до него доходила огромная лужа – вода из резервуаров над туалетом постоянно капала, дырдочка (или отверствие) в полу туалета тут же замерзала, проводник хватал грелку с кипятком и бежал эту дырдочку оттаивать, но через пятнадцать минут всë повторялось снова.

После Агадыря устроили сон-тренаж, а в Сары-Шагане вышли на морозный перрон. Нас немедленно приметил патруль, но, пока его прапор добежал до нашего вагона, мы уже зашли назад в купе, где он уже не мог придраться к форме одежды и прочему. А Юрка его вдобавок и послал…

Электровозы за полтора года стали ходить ещë дальше на юг и кончались теперь в Берлике-Первом. В самой Чу проводов ещë не было. Грузовые доходили с электровозами почти до Чу, а нам прицепили тепловоз в Сары-Шагане – не положено было такому фирменному и скорому, как наш, тормозить в каких-то Берликах.

Потихоньку снова улеглись спать, а рано утром за окошком уже неслись пригороды Алма-Аты. Ярко освещëнный чемолганский рейсовый автобус несколько минут мчался с нами наперегонки, потом вильнул куда-то в сторону, и поезд тут же заехал на Алма-Ату 1. Там почти весь народ вышел, а мы остались до Алма-Аты 2. Юрка отпустил Гриньку до обеда домой, а я потащил орлов к себе.

Как меня поразили пятиэтажные дома в родном дворе!!! После двухэтажной казармы и трëхэтажного дома офицерского состава посреди Великой Казахской Степи они показались мне исполинскими небоскрëбами! Пока моя матушка готовила нам блины, мы смотрели телевизор – самую популярную среди солдат после тогдашней «Аэробики» (кто сейчас вспомнит шикарных девочек в самых откровенных купальничках на «Первом Канале»?) передачу «90 минут» (то, что потом стало «Утром»). И как сейчас помню – шëл самый новый мультик про «Автомобиль кота Леопольда»…

II. ГОЛУБЫЕ ДАЛИ

«Экибас, Экибас, голубые дали…

Мы тебя, Экибас, на х… видали!»

Борис Михайлович УТКИН

27. ПОДАРОК ДЛЯ СОЛДАТА

Я уже успел целых два раза сгонять в командировки в Экибастуз вместе с гилëвской бригадой из электроцеха «Казтехэнерго», куда устроился сразу же после армии. В это же время Игорëк Кичигин, ушедший служить на полгода позже, ещë продолжал топтать плац. Сначала он служил в самой Алма-Ате, а потом, когда вышел приказ министра обороны о том, что никто не имеет права служить в той же области, откуда призвался, его перевели в такую же часть по связи, но во Фрунзе.

Однажды он прислал письмо, в котором подробно объяснял, как найти его в этом городе: надлежало доехать две остановки до «шлагбаума», затем сесть в 38-й автобус и ехать на запад, пока не появится пустырь, автопарк и что-то ещë… Описание впечатляло, и я подумал, что мне его будет достаточно.

День рождения у Кичигина был 13 марта, а 12 марта 1988 года (выходной) я решил поехать к имениннику. В компанию я сначала пытался уговорить только что вернувшегося из очередной 59-суточной командировки в Рубцовск дедушку советской мебельной промышленности Олежку Яцевича, но тот лихо отмазался. И я поехал сам.

Рано утром кичигинская мать Ольга Петровна снабдила меня двумя огромными местами багажа с подарками для именинника, одно из которых представлял собой огромный самодельный торт. Осев ниже всех ватерлиний, я в 6 утра выбрался на Абая и даже умудрился поймать такси. В советские времена это было сделать не так-то просто! Но несмотря на то, что я нарисовался на автовокзале у Сайрана, когда ещë и 7 утра не было, а автобусы в сторону Фрунзе уходили по расписанию каждые полчаса, билет мне достался только на полдевятого утра.

Рассвело, фонари погасли. В восемь утра открылась «Союзпечать», я купил журнал «Юность» и каких-то газет. Проведя самому себе политинформацию, дождался объявления посадки на свой автобус и, бережно неся впереди себя торт, поднялся на платформу. Меня ждал в меру покоцанный «Икарус» с джамбульскими номерами, белый с бордовой юбкой по низу, но уляпанный грязью по уши. Моë место оказалось на самом последнем ряду, сразу за задней дверью. В пустом промежутке перед собой я поставил сумки, да так и поехал.

Поехали ни шатко, ни валко, километров шестьдесят в час, и, подобрав последних «левых» пассажиров где-то возле Узун-Агача, водила уныло поплëлся по дождливой дороге. На Курдайском перевале дождик перешëл в снег. Телепались еле-еле, но к часу дня всë же добрались до Западного автовокзала Фрунзе, хронически пропахшего мочой со времëн появления в нëм самых первых пассажиров.

Под моросящим дождëм я стоял на остановке автобусов и материл Кичигина: когда на небе нет солнца, понять, где же тут запад, было абсолютно невозможно! Я стал спрашивать, в какую сторону так называемый «шлагбаум», но мне никто не мог этого подсказать. А когда я у какой-то бабки спросил, а вообще в какую сторону здесь запад, она шарахнулась от меня, как от чумного! Тогда я наугад сел в первый же попавшийся городской автобус и поехал неизвестно куда. Но тут мне повезло: мужики, стоявшие на задней площадке «ЛиАЗа», рассказали, что этот самый «шлагбаум» находится всего-то через одну остановку.

Никаких шлагбаумов там и в помине не оказалось, зато справа за углом раскинулась огромная остановка. Никаких табличек с номерами автобусов, которые там ходили, не существовало. Рядом чисто случайно остановилась какая-то не в меру симпатичная барышня, у которой я попытался спросить, ходит ли здесь 38-й маршрут. Но она смерила меня самым презрительным взглядом, на который вообще оказалась способна, и отвернулась! Я уже был в полном отчаянии и решил ни к кому больше не обращаться, развернуться и уехать назад в Алма-Ату, когда первым к остановке вдруг подошëл именно 38-й автобус, и эта девка в него тоже полезла!!! Сволочь…

Жëлтенький «Икарус» без «гармошки» был набит битком. Но его водила оказался человеком с самой большой буквы, ибо, увидев, как я со своими сумками и тортами беспомощно бегаю от средней двери к задней, вдруг открыл мне переднюю. Кабина была самодельно отгорожена от салона и в ней сидели ещë два его друга. «Мужики, – говорю, – мне надо какую-то воинскую часть связистов. Сказали, что она возле пустыря и автопарка, но не знаю, где!» – «Поехали, братан, покажем!»

Пока ехали, я рассказал, что сам из Алма-Аты, что здесь – торт ко дню рождения друга, и всë такое прочее. Мы и вправду доехали до огромного пустыря, водитель тормознул своим дружкам посреди дороги и они сказали мне: «Пошли, а то официальная остановка ещë очень далеко!» Автобус пошлëпал по лужам дальше, а эти мужики мне показали забор какой-то воинской части, сказав: «Дойди до КПП, это и должны быть твои связисты. Если нет, то там они тебе скажут, куда идти дальше».

На табличке КПП оказался тот самый номер части, который и был мне нужен. Дежурил какой-то прапор, и я потребовал Кичигина. Он прибежал минут через десять, забрал все сумки и исчез часа на полтора – оказывается, накрыл столик дембелям, а я в это время сидел в комнате посетителей и читал купленную в Алма-Ате «Юность». Потом Игорю дали увольнительную, и мы поехали в город.

Набредя в центре города на какую-то столовку, пообедали, потом решили найти зыковскую подругу Ленку Килькееву, и на ближайшем переговорном принялись звонить в Алма-Ату Зыкову, чтобы узнать Ленкин фрунзенский телефон. Но попали почему-то в Москву. А междугородняя связь тогда ещë была не автоматическая, а полуавтоматическая: вместо кода города «095» или «727» приходилось набирать как-нибудь так: «1+2+1 + номер в городе…» Набирали вроде правильно, но все три раза попали не туда. Монеток-пятнашек больше не было, и мы пошли дальше.

Шëл мелкий дождь. Мне-то было ещë ничего – я в курточке, а Кичигину в армейской шинели пришлось несладко. Вообще-то мы хотели найти какое-нибудь кафе с мороженым и музыкой, и посидеть до вечера. Прошли местный «ЦУМ», рядом к кинотеатру была пристроена летняя площадка, мигала светомузыка, сидел какой-то народ, но мы искали нормальное помещение, где тепло.

Центральная улица с самыми многоэтажными домами поворачивала вправо. Прошлись вдоль улицы, нырнули под железную дорогу, дальше по этой улице ничего интересного не увидели, сели в какой-то троллейбус, десятый что ли, подумали, что едем обратно в центр, но попали вообще неизвестно куда. Пешком пришли обратно к «ЦУМу», было уже поздно, десятый час – оттуда доехали до «шлагбаума» и там попрощались.

Через 15 минут я снова был на Западном автовокзале. Билетов на Алма-Ату не было. По всему огромному автовокзалу болталось, от силы, человек пять, причëм всем им надо было в Ош. Так я побродил полчаса, пока к кассе не подошëл новый мужик и не стал спрашивать – кому куда. «В Алма-Ату? Да вон же, внизу автобус!»

Я слетел вниз под пандус. И вправду, на площадке уютно урчал новенький «Икарус-25059» с алма-атинскими номерами. Пассажиров не было, водитель зажëг лампочку над собой и пил чай из термоса. Я отколупнул пальцем дверь:

– До Алма-Аты довезëте?

– Довезëм, а что?

– Да билетов-то нету!

– Как нету?!! Серëга!

Из-за автобуса выскочил второй водитель и побежал к кассам. Вскоре он вернулся, ведя с собой ещë одного мужика с чемоданом. Так мы, два водителя и два пассажира, и поехали.

Второй водитель и тот мужик ушли спать в хвост, а я уселся на «откидушку» у передней двери и смотрел на дорогу. Подъехали к автостанции Георгиевки, я думал, что сейчас остановимся. Но водитель вдруг махнул рукой, сказал, что впереди нас всë равно идëт джамбульский, и дал дальше по газам. Стрелочка спидометра дошла до своей последней отметки в 125 километров в час и бессильно забилась о штырëк, а где-то подо мной со страшной злобой на советские дороги мотались передние колëса.

Вскоре нам навстречу попалась колонна крепко побитых автобусов из Алма-Аты. Возглавлял еë «ЛиАЗ-677» без левого лобового стекла и левой фары, вместо которой была вмятина. Половины стëкол в салоне не было, зато спереди вверху на ветру болталась табличка 72-го маршрута. Водитель сидел, укутанный, как кочан капусты, и в тëмных очках! Ночью!!! Я спросил у своего водилы, что это такое. «На капремонт в Чимкент гонят своим ходом!» Да…

Повалил снег, дорога пошла вверх, скорость сбавили. Через несколько минут шеф резко вильнул вправо: на самом полном ходу нас обогнал «ЗиЛ-130» с прицепом и самаркандскими номерами. Он пëр ровно посредине дороги, прицеп мотало и чуть не прилепило об наш левый борт. Командир обложил самаркандца всеми матюками, какие только знал, и поехал ещë медленнее. Прошло минут пятнадцать, и на очередном крутом повороте мы вдруг увидели тот самый «ЗиЛ», с размаху залетевший на раскисший глиняный откос. Залететь – залетел, а назад съехать уже не мог – прицеп подвернулся, лëг на бок и подпëр «ЗиЛок» сзади. Кругом было рассыпано зерно. Дверца кабины была открыта, но людей рядом не было. Ну, ладно, поехали дальше.

Спустились с перевала. На посту ГАИ у поворота на Отар мой водитель пошëл отмечаться. Молча вернулся и притопил по трассе. Я спросил, что там. На что он рассказал историю, услышанную от ментов. Пожилой узбек на том самом «ЗиЛу» в одиночку вëз семенную кукурузу в Уш-Тобе и на ходу умер от сердечного приступа. Поэтому нас обгонял уже «Летучий Голландец» с трупом за рулëм. Впереди нас, оказывается, ещë шëл «КамАЗ», тоже еле успевший увернуться в сторону. «ЗиЛ» въехал на горку у них на глазах, водители остановились, достали из кабины труп и документы на груз, перевезли в своëм кузове через перевал и подарили всë это на память «ГАИ-шникам» прямо перед нашим приездом…

Через несколько километров дорога пошла в объезд ремонтировавшегося участка. Посреди моря раскисшей глины застрял старенький джамбульский «Икарус», шедший нам навстречу. Его водитель валялся на спинке от сиденья под задними колëсами и подсвечивал себе переноской. В окнах виднелись лица сонных пассажиров. Наш водитель притормозил, но тот шофëр увидел нас и махнул рукой, мол, езжайте, сам справлюсь… А ещë минут через 15 начался такой густой туман, что включать дальний свет стало вообще бесполезно. Мы ползли на ощупь по трассе, пока впереди не замаячили четыре красненьких огонëчка – это и был тот самый джамбульский «Икарус», что шëл впереди нас. По этим огонëчкам мы тихонько и въехали в Алма-Ату.

Водители на автовокзал не поехали, потому что приехали раньше времени, и встали за квартал. А я буквально тут же ещë и смог поймать такси…

Несмотря на четвëртый час утра две Мамы Петровны – моя Алла Петровна и кичигинская Ольга Петровна – ждали моего возвращения и писали «пулю» с Малковым. Дядя Вова налил мне стопарик-другой, и я вскоре отправился в кроватку…

28. «ДЕМБЕЛЬСКИЙ» АЛЬБОМ

Командировки в один и тот же Экибастуз продолжались. Были они отнюдь не короткими – по 18, а то и по 26 дней и, когда наступали выходные, выяснялось, что делать там абсолютно нечего. Кинотеатрами, кафе и прочими такими же объектами город со 150-тысячным населением был обеспечен только на 15 процентов – об этом однажды даже написали в «Известиях». Природа вокруг представляла собой голую бескрайнюю степь. В общем, скучно…

В трëхстах километрах от Экибастуза, если по прямой, продолжали защищать Родину мои пацаны, дослуживавшие ещë полгода. И я начал ездить на выходные в Нуринск. Выезжал я пятничным вечером на поезде, загодя имел обратный билет на вечер воскресенья и набирал с собой всего того, о чëм может мечтать солдат: несколько килограмм карамелек, двадцать-тридцать пачек всяких сигарет и папирос – талоны ещë не начались!!! У знакомых, уже в Экибастузе, я выменял за три баночки майонеза «Провансаль» двухлитровую банку самодельного смородинового варенья. Тут необходимо пояснить: майонеза в этом городе во времена СССР вообще не было, мы привозили его специально из Алма-Аты, банок по десять-пятнадцать, и использовали, как валюту! Я также специально захватил из дому портативный диапроектор и пару сотен своих самых лучших слайдов.

Утром в Сортировке нужно было за несколько минут перебежать с вокзала на вокзал (их там два: для поездов идущих туда – на одной стороне станции, для идущих обратно – на другой) по покрытому толстым слоем снега и льда мосту над путями, которых там около тридцати! Электричка в сторону Нуринской уходила минут через десять, и я успевал с трудом! В самой Нуринской тогда останавливался только один пассажирский поезд – 209/210 Петропавловск-Джезказган, которого уже давно нет. Автобусы ходили мало, один или два в день, и попасть туда можно было только на электричках, которые тогда ходили сравнительно часто, почти каждый час. Вообще в районе Караганды электрички ходили крохотные: зимой – по четыре вагончика, летом по шесть…

Я доехал до своей станции и пошëл в сторону части. Ни одна из наших военных машин мне не попалась, и я протопал три километра по морозу и гололëду пешком. А в части царила полная анархия: зампотех ушëл в отпуск, учëтчик был в командировке, шеф был сильно занят полковником, прибывшим из штаба округа, и на следующий день они вместе должны были куда-то уехать. Вся часть технично расслаблялась и тарахтела под бдительным оком принимавшего в этом самое непосредственное участие дежурного по части лейтенанта-двухгодичника Толика Охременко. Шалов и Ларин валялись больные с температурой – их сразу же начали отпаивать смородиновым вареньем, а остальные слетелись в сушилку-курилку рассказывать и слушать свежие новости.

Потом появился Ванька Богатуров и повëз меня в Токаревку к своим новым знакомым – деду и бабке, тоже, как и он, грекам, сосланным в Великую Казахскую Степь ещë в сталинские времена. Мы на пару раскидали дедам снег и лëд со двора, помогли с водой и прочим, а потом дед напоил меня самодельным вином.

Шефа я увидел только после обеда. С момента моего дембеля он из майора стал подполковником, и я немедленно отвесил ему комплимент о том, что его погоны, с появлением на них вторых звëздочек, обрели некое эстетическое завершëнство. Брюшков расцвëл, как кактус, и потащил меня к себе домой – на чай.

Вечером, как обычно, состоялся выезд в кино. После него я устроил в актовом зале штаба показ своих слайдов. Новенький прапор, дежуривший по части, не стал возникать по поводу того, что мы там задержались почти до двух ночи…

А наутро, после скорого отъезда шефа, я наснимал себе шикарный «дембельский» фотоальбом! Ведь специально привëз с собою для этого фотоаппарат с цветной слайдовской плëнкой «ORWO»! Под вечер Ванька отвëз меня на автобусе к станции. Я сел в электричку и поехал в Сортировку.

До поезда было ещë больше часа – такое расписание было у электричек, на следующей я к поезду уже не успевал. Решив чего-нибудь перекусить, я поднялся со станции в посëлок, который считался Железнодорожным районом города Караганды. Воскресенье, вечер – ни одной открытой столовой или кафе я так и не нашëл. Поэтому купил в гастрономе три бублика и литровую банку молдавского томатного сока, этим и поужинал в зале ожидания вокзальчика…

Поезд, называвшийся «Караганда-Новокузнецк», прилетел минута в минуту. Вот чего я не понял тогда, и не понимаю до сих пор, сколько же месяцев нужно было не мыть вагон снаружи, чтобы в его окна не видно было даже прожекторов Постов безопасности?!! Поезд отошëл от своей конечной всего-то минут сорок назад, однако в моëм купе все уже спали. Ну ладно, тихонько постелился и тоже лëг…

Экибастуз был в шесть утра. Троих человек, выходивших здесь, сволочь проводница подняла аж в полпятого! Послонялись по проходу, поматерили еë, да и вышли.

В Нуринск я потом продолжал ездить даже тогда, когда мои пацаны дембельнулись. А что делать в этом Экибастузе в выходные?!! Юрка Белкот и его жена со своей старшей сестрой, жившей вместе с ними, всегда были рады меня видеть. Да и все остальные тоже…

29. «А ТОТ, КОТОРЫЙ ВО МНЕ СИДИТ…

…считает, что он – истребитель?» – эту песню Высоцкого мне пришлось напевать себе под нос на рейсах из Алма-Аты в Экибастуз или обратно трижды. И вот как…

Что такое «Ту-134», я узнал только тогда, когда стал летать на нëм в Экибастуз. До этого как-то обходился либо более крупными, либо более мелкими самолëтиками. Прочитав однажды в «Комсомольской правде» статью Камиля Баялинова о том, как обстоят дела в нашем Аэрофлоте, узнал, что как раз этот самолëт имеет двигатели, недостаточные для него по мощности, и этот огрех конструкторов проявляется при взлëте на этом лайнере в самую жаркую погоду.

Так оно однажды и случилось. По летнему расписанию рейс в Экибастуз вылетал в три часа дня. Летали туда, кстати, именно на этом типе самолëта потому, что полоса построенного в 1986 году экибастузского аэропорта не имела первоначально не только элементарных средств радиоэлектронного захода на посадку, но даже лампочек!!! Самолëты пролетали Экибастуз только в светлое время суток и на посадку заходили по командам штурмана, сидевшего в «стеклянном» носу этой модели самолëта.

В Алма-Ате стояла жара в плюс 34, и к тому времени, когда мы стояли у трапа в ожидании посадки, со стороны гор начала расти огромная, густо сдобренная молниями грозовая туча. Воздух над лëтным полем был абсолютно неподвижен, и лëтчики быстренько поехали в ближний к аэропорту конец полосы, чтобы успеть взлететь из-под грозового фронта. Взревели двигатели, но самолëтик как-то уж очень нехотя побежал по бетонке. Она в Алма-Ате нестандартно длинная для испытательных полëтов из Москвы, аж 4400 м, и такие самолëты обычно уходили свечкой в небо с еë середины, но тут всë было совсем не так!

Промолотив колëсами по бетону, «Ту-134» с трудом взлетел с самого еë кончика и завис в воздухе на редкостно низкой высоте. Потом потихоньку аккуратненько развернулся, уходя по кругу от грозы, и начал медленно-медленно ползти вверх. Пилоты очень долго не убирали шасси и закрылки (а с восемнадцатого ряда это прекрасно видно). И лишь где-то минут через десять после взлëта, на бодрящем морозце высоты, наш самолëтик вдруг проснулся, подпрыгнул в воздухе и захотел, наконец, полетать. Лëтчики только тогда убрали полный взлëтный газ, шасси, закрылки, выровняли машину и бодренько добежали до Экибастуза…

Когда этот рейс снова вернули в зимнее расписание, в полëте снова стали кормить. Летим из Алма-Аты, под крылом уже мелькают сопки Баян-Аула, когда стюардессы, наконец, опомнились, и стали разносить подносики с завтраком. В этот самый момент самолëт клюнул носом вниз. Обедать, когда тебя при снижении то вжимает в кресло, то вытаскивает из него, оказалось крайне неуютно! Половина народа в салоне есть уже не смогла, а кое-кому стало и совсем плохо. Меня хоть и не тошнило, но, когда кресло под тобой резко уходит вниз, проглатывать что-то оказалось делом весьма проблематичным. Стюардессы между тем умудрялись ходить по салону с чайниками, полными кипятка! По ходу дела они чудом успевали ухватиться за багажную полку и удивительно, как никого не облили!

Одна из бортпроводниц ещë ходила по салону с кипой использованных подносов, когда под крылом вдруг началась взлëтная полоса! Мы пролетели над ней подозрительно долго, как наши асы вдруг переложили реверс (ещë не коснувшись бетона!!!) и шарахнули по бетонным плитам с такой силой, что я удивился – как у нас все колëсики шасси при этом не отвалились?!! Народ в салоне был в полном шоке. Мужик, сидевший рядом со мной, рассëк лицо об угол «дипломата», который держал на коленях. Бабка, сидевшая через проход со стопкой книг в руках, вылетела вместе с книжками из кресла и оказалась на полу ряда за четыре впереди.

А бедный самолëт подпрыгнул метра на три-четыре в воздух, и снова крепко приложился колëсами к плитам бетонки. Ещë сильнее, чем в первый раз! Орлы в пилотской кабине нажали на все тормоза, какие у них там были, и нас затрясло на этих плитах, как на стиральной доске. Но затормозить до конца ВПП они всë-таки не успели и выкатились на щебëнку далеко за еë краем, благо там ничего не было – даже лампочек! Ну и ладно, прямо по камушкам развернулись и приехали к зданию аэропорта.

Несколько человек пришлось вести в местный медпункт. К лайнеру сбежался абсолютно весь персонал крохотного аэропорта и, когда мы спускались по трапу, они уже окружили наших лëтчиков и там стоял крик, густо приправленный всеми, существующими в русском языке «солëными» выражениями – шëл разбор полëтов…

Зелëною весной… При подлëте к Алма-Ате, минут за пять до посадки, когда наш «Ту-134» уже болтался над автовокзалом и Сайраном, вдруг отказал правый двигатель. По крайней мере, справа звук исчез совсем. Когда сидишь на любимом восемнадцатом ряду, и краешек турбины виден в твоë окошко, это хорошо слышно. Левый движок взревел на всю громкость, и самолëтик, колышась вправо-влево, как бумажный голубок, всë-таки дополз как-то до настолько любимой и такой родной ему бетонной полоски.

Испугаться никто не успел. Нас откатили не туда, куда обычно, а на самую ближайшую стоянку от ВПП (напротив стоянок для «Ту-154»), вокруг уже стояло несколько пожарных машин и прочий служебный транспорт, вместо нормального трапа бегом подкатили обычные алюминиевые лесенки-стремянки: для пассажиров – слева, для лëтчиков – справа, и к двигателю отдельно. Стюардесса сказала в микрофон: «Уважаемые пассажиры, как можно быстрее покиньте самолëт!». Народ только тогда испугался и ломанулся со всех ног к выходу, а я ещë успел увидеть в окошко, как авиатехник и один из лëтчиков полезли к движку – лицо пилота (или бортинженера?) было абсолютно белое!!!

Ровно через восемь (!) минут после приземления лайнера все его пассажиры уже были в здании аэропорта! Этот рекорд быстроты высадки из самолëта с пятидесятых стоянок в алма-атинском аэропорту больше не был при мне побит…

30. «ПАРТИЗАНСКАЯ» ПЕСНЯ»

Во время службы в армии я постоянно приставал к шефу, чтобы меня под конец службы отправили на курсы офицеров запаса – задницей чувствовал, что меня с моим высшим образованием не минëт чаша сия. Но шеф тогда сказал: «Всë это х…ня, товарищ солдат!!!», и никуда так и не отправил. Но потом, когда я на следующий год попал в Нуринск уже офицером запаса, и рассказал ему о своих сборах, шефу хватило такта передо мной извиниться, а Будыкин ржал, как конь, часа два, но зато после этого даже стал мне наливать!

А пока… Не прошло и полугода с момента моего дембеля, как я снова на целых 90 дней оказался в той же самой армии. Курсы подготовки офицеров запаса проходили в капчагайском «кадрированном» понтонно-мостовом полку. «Кадрирование» означало, что в этом полку числится около полутора десятков офицеров, пара-другая прапоров и около двух десятков солдат, которые были заняты тем, что обслуживали огромный парк стоящей на «НЗ» техники этого полка. Доукомплектование такого полка личным составом запаса могло быть произведено только в случае введения мобилизацции и военного положения.

«Нам не страшен серый волк, мы – кастрированный полк!!!»

Мы стали помогать солдатам-срочникам – «рексам», как мы их теперь называли, разбирать и смазывать понтоны. Команда набралась в девять человек, двое из Актюбинска, остальные – алмаатинцы. Я был в этой команде самым младшим по возрасту.

Вечера проводили в Капчагае, а на все выходные ездили в Алма-Ату. Уезжали или в пятницу в восемь-девять вечера, или в субботу в два-три часа дня, а возвращались в понедельник самым первым утренним рейсом на 6.20, чтобы к восьми утра стоять на разводе. Опоздали, помню, только один раз, уже в сентябре, когда мы с заранее взятыми билетами собрались в Алма-Ате на автовокзале, а рейс на 6.20 оказался отменëн, и всех запихали в автобус на 7.10. Да и то майоры-подполковники нас тогда простили…

Утром одной из пятниц я как раз поссорился с Серëгой и Каранычем, которые накануне вечером сняли двух девок и пробрались с ними мимо караула на техзону, где у «рексов» был самопальный, но вполне приличный плавательный бассейн, а также валялась куча сидений от автомашин. Но перед тем, как туда пробраться, они нашли меня, и их барышни попросили попозже слетать обратно в город за ещë двумя своими подружками, которых нужно было встретить чуть позже, когда на фарфоровом заводе закончится вторая смена.

Я согласился, а Васьков с Каранычем должны были нас встретить. Я нашëл подруг, привëл их из города на КПП, а эти суки за нами не пришли. Я же сам дороги мимо караульных не знал! Ну что же делать, отвëл девчонок обратно в город, а наутро с этими орлами не стал разговаривать. Аллах, кстати, потом их за нас наказал – подхватили, причëм оба – и мне пришлось через знакомую подругу на алма-атинской скорой помощи доставать им стеклянно-металлический шприц для уколов, который нужно было кипятить в кастрюльке. Одноразовых шприцов, как сейчас, тогда ещë в аптеках не продавали…

Билет на автобус «мягкой» категории до Капчагая стоил летом 1988 года 1 рубль 55 копеек советскими. Надо ж было такому случиться, что в эту пятницу у меня столько денег не набралось! Но я не стал ни у кого занимать, подумав: «Я что, до Алма-Аты бесплатно не доеду?!!» И, когда вся «партизанская» орда (и из соседних частей тоже) тронулась вечером в сторону автовокзала, я поехал в другую сторону, на станцию.

На путях, мордой в сторону Алма-Аты, стоял огромный товарняк. Я быстренько пробежался вдоль него, но ни одного вагона с тормозной площадкой, или пустого, или рефрижераторной секции в составе не было. Попросился к тепловозникам, но они меня послали. Тогда я вышел обратно на трассу и стал голосовать всем грузовым автомашинам. И вскоре возле меня остановились два «ГАЗ-53», шедшие из Талды-Кургана на базу «Облсельхозтехники» возле «АвтоВАЗа» с попутно вручëнным им на КДП грузом арбузов. Я спел «партизанскую» песенку и водилы, похохотав, забрали меня с собой. По дороге мы даже стащили с кузова арбуз и раздербанили прямо на ходу! Мужикам надо было сдать эти фрукты в овощной магазин где-то у аэропорта, поэтому они часов в девять вечера подвезли меня к «АвтоВАЗу» и поехали себе дальше…

А моя «партизанская» команда, как потом оказалось, хватилась меня уже на автовокзале, и Васьков съязвил по поводу отсутствия у меня денег. Лëха Вдовыдченко возмутился: «Что мы ему, денег бы не нашли?» Ему было проще – Лëха был самый крутой и самый старший среди нас, он работал прорабом на АДК, и уже не первый год строил в Капчагае новые микрорайоны – его знала абсолютно каждая собака в этом городке! Мои орлы смогли взять билеты только на 21.20 (я к этому времени уже был в городе), вдобавок их автобус опоздал с отправлением на час. Плюс ко всему, едва выехав из города, он ещë и сломался. И они попали в Алма-Ату в тот вечер только к часу ночи…

31. СВЕТОЧКА

С этой моей «партизанщиной» оказалась связана и такая вот история. Вечером одной из пятниц, когда дежуривший по части зампотех Слоняра не выпустил нас домой до субботы, я заметил, что «рексы» ходят какие-то потерянные. Наконец они не выдержали и подошли к нашему старшому – Лëхе. Вдовыдченко тут же собрал в «курилке» «партизанскую» команду: «Мужики, «дембеля» получили сейчас телеграмму, что поздно ночью сюда прилетает их то ли знакомая, то ли подруга из Усть-Каменогорска. И просят, чтобы кто-нибудь из нас поехал, встретил еë и привëз сюда».

Все наши «деды» были действительно из Восточного Казахстана, и никто из нас такой просьбе не удивился. И моя «партизанская» команда уговорила поехать за этой девчонкой меня. Обрадованные «рексы» снарядили мне в дорогу двадцать тогдашних советских рублей (приличные деньги!) и описали мне, как выглядит эта барышня. От одного этого описания у любого бы потекли слюнки, но я сначала им не поверил, и ещë, помню, сказал тогда: «Вам что, огромного фарфорового завода за забором мало – девок, как на ткацкой фабрике?!!»

Служивые расхохотались и сказали, что номер рейса 19195, это – какой-то специальный вахтовый, из Стрежевого что ли, с посадкой в Усть-Каменогорске, и прилетает примерно в 12 ночи (этих рейсов в «официальном» расписании самолëтов не было). Назвали и еë фамилию, на тот случай, если вдруг мне в аэропорту придëтся заказывать объявление по радио. В половине восьмого вечера я поехал…

У комбината строительных конструкций меня подобрал автобус какого-то мостостроительного отряда, шедший до местного автовокзала. Это был совершенно антикварный «ЛАЗ-695Е», ещë с таким воздухозаборником, который выходил сзади на крышу! Потом мне в тот вечер достался рейс на Алма-Ату на обычном «городском» жëлтеньком «Икарусе», шедшем не на Центральный автовокзал, а сразу в аэропорт. До «АвтоВАЗа» добежали, как обычно, за час. В аэропорт-то ехать было ещë рано, но и к себе домой я появляться не стал – долго бы пришлось объяснять своей въедливой мамочке, почему это я прикатываю всего на часок-другой, и тут же уматываю обратно.

Поэтому я пошëл к Ларину. Этот орëл зависал с Лариской Морозовой, кроме них там ошивалось ещë человека три-четыре, вовсю наливали, но я пробыл там недолго – позвонил в справочную, мне сказали, что этот рейс уже летит, и нужно было мчаться в аэропорт.

Из самолëтика «Ан-24» вышла толпа суровых вахтовых мужиков, заросших густопсовыми бородищами, а между ними нечаянно затесались две женщины – одна постарше, а вторая… «Деды» меня не обманули – совершенно обалденная барышня, с длинными стройными ножками, изумительной фигуркой, и на редкость симпатичным личиком. Мне загодя рассказали, что она, несмотря на свои всего-то 20 лет, уже какой-то абсолютно талантливый одëжный модельер-кутюрье, зарабатывает кучу денег и везëт с собой крупную сумму, рублей 700-800. Светочка (как она кокетливо представилась), сунула мне баул, набитый одеждой, которую она привезла на показ в Дом Моделей, и мы вышли из аэропорта.

У таксистов я загодя узнал, что тариф до Капчагая – 35 рублей. У меня столько не было, а у этой подруги я бы никогда денег просить не стал. План поездки созрел у меня ещë по дороге. Первый же попавшийся таксист конечно же был откровенным «заряжалой» – ну откуда в аэропорту возьмутся нормальные водилы? Я договорился с ним за два рубля – доехать до первомайской развилки.

Дальше по трассе в сторону Капчагая мы пошли пешком. Барышня, на моë счастье, оказалась не капризная и не дëрганая. Цокала себе каблучками впереди меня – в темноте я видел только беленькую еë мини-юбочку и беленькие туфельки на шпильках. А я взгромоздил на себя баул, оборачивался, когда сзади меня появлялись фары и голосовал. Где-то минут через 15 мне остановился мужичок на светлом «Москвиче» и я спел ему «партизанскую» песню, сдобрив еë рассказом о (якобы!) сестрëнке, которая своими глазами хочет посмотреть, как служит вместе со мной еë хахаль.

Мужик сказал, что едет в Заречный, и до туда подбросит. Ну и ладно, хоть так, зато за бесплатно. Сели и скоро начали так классно прикалываться, что понравились водиле ещë больше, и он, переехав через Каскеленку, сказал: «Ладно уж, довезу я вас до этого 72-го километра, а то, если здесь высажу, никто не остановится – зоны же кругом, беглых зэков боятся…» Минут через пятнадцать мы лихо развернулись на трассе у нашего КПП.

В полвторого ночи я поднял сладко спавших дежурных салажат и велел звонить в казарму. Ещë через минуту прилетели одетые по «форме номер восемь» – кто в чëм – «рексы». Караныч вообще выпал в осадок, когда я ещë и вернул ему целых 15 рублей – полторы месячных получки простого солдатика! А со Светочки бегом сдëрнули белую юбчонку и туфли, переодев в чьи-то спортивные штаны и шлëпанцы, чтобы не светилась в темноте, и куда-то утащили – в бассейн, наверное. Я честно пошëл спать…

Утром я стал героем дня. Впрочем, счастливые рожицы наших «рексов» были мне намного дороже любого «Спасибо»! Слоняра, на наше счастье, поутру куда-то уехал, и мы спокойно смотрели телевизор в казарме. Часов в двенадцать пришëл майор Блëсткин, лучший друг и всех «партизан», и мой лично, ибо оказался моим земляком из Новосибирска, и велел сваливать до понедельника домой. И тут снова прибежали солдатики и попросили отвезти Светочку в Алма-Ату – показ моделей одежды начинался!

Блëсткин лично на своëм мотоцикле с коляской привëз меня с этой барышней на капчагайский автовокзал. Я купил билетики на «саяхатовский» рейс и мы уселись на самом заднем его ряду. Там никого больше не оказалось, и умотанная за ночь Светочка улеглась вдоль всей этой лавки, пристроила свою прелестную головку на моих коленях и немедленно уснула.

В Алма-Ате я привëз еë вместе со знаменитым баулом к Дому Моделей (нынешнему «Сымбату»), мы ещë о чëм-то поболтали с полчасика и тепло расстались.

Навсегда…

32. ПУРГА

В декабре 1988 года наступил мой самый первый в жизни трудовой отпуск. В плане полëтов стояла поездка к родственникам в Кировоград, а на обратной дороге заехать ещë и в Москву, где Гуров, отучившись вместе с нами в АЭИ, и тоже отслужив в армии, попëр за вторым высшим образованием, да ещë каким – его приняли на кинооператорский факультет ВГИКа! – и даже успел обзавестись комнатой в «коммуналке» в самом центре Москвы.

И вновь мой рейс назывался 4245 Алма-Ата – Минеральные Воды – Киев. В самолëте со мною оказались Маулен, работавший вместе со мной в «наладке» и получивший командировку на курсы повышения квалификации в Винницу, и преподаватель кафедры «Радиотехники» нашего же АЭИ, хороший друг моей матушки Олег Зиновьевич Рутгайзер.

Старенький самолëт «Ту-154», ещë без запасных выходов на 32-м ряду, спокойно летел над Великой Казахской Степью, которая и 11 декабря выглядела точно так же, как в июле – снега не было. Но где-то перед Каспийским Морем всë небо за окном заволокло серой бесформенной ватой. В ней мы и начали снижаться, и в салоне вообще потемнело, как ночью. Вскоре стало крепко кидать из стороны в сторону – обшивка, багажные полки и наши кресла заскрипели так жалобно, что, казалось, они доживают свои последние секунды.

Взревели моторы, в этот момент в наших окошках показались какие-то многоэтажные дома, и мы тут же приземлились. По самолëту с каким-то щëлканьем хлестал то ли такой снег, то ли это был уже мелкий град – на земле он сразу таял, и по этим лужам наш авиалайнер приплыл на свою стоянку.

Аэропорт был битком забит народом: три дня назад произошло спитакское землетрясение, огромная толпа ломилась в Армению, но самолëты туда не ходили, и всех перегружали в Минеральных Водах на автобусы. А нам вскоре объявили посадку и привезли к самолëту. Мы-то успели посидеть в тепле в своëм первом салоне, а второй салон продержали минут двадцать на такой погоде перед трапом, велели садиться обратно в автобус, затем выгнали нас, и только тогда объявили задержку по метеоусловиям Киева.

Я остался с вещами, чудом отхватив пару кресел в переполненном зале ожидания, а мои попутчики ушли погулять. Но вскоре вернулись, ибо смогли купить в местном ларьке книжку об устройстве схем цветных телевизоров – большая редкость в те времена. Они уселись вместо меня на наши кресла и принялись что-то горячо по этой книжке обсуждать. На таком уровне в радиотехнике я был не силëн и пошëл кушать. Отстояв огромную очередь в буфете, взял три котлетки и два стакана разливного бочкового кофе с молоком. Вскоре мне составил компанию за столиком молодой армянин, вроде бы профессиональный альпинист и спасатель, который тоже пытался уехать в Ленинакан, но у него не получалось. К котлеткам он добавил мне какой-то зелени, типа петрушки, но с совершенно другим вкусом. Мне понравилось…

Уже совсем стемнело, когда наш рейс всë-таки продолжился. Самолëт пробил облака только на крейсерской высоте. Вверху ярко горели звëзды, а внизу тянулись сплошные облака с жëлто-оранжевыми пятнами засветок от посëлков и городов. Вот тебе и география – ещë бы и надписи у каждой такой засветки поставить! Облака были недалеко внизу, пятна быстро уходили под крыло, и вскоре самолëт снова начал снижаться. И снова болтанка, и снова скрип и хруст обшивки на крутых воздушных ухабах. Перед самой полосой лëтчики зажгли фары – снег летел мимо окон с такой густотой, что в какой-то момент даже не стало видно красненького огонька на кончике крыла!

Тут под нами возникла полоса – сплошной снег, да такой, что фонарики вдоль неë уже светились из-под успевших образоваться сугробиков. Сели. По радио объявили, что здесь плюс один. Редкие фонари, стоявшие вокруг лëтного поля, освещали снежные вихри, носившиеся вокруг самолëта. Самого здания Борисполя не было видно, хотя, как потом оказалось, нас поставили на самую ближайшую платформу к нему. Когда первому салону, наконец, настала очередь выходить, на крыльях самолëта было уже столько снега, что их начало отгибать вниз.

Рутгайзер в аэропорту куда-то сразу же смылся, а мы с Мауленом должны были попасть на вокзал. Влезли в первый же «Полëт», в котором ещë оставалось свободными несколько самых задних мест, и автобус, крадучись, со скоростью не более тридцати, потащился в город.

Дорога была, как зеркало! Красный «Икарус» отчаянно вилял задом, объезжая уже застрявшие на трассе машины. Пару раз и нас развернуло почти задом наперëд, но с «рулевым» нам крупно повезло, и до площади Победы мы добрались без особых приключений. Почти весь народ из нашего автобуса попëр в сторону вокзала, мы с трудом влезли в какой-то переполненный трамвай, который перед привокзальной площадью чуть не застрял навсегда в сугробе. Но рядом по площади уже крутилось несколько «ЗиЛов»-снегоочистителей, и один из них рванул к нам, успев смести снег перед трамвайчиком почти до самых рельсов.

Отстояв в очереди, мы взяли себе по компьютерному билетику, но уже на разные поезда. Мой уходил на полчаса раньше. Выйдя на перрон покурить, я увидел, как подходит какой-то пассажирский: всë лобовое стекло электровоза было залеплено снегом и льдом настолько, что стеклоочистители вмëрзли в него намертво, и машинист с помощником рулили, высунувшись в окна!

Ещë через час отправлялся мой поезд. В меру побитый купейный вагон ещë не успели нажарить электроотоплением и на верхних полках можно было нормально спать. Я упал просто замертво – ведь по алма-атинскому времени было уже 3 часа ночи… А ехать-то было всего пять часов. Я проснулся, успел и умыться, и даже постель собрать – заспанная рожа проводника высунулась только тогда, когда поезд уже стучал колëсами по стрелкам Знаменки.

Из всего поезда я вышел один-единственный. Нашего пятнадцатиминутного опоздания хватило на то, чтобы электричка в Кировоград уже ушла. Следующая была почти через два часа, поэтому я пошëл искать автовокзал. Долго блукать не пришлось – он оказался на одной площади со станцией. Это был маленький металло-стеклянный домик, к одному из боков которого притулился длинный «ЛАЗ» с надписью «Кировоград» на лбу. Я немедленно забрался на самое тëплое заднее сиденье.

Автобус, повихлявшись задом на узеньких скользких улочках Знаменки, выбрался за город, и к этому времени начало светать. Народу сидело полсалона, никто по дороге входить и выходить не стал, и через час мы уже подъехали к тому из кировоградских автовокзалов, который возле аэропорта. По привокзальной площади уже летало несколько тракторов-снегоочистителей, а в воздухе зазвенели двигатели нескольких самолëтов. Пурга кончилась…

33. С НОВЫМ ГОДОМ!

С Украины я поехал в Москву, и недельку пожил у Гурова. По утрам мы чистили от снега тот самый двор в Хохловском переулке, дворником в котором он стал ради того, чтобы получить служебную комнату. Каждый день, часам к двум дня, Игорëк протаскивал меня мимо свирепой вахтëрши в какой-нибудь из четырëх просмотровых залов внутри ВГИКа на просмотр фильмов.

Надо сказать, что фильмы там крутили отнюдь не какие попало! Лента могла быть и не закуплена для официального показа по СССР, но там она была обязательно, а для студентов висело расписание – какой курс какого факультета какой из этих фильмов обязан посмотреть по учебной программе. По вечерам мы пытались что-нибудь себе готовить – взяли однажды блинной муки, но вместо блинов в конце концов получились только оладьи. В свободное от всего этого время я блукал по московским магазинам…

Новый год Гуров собрался встречать в общаге ВГИКа. А у моей матери был день рождения 1-го января, и мне надо было как-то ещë и домой попасть. Я постоянно бегал в ближайшую кассу Аэрофлота (внутри подземного вестибюля станций метро «Кировская» и «Тургеневская») – узнавать, на какие рейсы и числа есть билеты. Я тогда впервые увидел компьютерные авиабилеты – как легко, просто и быстро оказалось их сдавать и менять!

От такой радости я поменял их раза три – всë выбирал себе билетик как можно ближе к Новому Году. Самый первый и самый классный билет, в Алма-Ату на 29 декабря, выхватил прямо у меня из-под носа пожилой мужик из Представительства КазССР, что находилось рядом. Я взял сначала только на второе января – ближе не было. На следующий день я вместо этого билетика взял себе другой – в Караганду на 31-е в обед. А вечером того же дня мне вдруг чисто случайно подвернулся билетик сразу в Алма-Ату, но на 1-е января 1989 года в 00.55. Неудобный рейс конечно, но я уже решил судьбу дальше не испытывать и на этом остановиться.

Новогодняя ночь для меня началась ещë днëм, когда мы с Гошей приехали в вино-водочный магазинчик к «ГУМу». С пойлом в горбачëвские времена были большие проблемы, и всë, что мы смогли купить, были маленькие пятидесятиграммовые бутылочки с коньяком. Взяли мы этих бутылочек двадцать пять, что ли, штук? Шесть выпили, вернувшись домой, ещë пять я взял с собой, а остальные Гоша повëз на праздник в общагу. Ну а я попëр на домодедовскую электричку.

В вагоне я оказался совершенно один. Посмотрел на часы – 21.00, алма-атинский Новый Год! – и выпил первую из своих бутылочек. Вдруг перед самым отправлением в электричку ввалились три парня и сели на другой ряд сидений. Один из них посмотрел на мои три места багажа:

– Летишь, что ли, куда?

– Домой, в Алма-Ату.

– О-о-о, – сказал один из них, – Классное место, а я служил в Талгаре!

Мужики достали огромную бутылку кристалловской «Столичной» по 1,75 литра, сделанной в виде графина с ручкой. На закусь пошли знаменитые в те времена московские карамельки, политые сверху шоколадом… Бутылочку мы до конца прибрать не успели, орëлики вышли в Расторгуево, пожелав мне в дорогу продолжения банкета. К аэропорту я подкатил во вполне праздничном настроении…

В Домодедово царил обычный в те времена для этого аэропорта гадюшник: рейсов поназадерживали по метеоусловиям столько, что не наступить в этом здании было уже не на кого. В самой Москве весь день была точно такая же погода, как в фильме «Ирония судьбы»: снежная метель носила по пустынным улицам обрывки разноцветных бумажных флажков, а к полуночи улеглось, и стукнул морозец почти в двадцать пять. О том, что творилось над Казахстаном, можно было только догадываться, потому что и прямой 505-й, и экибастузский 513-й, и актюбинский 525-й, и джезказганский 511-й задерживались всерьëз и надолго. Тем удивительнее было, что целиноградский рейс вдруг пошëл по своему расписанию!

Пройдя регистрацию, я сумел пробиться к междугородным телефонам и позвонить в Алма-Ату, чтобы меня встретили. Уже хорошо поддатый Яцевич начал требовать с меня пузырь, но я наорал на него в ответ в том плане, что где он, где я, и (выражаясь языком сатирика Михаила Задорнова) где «завтра»?!!

На досмотр я пошëл, когда по телевизору, подвешенному под потолок зала ожидания, уже начал выступать Горбачëв. Меня пропихнули через все «магниты» со скоростью того же «Ту-154», и досмотр с обеих сторон закрылся – отмечать наступление нового года. Я выкатился на заиндевелую эстакаду.

В самом конце простуженно мерцал оранжевый номер «507». Под номером по стенкам эстакады прилепилось человек пятнадцать. И, как только я дополз со своими тремя сумками до них, динамик просипел: «С Новым Годом!» Ну что ж, достал очередную бутылочку коньячка и выпил. Мужика, стоявшего рядом, аж передëрнуло, и он, порывшись в карманах, протянул мне конфетку, такую же карамельку в шоколаде – закусить. В этот момент меня позвали. Обернулся – ещë два мужика стояли с поллитровым пузырëм «Столичной» и стаканчиком от термоса: «Нам на двоих много, третьим будешь?»

Буду!

Минут через пятнадцать народ снова пошëл через досмотр. Нас быстро запихнули в самолëт. Внутри него на плафонах, на иллюминаторах, на стенках были налеплены снежинки, вырезанные из салфеток. Стюардессы начали читать в микрофон новогодние стихи, а толпа начала орать: «Шампанского давай!!!» Я, оказывается, попал в самую гущу целиноградской туристической группы, возвращавшейся из курорта в Трускавце. Вот тоже людям досталось – путëвки 31-м числом кончились!

Мужики, угощавшие меня на эстакаде водочкой, были макинскими шоферами-дальнобойщиками из этой же компании. Аэрофлот, понятное дело, на «Шампанское» не раскрутился, и тогда вся эта орава стала доставать – что у кого было. Остаток в три бутылëчка коньяка я отдал какой-то обалденно красивой и настолько же капризной девице с соседнего ряда, которая заявила, что водку не пьëт. Взамен мне наливали «Столичную». Интересно, где они еë столько взяли?

Подошëл тягач и попытался откатить наш самолëт от эстакады. Но не тут-то было! Колëса примëрзли!!! «КрАЗ»-тягач мучался-мучался и уехал восвояси. Вскоре на его место приехал огромный монстр, между кабинами которого когда-то возили ракету. Переднее шасси жалобно хрустнуло и мы, наконец, поехали. Принесëнный сразу после взлëта обед оказался отличной закусью…

В Целинограде диагонально поперëк полосы мела метель. Как-то всë же сели. Тургруппа скатилась по трапу совершенно никакая. В здании аэропорта в 8 утра 1 января даже работал автомат с газводой! И у меня даже нашлись 3 копейки! Залив на «старые дрожжи» стакан газировки с сиропом, я крайне нетвëрдым шагом подошëл к досмотру. Поднял, как флаг, свой «компьютерный» билет, меня бегом пропустили вперëд, я снова забрался к окошку своего 2-го ряда и уснул…

Тусклое зимнее солнышко пробивалось через несущуюся над лëтным полем позëмку, вокруг самолëта бегали какие-то мужики, в полупустом 1-м салоне весь народ спал. Я глянул на часы – прошло полтора часа, а самолëт стоял там же, где и был! Только спустя минут двадцать он наконец-то завëлся и полетел дальше.

Столица Казахстана утонула в свежевыпавшем снегу. Продираясь через сугробы, приплыл 97-й экспресс, я со всеми тремя сумками упал на тëплое заднее сиденье и поехал домой. Там уже было полно гостей, я наехал на всех, почему меня не встретили, а они и говорят – звоним в Аэрофлот, где этот рейс: «Через полчаса узнавайте…», «Через полчаса узнавайте…», «Через полчаса узнавайте…», «А он уже прилетел!»

Раздав все подарки, я взял тот самый пузырь водки, который Яцевич требовал с меня по межгороду, и пришëл к этим орлам. А там всем было не до меня: все подружки по парам в тишине разбрелися. Кичигин с одной барышней с завода «Эталон» в первой комнате, Яцевич с его сестрой Ленкой – во второй, а Ленкина подружка Морозова ещë с каким-то хахалем – в третьей. Я заставил их всех выпить со мной, хотя там уже и не лезло – но раз заикнулись, то получите!

А уже вечером этого 1-го января я всë-таки встретил Новый Год! Дружок Андрюха отсыхал дома в гордом одиночестве. Его родители куда-то уехали, а он остался дома, лëжа на диване перед телевизором. Прямо перед ним стоял огромный таз полузелëных грузинских мандаринов. И мы на пару выпили по 0,75 литра портвейна «Талас» на рыло, заедая его экзотическим фруктом…

34. БЕСЦЕННЫЙ ГРУЗ

Свадьба Олега Яцевича и Лены Кичигиной должна была состояться недели через три, в самом конце января 1989 года. Игорька снарядили в Джамбул, чтобы привезти оттуда их бабку, которая тогда ещë жила там отдельно. Соблазнëнный рассказами Кичигина о его джамбульском детстве, я охотно согласился составить ему компанию.

Поезд сообщением Алма-Ата – Чимкент назывался в те времена «Алатау» и состоял из шести вагонов СВ («РИЦ» в варианте по три места в купе), парочки обычных купейных и полутора десятков плацкартных, парочка которых была прицепными до Жанатаса. Достать на него какие-нибудь неплацкартные билеты было практически невозможно. Нашими соседями в плацкартной секции оказались два по-своему прикольных мужика, один из которых был фотографом из джамбульского ателье, а второй – железнодорожным охранником грузов из Сары-Шагана. Фотограф немедленно достал пузырь и, поскольку мы с Кичигиным были далеко не новичками в фотографии, у нас завязался вполне предметный разговор. А мы-то с собой пойло не брали, но по ходу пришлось адекватно «отомстить» ательешнику, и я пошëл по проводникам.

Бутылка обычной «Русской» в госторговле стоила вообще-то девять рублей десять копеек, но там еë можно было достать только по талонам. Бабки в «турчатнике» заряжали по пятнадцать рублей, у таксистов шло по двадцать, но проводники поезда «Алатау» побили и этот рекорд, зарядив цену бутылки аж по тридцать! На двоих с Кичигиным мы с трудом столько наскребли, но пузырь взяли. Не прошло и часа, как лихой фотограф упал…

Грустный охранник продолжал сидеть у окошка, когда я начал задавать всякие профессиональные вопросики – мужик вскоре подумал, что я всю жизнь работаю на «железке». К своему выходу в Чу он уже не грустил…

Ну ладно, я даже поспал часок, когда проводники начали будить тех, кто выходил в Джамбуле, а таких было полвагона. Мы выбрались на морозец, и до бабкиного дома в центре города, рядом с которым был местный обком партии, дошли с вокзала в пятом часу утра пешком. И тут же упали досыпать…

В 10 утра нас ждал горячий завтрак, после которого Игорь повëл меня на экскурсию по городу, в котором он провëл всë своë детство. Дошли до «Радиотоваров», где Кичигин прибарахлился кнопками для клавиатуры его будущего самодельного компьютера «Орион». Потом пошли к его лучшему школьному другу Пашке, где сначала скушали бутылочку, а потом продолжили нашу экскурсию уже втроëм. Меня непременно прокатили на джамбульском троллейбусе, в котором не было ни кондукторов, ни абонементов с компостерами, ни касс. Нужно было продираться через переполненный салон к кабине и выходить исключительно через самую маленькую переднюю дверь, чтобы именно при выходе заплатить за проезд водителю.

Наша экскурсия закончилась часов в шесть вечера, а обратный поезд уходил в пол-одиннадцатого. В соседнем доме с бабкиным жил ещë один кичигинский одноклассник Мурыч Лаиков, и как только мы попали к нему, мы попали… Этот орëл отмечал сорок дней, как у него родился сын, и нас затащили за крутейший дастархан!

К отъезду на вокзал мы на пару с Игорьком, ясное дело, были чуть тëпленькие, но ещë мычачие. Лаиков где-то нашëл нам такси и мы, погрузив в него драгоценную бабулю (при манëврах не толкать, с горок не спускать, расцепке не подлежит…), добрались до станции. Перед нашим поездом прибывал встречный полузелëно-полусеребристый «Киргизстан» Фрунзе-Москва, и мы кое-как успели перескочить через первый путь. Вагоны киргизского поезда заскрипели тормозами прямо за спиной, а по узенькому перрончику второго пути носилась такая орава народа, что меня чуть не запихали прямо под этот полусеребристый вагон! В это время на весь этот бедлам воззрился своим невозмутимым циклопьим глазом наш тепловоз.

Состав ещë полностью не остановился, когда народ полез штурмовать заветную плацкарту. Я умудрился залезть в числе самых первых, и в тяжëлом, почти неравном бою отвоевать для бабки нижнее не боковое место. Бедолага Кичигин занëс следом и охавшую бабку, и какие-то сумки. Нам, правда, места рядом с бабкиным достались уже боковые. Но это уже нисколько не смогло омрачить нашу жизнь, ибо мы немедленно расползлись по полкам и уснули…

Розовенькие верхушки родимых гор встречали нас утром в окошке вагона. Почëтное поручение было с доблестью выполнено…

35. ПОКА ГОРИТ СВЕЧА…

Наш электроцех был не единственным подразделением «Казтехэнерго», постоянно мотавшимся в Экибастуз. Туда ездили и все остальные. Не составил исключения и цех водоподготовки ЦВКМ. Среди химиков были в основном девчонки, и одна из них, Лариса Прозорова, даже изображала какую-то видимость, что меня любит. Случалось, что встречались в Экибастузе даже больше, чем в Алма-Ате. Бывало, что и вместе летали.

Но барышня что-то уж крайне предвзято относилась к нашему Аэрофлоту, вдобавок питала какую-то нездоровую страсть к горящим свечам. Вскоре она перевелась из «наладки» на ТЭЦ, где уже никуда ездить не надо было, а когда улетал или прилетал я, она говорила, что ставит в комнате свечечку, чтобы со мной ничего не случилось.

Тогда я написал барышне такой вот стих:

Пассажиры уселись, отполз тихо трап,

И под радостный грохот турбин

Самолëтик взлетел и, колëса поджав,

В небо звëздное лихо уплыл.

А тем временем где-то, совсем далеко

Одна женщина спать не смогла,

И прекрасная женщины нежной рука

Огонëчек на свечке зажгла.

Самолëтик летел, пронесли лимонад,

Кто-то спал и тихонько сопел…

А на свечке в любимой той женской руке

Огонëчек неслышно горел.

За окошком лил дождь, бушевала гроза,

Распахнуло вдруг ветром окно.

Огонëк на свече задыхаться вдруг стал

И совсем сразу стало темно.

Самолëтик меж тем пробивал облака,

Проносился сквозь сумрачный шквал,

Тучи злые вертели, бросали его

И стонал от натуги металл…

Но вдруг кончилось всë! И при свете Луны

Заблестела далëко река –

То от ветра порывов и капель дождя

Огонëк заслонила рука!

Самолëт приземлился, бегут огоньки,

По бетонке колëса стучат –

В этой тëплой и ласковой женской руке

Догорела устало свеча…

Лихой рифмоплëт был награждëн полулитром вполне качественного спирта, непременно выдававшегося для внутренних нужд всех советских химических лабораторий…

36. «ГУЛЬКАИР»

Весной 1989 года мне вдруг выпали две командировки на Иссык-Куль – начальство договорилось так, что мы там делаем в одном пансионате капитальный ремонт электропроводки, а летом нам за это дают 45 путëвок в него. Пансионат находился в Бостерях, назывался «Гулькаир» и принадлежал Министерству связи Киргизии. В эти командировки собрали всех более или менее свободных сотрудников из производственной базы «Казтехэнерго» и нашего электроцеха.

Иссык-Куль весной? Чередующиеся примерно по два дня солнце и проливной дождь, ночами заморозки, днëм плюс десять-пятнадцать, а вода где-то плюс пять. На этом высокогорье (отметка уреза воды в озере 1608 метров над уровнем моря) только-только начали цвести сады. А мы заселились в летнем фанерном коттеджике и, чтобы не замерзать по ночам, временно сняли в столовой пансионата плоские квадратные секции нагревателей с огромной кухонной электроплиты и поставили прямо под своими железными койками: включишь на «единичку», и так классно! Между работой и преферансом иногда удавалось поспать…

Замену старых проводов, розеток и выключателей во всех коттеджах такой оравой сделали быстро. Началась работка посложнее: прорыли траншеи под кабель почти вдоль всех дорожек по территории пансионата и ямы, в которые вкопали фонари. Повыыковариваешь минут эдак с двадцать ломом камушки из ям и чувствуешь, как тебе высокогорного воздуха не хватает! А при этом ещë приходилось ругаться с фрунзенской бригадой сантехников, делавших систему летнего полива: не успеешь кабель пробросить, а они поперëк твоей траншейки уже трубу по газону кинули – ну-ка, протащи теперь под ней силовой да бронированный!

Когда и это сделали, наступили халявные денëчки. Нужно было провести новую силовую линию на столбах, но наши и пансионатские начальники всë никак не могли договориться с чолпонатинскими районными электросетями насчëт производства этих работ. Пока они там бегали, нам как-то совершенно не было скучно.

У причала было пристëгнуто десятка три лодок. Мы отцепили парочку и стали кататься по озеру. Ну что это – в одной лодке трое, и в другой двое – нет того веселья! Тогда мы связали эти лодки кусками кабеля в катамаран. А по всему Иссык-Кулю целыми стаями носились перелëтные птицы всех мыслимых типов и марок. Некоторых я видел до этого только на картинках! И вот плывëм всей нашей бригадой на этом самопальном катамаране и тут утка! Самая классическая коричнево-зелëная утка, на которых все и охотятся.

Несчастная маленькая и худенькая птица плавала в гордом одиночестве вдоль пляжа наших соседей – пансионата ташкентского чкаловского авиазавода, и мы начали еë ловить. Двойная дюралевая «Казанка», четыре весла и пятеро здоровенных рыл, крутящихся, непонятно зачем, метрах в пятидесяти от берега. Фонтан брызг метров на пять во все стороны, и вопли, которые, похоже, было слышно даже в Тамге! Утка лететь не могла и удирала от нас вплавь, а когда мы подбирались совсем близко, ныряла под лодку и выныривала сзади. Пока развернëшься!.. Но во время очередного такого нырка Аркаша еë всë-таки достал и выдернул из-под воды на весле в воздух, где Дарментаев успел поймать еë за крыло. С этой уткой в руках я сфотографировал своих орлов на память. А бедную птицу принесли в коттедж, дня два, что ли, откармливали еë хлебом и потом выпустили обратно в озеро…

Но самый главный праздник ждал нас впереди. Сотрудник нашего же электроцеха Гена Власов встретил в этой командировке очень круглую дату – двадцать лет непрерывного стажа своей работы в «наладке». И по сему случаю он решил устроить нам банкет! Завхоз пансионата, уж как ни ломался, но всë же достал нам где-то заднюю часть барана. Гена лично нарезал всë мясо на шашлык и замариновал его в продававшемся тогда почти в любом продмаге «Остро-кислом томатном соусе» производства талдыкурганского совхоз-завода.

Но самое главное, конечно, заключалось не в этом. Нужно же было как-то ещë исхитриться и достать спиртное! И вот, за день или два до намечавшегося банкета, вдруг прибежал один из местных работяг с воплем: «Водку дают!» Сие происходило в те горбачëвские времена далеко не каждый день, и мы абсолютно всей толпой помчались в посëлок.

«Точка» находилась прямо на автобусной остановке «Бостери-1». Рядом с павильончиком самой остановки был маленький магазинчик, с задней стороны которого, как раз повëрнутой к пансионатам, была заветная амбразура. Пока мы бежали к ней через кукурузное поле, там уже образовалась приличная толпа. В одни руки давали не больше, чем две бутылки «Русской» и три бутылки пива. Но мы же не зря прибежали всей нашей бригадой – набрали пойла очень прилично и спрятали в нашем коттедже.

«Проводник в преддверье пьянки извертелся на пупе…»

В субботу, после того, как пансионатное начальство отвалило по домам, мы начали. Гене настроили какое-то подобие мангала, насобирали дровишек и, пока он натыкал мясо на палки, нарезали всяких фруктов, появившихся к тому времени на местном базарчике: редиски, огурчиков, зелëного лука и прочего. Наконец, шашлык был готов, а стаканы – сдвинуты!.. Власову наговорили целую кучу всяких тостов, водки к тому времени выпили только половину, а народу уже захотелось приключений.

Ещë не совсем стемнело, и мы всей гурьбой, прихватив парочку бутылок, пошли на пляж. Виталику захотелось искупаться! Но он-то старый спортсмен и его абсолютно не волновало, что вода ледяная!!! И компанию ему рискнул составить только я, решив, что мой слой жира проморозить не так-то просто! Остальной народ в свитерах со стаканами в руках стоял у берега и смотрел, что у нас получится. Утонуть там было невозможно – прибрежное мелководье тянулось достаточно далеко и, чтобы оказаться в воде хотя бы по грудь, нужно было пройти метров двадцать-тридцать…

«Лë-ë-ëлик!!!»

Виталик спокойно себе поплыл, а я смог продержаться в такой воде ровно минуту и выскочил, как ошпаренный, обратно. Толпа хохотала, меня быстро одели, сразу же влили ещë стакан. Я всë равно потом простыл, не сильно – с соплями без температуры, но впечатление осталось на всю оставшуюся жизнь. Советников плавал тоже недолго и, как только он вылез, мы отправились обратно в коттедж…

Всю водку в тот вечер, конечно же, допили. Утром достали из заначки пиво, а потом народ поехал в Чолпон-Ату за самодельным разливным вином. Мы с Геной успели почистить и сварить почти полное огромное ведро картошки и, когда народ вернулся с трëхлитровыми банками обратно, праздник был не менее весело продолжен.

Был бы повод…

37. УИК-ЭНДЫ В НУРИНСКЕ

В Алма-Ату приехали погостить с Украины моя тëтя Таня с сестрой Ленкой, такое случалось крайне редко, а меня снова гнали в командировку в Экибастуз. Поручив двоюродную сестрëнку Ларину с Кичигиным, я поехал. И ладно, если бы по делу – Айсаров привëз нас туда, а работы не было. Не вывели оборудование в ремонт, и пришлось сидеть и ждать с моря погоды. Которой, впрочем, потом так и не дождались. Злой на Ришата, я уехал на два дня в Нуринск к Белкотам.

На лето отменили 625-й Павлодар-Караганда, по его графику пошëл, чередуясь днями с «Новокузнецком-Карагандой», украинский состав Павлодар-Киев. Уехать на Караганду получалось не в каждый день, и в эту пятницу как раз прямого поезда-то и не оказалось. Ну что ж, вечером я сел в киевский до Целинограда. Билеты были в плацкарт, отбронированный по Целинограду – там садились полностью на все 54 полки с номерами мест в билетах. Украинский проводник, похоже, подозревал в каждом садящемся «попрошаек», которые будут уламывать его разрешить им ехать на третьих полках куда-нибудь дальше, потому что билетов в тот же Киев уже минимум за месяц не было. Он, собрав билеты, отказался давать нам бельë, проорал, чтобы никто из нас не рассчитывал остаться в его вагоне дальше Целинограда, и заперся на ключ в служебке.

Нас набралось человек шесть или семь – все тоже ехали в сторону Караганды. Постелили матрасы и улеглись. Долго не темнело, но немного поспать всë же чуть-чуть удалось, хотя подлюка-хохол поднял нас аж в Еркеншилике и целых полтора часа бдил, чтобы никто «на дурнячка» не завалился обратно спать…

В Целинограде огромная толпа ринулась штурмовать вагон так рьяно, что мы еле-еле выбрались на перрон. Почти все, ехавшие со мной, вскоре ссосались у кассы, которая любезно предлагала места до Караганды на 112-й скорый из Москвы, шедший двумя часами позже. Взяв билет, я пошëл по вокзалу и вскоре набрëл на полутëмный буфет, в котором оказался обычный в советские времена чуть тëплый разливной бочковой кофе с молоком.

Я взял пару стаканов этого пойла, варëные яйца, и только устроился за столиком, как в расположенный рядом зал ожидания вдруг влетели две банды местных ухарей. Между ними началась драка, которая вскоре перетекла в буфет. Продавщица, успев прихватить одной рукой коробку с деньгами, крикнула мне, чтобы я ей помог: мы вместе впряглись в огромную алюминиевую кастрюлю с этим самым разливным кофе и забежали в подсобку в тот момент, когда кого-то из ухарей уже со звоном укладывали в стеклянную витрину.

Наряд ментов, больше десятка человек, появился на удивление быстро. Они успели повязать почти всех, и запихивали на привокзальной площади в «бобоны». А буфетчица налила мне ещë стаканчик из спасëнной кастрюли и выпустила через служебный вход.

На всëм перроне оказался один-единственный мужичок с загипсованной по колено ногой. Он маялся на лавочке в ожидании поезда, рядом стояла чуть начатая бутылка водки. Разумеется, он тут же позвал меня в компанию. Вскоре выяснилось, что он тоже алмаатинец, тоже работает в Экибастузе, на каких-то монтажных работах упал с лесов, сломал ногу и теперь едет домой лечиться. Я успел помочь ему допить этот пузырь, потом пришëл мой поезд. Мужику оставалось сидеть на перроне ещë полтора часа, а я поехал.

Утром в Нуринске Юрка придумал такую забаву: через дорогу от дома офицерского состава была заросшая по краям камышом лужа размером где-то сто на пятьдесят метров. Оказалось, что в ней во множестве водятся крохотные такие карасики, чуть больше аквариумных. И мы пошли ловить эту рыбу! Белкот нашëл две удочки, мы взяли хлеба и встали в камышах недалеко друг от друга. До обеда наловили ведро этой «мойвы» и принесли домой. При этом, конечно, нахохотались до боли в животах. Потом Юрка долго мучился, но часа за полтора-два всë же перечистил всю рыбу и пожарил еë. Я даже не стал пробовать этих карасиков – не любитель, а он щëлкал их под водочку, как семечки.

Вечером следующего дня у меня в обратную дорогу образовался попутчик. Тот самый майор-учëтчик, которого я «возил» в командировку в Балхаш, ехал по делам в Ерментау на этом же поезде. Но у меня-то обратный билет был только общий, поэтому Белкот с Майоровым привезли меня сначала в Нуринск, где знакомая им кассирша нашла мне плацкартное место (а поезд к тому времени уже вышел из Караганды в нашу сторону), а потом в Актау, где была ближайшая к нам остановка этого поезда. Мы с Владимиром Юрьичем хоть и сели в разные вагоны, но сразу же после отправления я пришëл к нему на бутылочку самогонки, раздобытую им где-то в дорогу вместо водки. До Целинограда мы еë лихо прибрали и пошли спать. Уж и не знаю, как выходил ночью Юрьич, но я припëрся обратно в «Голубые Дали» с абсолютно квадратной башкой…

А за месяц до этого, когда наоборот, в пятницу вечером новокузнецкий шëл туда, а в воскресенье не было павлодарского обратно, пришлось мне из Караганды садиться до Экибастуза в автобус. И всë бы ничего, если бы не моя соседка…

Я забрался в салон одним из первых и смотрел в окошко. Вскоре появилась импозантная девочка в миниюбчонке, лет шеснадцати, не больше, и, размахивая билетиком, потребовала себе место у окна. Я посмотрел еë билет: «Извините, барышня, у Вас 14-е, а у меня 13-е – в автобусах «Икарус» номера мест у окон нечëтные!» Миниюбчонка подняла хай на весь салон, но прибежал один из водителей и подтвердил ей то же самое. Она проворчала себе под нос что-то невразумительное, но уселась, где сказали.

Поехали… Жара стояла за тридцать, и мужики с соседних кресел открыли верхний люк. И, едва появился спасительный ветерок, как моя соседка тут же развопилась, что ей дует, и закрыла люк обратно. В течение следующих пятнадцати минут несчастный люк то открывался, то закрывался раз десять – на моë счастье победили мужики с соседнего ряда. Вскоре барышня уснула…

В Молодëжном стояли долго – водители не отправлялись раньше своего, каким чудаком так придуманного расписания. Мне очень хотелось выйти и покурить, но я не решился будить миниюбчонку, чтобы снова не поднялся вой. Автобус побежал себе дальше, пару раз остановился у поворотов в какие-то посëлки, потом водилы бросили руль где-то прямо посреди Великой Казахской Степи и объявили перекур. Умотанный жарою народ потянулся к выходу. Не выдержал, и стал выбираться и я – естественно, барышня была разбужена и тут же начала возмущëнно вопить…

В следующий раз она проснулась, когда автобус свернул с большой трассы к Экибастузу. Видать, попусту вопить ей уже надоело – девочка начала задавать вполне осмысленные вопросы: что здесь за город, что вон там, за окошком, такое красненькое белеется, ну и так далее. За пятнадцать минут рассказал ей всë, что знал о городе (а кое-что знал, ибо в рамках институтских отчëтов о производственной практике приходилось писать рефераты на всякие темы – среди них попадались и об истории Экибастуза). И тут, наконец, наш красный «Икарус» перебрался через оба привокзальных моста, и заехал на автовокзал.

Я уже вышел из автобуса и завернул за угол здания, как меня догнала миниюбчонка: она вообще-то ехала дальше, в Павлодар, но автобус встал и здесь почти на час! Барышня вцепилась в меня мëртвой хваткой и потребовала немедленно показать ей, где здесь продаëтся сок или лимонад. На моë счастье, ОРСовский продуктовый через дорогу ещë работал, я отвëл еë туда чуть ли не за ручку, и только тогда смог, наконец, отвязаться от этой подруги…

Впрочем, все эти миниюбчонки – это так, досадные дорожные мелочи… Случалось похлеще! Осенью того же года возвращаюсь из очередного нуринского уикэнда в Экибастуз на поезде. Сели и едем себе спокойненько. Вагон загружен на все сто, уже темно, почти весь народ спит… И вдруг! В Вишнëвке толпа местных, человек десять минимум, начала молотить по вагону. Подозреваю так, что они разъезжались с какой-то свадьбы, ибо были уж больно «весëлые». Проводница вышла и сказала, что у неë вагон купейный и свободных мест нет. И тогда эта разъярëнная аульная толпа начала швырять чем попало в окна! На наше счастье, поезд быстро отправился…

Ночью было минус пять. Соседка по купе везла совсем маленького ребëночка – его завернули во все четыре одеяла, которые у нас были. Сами оделись во все куртки, но спать от холода не смогли. А что же вы хотите: у нас полностью разбили восемь из девяти окон в проходе, и три окна в разных купе. Тех, у кого разбились окна в самих купе, бригадир расселил по другим вагонам, а нас оставили так! Ну я-то ладно, к утру доехал, а вот как эти бедолаги шлëпали дальше?!!

Примерно через полгода после этих разбитых окон, ранней весной, мне, вдруг оказавшемуся в этом Экибасе вообще в гордом одиночестве, вдруг захотелось прокатиться в Нуринск… на самолëтике! Ежедневно рано-рано утром проходил «почтово-газетный» Ан-24, крутившийся по кольцевому маршруту Целиноград-Павлодар-Караганда-Целиноград. Весь смысл этого рейса был в том, чтобы успеть развезти к утру тираж центральных газет, печатавшийся на все три этих области в типографии целиноградского обкома. На самолëтик даже продавали сколько-то билетов и простым пассажирам…

«Богатырская» авиакасса Экибастуза нашла мне одно место на субботний «газетный» рейс. Предстояло появиться в аэропорту Павлодара под утро, но с этим особых проблем в советские времена не было: ежедневно в час ночи из Экибастуза уходил автобус не просто в Павлодар, а в Аэропорт Павлодар. Рейс этот редко бывал незагруженным, вдобавок не менее половины его пассажиров ехало именно в аэропорт. Но надо же было такому случиться, что когда мы к четырëм утра приехали на павлодарский автовокзал, абсолютно весь народ вышел, и в аэропорт остался я один!!!

Водила скривил такую рожу, будто у него разболелись все зубы сразу:

– Из-за Вас одного в порт ехать?!!

– Ну не езжайте, только я тогда скажу об этом диспетчеру автовокзала. Или оплатите мне такси до аэропорта?

На моë счастье автобус был не экибастузский, а павлодарский – воевать с родным автовокзальским начальством в планы шофëра явно не входило, и он, будто бы делая мне самое величайшее одолжение в жизни, протянул:

– Ну ладно… Поедем…

Длинный «ЛАЗ», называвшийся на жаргоне шоферов «МУ-2», уютно ноя двигателем, выбрался на Кутузова. С обеих сторон этой широченной улицы стояли длинные многоэтажки, но в квартирах нигде ни одно окошко не горело, лишь слабенько мерцали вертикальные пунктирные строчки подъездов…

«Я был вчера в огромном городе,

Где совершенно нет людей…»

Автобус останавливался на светофорах, но ни одной встречной машины или какого-нибудь пешехода так и не попалось! Я сидел где-то в самой середине салона и продолжал смотреть в окне это фантастическое кино…

«И иногда казалось мне, что город жив,

И что вокруг – мильëн людей…»

Интересно, а сам многоуважаемый господин Макаревич хоть раз в такую ситуацию попадал?

«И вскоре я покинул город,

И город сразу опустел…»

Автобус заложил крутой вираж на кольцевой развязке при повороте с семипалатинской трассы в аэропорт. Ещë минут десять, и мы подъехали к аэровокзалу. Я выскочил, а обрадованный водила, даже успев прихватить каких-то «левых» пассажиров с ночного «Ту-134» Томск-Фрунзе, резво умчался обратно в Павлодар.

Накопитель, чуть не захлебнувшись, всë же всосал в себя пассажиров московского рейса, следом за ними туда позвали и нас. На весь «газетный» рейс нас набралось человек пятнадцать. Мы быстро расселись по стоявшему сразу у здания аэропорта целиноградскому Ан-24, завертелись винты, самолëтик, весь передний отсек которого был доверху нагружен макулатурой, бодренько проскочил на полосу и моментально взлетел.

Минут через пятнадцать в моëм окошке показался встречавший вместе с нами первые солнечные лучи Экибастуз. Стюардесса принесла по стаканчику минералки и исчезла. Ещë примерно через час мы плюхнулись на полосу недостроенной карагандинской «Сары-Арки», такую огромную, что, наверное, легко смогли бы приземлиться и поперëк неë. Возле полудостроенного здания аэропорта стояла парочка «взрослых» самолëтов, наш встал чуть поодаль от них и, пока мы выходили, у переднего грузового люка уже притëрся «ГАЗ-53» с почтовой будкой, куда перекидывали толстенные пачки свежих газет.

«Правды» нет, «Советская Россия» уже продана, остался только «Труд» за три копейки!» – говорили тогда острословы…

У входа в служебное здание аэропорта стояло несколько автобусов-«подкидышей» до старого аэропорта, но одним из них вдруг оказался не «подкидыш», а жëлтенький «Икарус» очень редкого девяносто-какого-то маршрута, шедший прямо на вокзал. Я запрыгнул в него.

Электрички в сторону Нуринска уже все ушли, однако у перрона карагандинского автовокзала стоял готовый к отправлению обычный городской «ЛАЗ», шедший рейсом на Покорное. Мне достался самый последний билет и самое первое место в автобусе, сразу у передней двери. Водила, проскочив старый аэропорт, погонялся наперегонки с трамвайчиками, которые ещë ходили тогда по Майкудуку, и выскочил на павлодарскую трассу. Примерно через час наш автобус проехал мимо Куучека, но на первомайскую развилку не свернул, проскочив по трассе чуть дальше, до совхоза «Туздинский». Попетляв по его улицам и высадив нескольких человек, наш водила вернулся обратно на нуринскую трассу.

Ещë через пятнадцать минут я вышел на станции Нуринская, а автобус пошлëпал дальше, в сторону цемзавода. Новый командир моей бывшей воинской части, появившийся совсем недавно вместо перевëдшегося куда-то на Урал подполковника Брюшкова, меня не знал, да и водила у него был теперь из каких-то совсем молодых пацанов – «командирский» УАЗик проскочил мимо меня на всех парах. Зато в шедшем следом «школьном» автобусе немало людей меня ещë прекрасно помнило – до Юрки Белкота, встречавшего меня непременной бутылочкой, довезли мигом…

Больше на уик-энды в Нуринск я на самолëтиках не летал…

38. ОГНИ ПРИБЛИЖЕНИЯ

Процесс строительства аэропорта в Экибастузе достоин, конечно же, отдельного романа. Сначала запланировали небольшой аэропортик для местных авиалиний со взлëтно-посадочной полосой в 1800 метров. Прямо по ходу строительства, как это нередко тогда бывало, в дело вмешался тогдашний первый секретарь экибастузского горкома КПСС и своим волевым решением приказал делать полосу под большие самолëты.

Сделали еë, как в Павлодаре – аж на два с половиной километра! Естественно, что на это угробили все отпущенные на этот аэропорт деньги, и стройка встала. Голая полоса простояла в Великой Казахской Степи ещë несколько лет, пока постепенно не нашлись деньги на маленькое здание аэровокзала, потом на автономную котельную (от города 16 км – теплотрасса ещë дороже выйдет!), потом на всë остальное. На лампочки вдоль ВПП и средства радионавигации денег уже не было и аэропорт запустили в эксплуатацию так, как есть, в 1986 году. Спасало то, что «Ту-134» садился и без радионавигации, по наводке штурмана, находящегося в его «стеклянном» носу. Но полосу в этом случае, согласно книге по устройству этого типа лайнера, должно было быть хорошо видно с расстояния минимум в 400 метров по дальности и 130 метров по высоте. Более мелкие самолëтики тоже могут обойтись без радиопривода.

Самолëты летали только в светлое время: зимой – с 10 до 15 часов, летом – с 8 до 18 часов. Рейсов было не так уж и мало. «Ту-134» Алма-Ата – Москва и обратно ходил летом пять раз в неделю, зимой четыре раза. «Як-40» – где по два раза в неделю, а где и по четыре – ходили в Джезказган, Ташкент, Новосибирск, Свердловск. Ежедневно крутился «Ан-2» из Павлодара в Караганду. Если рейс вдруг где-то задерживался так, что в светлое время прилететь не успевал, его тут же переносили на следующие сутки. А два раза мы вообще прилетели вместо Экибастуза в Павлодар.

Летом 1989 года над всем Северным Казахстаном при жаре почти под сорок стоял густой сизый туман с копчëным запахом. Сквозь туман просвечивало вишнëво-красное солнце. Под Тюменью горела тайга, а весь дым сносило в нашу сторону. Начальство экибастузского аэропорта не смогло принимать рейсы в таких метеоусловиях и отправило самолëт в Павлодар, где была оборудована вся положенная радионавигация, а само наняло бегом два междугородних автобуса. Всем пассажирам, и прилетевшим, и вылетавшим, касса Аэрофлота выдала по 5 советских рублей – тариф на «кукурузник» рейса Павлодар-Экибастуз, а водители автобусов содрали с нас только по трояку. Желающим, кстати, сразу давали билеты на этот «Ан-2», но тогда надо было оставаться до утра в Павлодаре – нашлось, кстати, трое желающих переночевать.

Народ с билетами на этот рейс от Экибастуза погрузили и повезли в павлодарский аэропорт. А прилетевшие и транзитные сидели в Павлодаре, и ждали почти три часа, пока этих орëликов привезут. Тех привезли, а нас погрузили в эти же автобусы и повезли в Экибастуз. Весело было… Приехав в 2 часа ночи в Экибастуз, мы поймали на автовокзале таксиста из… Кустаная (полторы тысячи километров оттуда)! Им оказался пожилой армянин на «Жигулях-тройке» с чëрным советским номером «16-73 кщц». И я, когда сел в машину, сказал: «Далеко же вы, отец, забрались подкалымить, из Кустаная-то!» На что водитель обрадовано ответил: «Вай, маладэс, малшик! Хот одын сказал, что Кустанай, а то все говорят – Кышыньов…»

Осенью того же года вылет рейса в Экибастуз вдруг стали задерживать. Чисто по-аэрофлотски, естественно: на два часа, потом ещë на два, ну и так далее. Мужики матерились – ну уже отложили бы сразу на сутки, и не пудрили мозги. Но нет – ночью нас посадили таки в самолëт, и стало ясно, что полетим не в Экибастуз. Так и вышло: приземлились в Павлодаре, но ждать ничего не пришлось – пассажиры из Экибастуза уже были там. Денег на этот раз павлодарская касса возвращать не стала – вон вам автобусы и езжайте!

Оказалось, что самолëты летают мимо Экибастуза уже месяц! А мой друг, прораб из павлодарского «Электросредазмонтажа» Толик Мазепа со своей бригадой, делавшей до этого электрическую разводку в новостройках Экибастуза, всë это время пашет в аэропорту на установке тех самых недостающих лампочек вдоль ВПП! Причëм пашет в самом буквальном смысле – основная часть времени ушла как раз на то, чтобы прорыть траншеи под кабель вокруг всей взлëтной полосы. Лампочки оказались какие-то крохотные, не такие, как в нормальных аэропортах – Толик сказал, что это комплект светильников для резервных военных аэродромов.

Ну что, через полтора месяца они там всë сделали. Вечером, часов в восемь, когда окончательно стемнело, зажгли эти лампочки, за рулëм пустого «Як-40» прилетел из Павлодара лично командир авиаотряда, смог приземлиться, и в здании аэропорта подписал акт о выполненной работе. Самолëт через полчаса улетел обратно, а в аэропорту случилось грандиознейшее гульбище…

Самолëты, однако же, летать в Экибастуз по ночам так и не стали. А в 1994 году они перестали туда летать вообще…

39. ОБЛАКА И МУЛЬТИК

Из Экибастуза мы с Аришевым решили ехать домой через Караганду. У Самата там жила тëща, а я был не прочь заехать лишний раз в Нуринск. Приехали туда как обычно, утренним поездом, сразу с вокзала понеслись в местное агентство Аэрофлота и взяли себе билеты на завтрашний «Ил-86». Самат потом объяснил мне, где его завтра в Майкудуке искать, и я на электричке поехал в Нуринск.

Юрка не дежурил и мы протарахтели весь вечер, фотографируясь на слайды. Самый классный кадр получился тогда, когда Белкот усадил на диван жену, еë старшую сестру и Галку «Универмагову», а сам улëгся у них всех троих на коленях. И всë бы ничего, но вечер нам попытался испортить внезапно напившийся водила Серëга Зеленин, который на перекуре вдруг попëр на меня с кулаками, и нам вместе с Юркой стоило немалых трудов его остановить. При том, что я за несколько лет никогда с Серëгой, шефовским водителем, ни по какому поводу не ссорился… Причëм он на следующее утро ничего не помнил…

Рано утром автобус, шедший в Токаревку со школьниками, привëз меня на станцию. Электрички опять ходили коротенькими, в четыре вагона, и место мне удалось найти не сразу. К половине десятого утра я добрался до Караганды-Пассажирской (нет, чтобы дурню сойти в Новой!), там сел на 40-й автобус и поехал искать своего напарника.

«Гармошковый» Икарус, забитый народом под самую завязку, прошлëпал по залитой пятисантиметровым слоем жидкой грязи Магнитогорской улице до Майкудука. Дом аришевских родственников оказался на предпоследней остановке от автостанции. Самат накормил меня обедом, а потом принялся собирать свои сумки. Зять любит взять! – любимая тëща нагрузила ему и вещей, и продуктов. Мы собрались и поехали в старый аэропорт.

В самой «Сары-Арке» пассажирское здание аэропорта, напоминавшее чем-то в своих контурах ереванский «Звартноц», не могли достроить уже несколько лет. Регистрация и досмотр пассажиров проводились в здании старого аэропорта, будущей автобарахолки, откуда людей потом везли на самолëты автобусами. По такому же принципу работали в те времена Аэровокзалы в Алма-Ате и Москве. После регистрации нас рассадили по автобусам и повезли в «Сары-Арку».

У самого края лëтного поля стоял наш самолëт, верхнюю часть которого уже настолько занесло снегом, что надпись «Аэрофлот» не читалась. Сели в средний салон и приготовились лететь. Иллюминатор был залеплен снегом. Самолëт завëлся и поехал к концу ВПП – взлетать. Я смотрел в окошко – когда же сдует снег? В момент отрыва от земли снежок на моëм окошке вдруг в один миг превратился в воду и стëк куда-то назад и вниз.

Только набрали немного высоты, как огромный пластмассовый ящик, висевший возле меня под самым потолком, издал характерный телевизионный звук, а панель перед ним на стене перегородки салона развернулась, и получился металлический блестящий экран, на котором вскоре появились вертикальные разноцветные полосы. Проекционные телевизоры, как потом выяснилось, производства ленинградского «ЛОМО», стояли в начале каждого салона – три на самолëт. В динамиках, по которым стюардессы объявляют остановки, пошëл звук – нам стали показывать мультфильм «Щелкунчик». Слева за окошком плыли неспешно ярко-белые облака, а справа, хоть и тускловато, но шëл мультик.

Показали два мультфильма, вскоре начали снижаться и телевизор выключили. Больше посмотреть кино в самолëтах советского производства мне ни разу не удалось. Примерно через месяц после этого вдруг попал в аварию «Ил-86», летевший рейсом Новосибирск-Москва. Этот самый телевизор вдруг загорелся прямо в полëте! Пожар тогда успели потушить, посадив самолëт в свердловском «Кольцово». Но по Аэрофлоту тут же вышел приказ – «видики» отменить. И новоиспечëнные «кооперативные» предприниматели с удовольствием растащили эти проекционные телевизоры со всех самолëтов по своим частным видеосалонам…

40. СЮРПРИЗ ДЛЯ НЕВЕСТЫ

На свадьбе институтского одногруппника своей сестры, невеста которого была из города Кустаная, сэр Кичигин присмотрел подружку невесты в невесты себе. И началось: то он сгоняет на самолëтике в Кустанай, то Оля приедет на несколько дней в Алма-Ату – роман возник!

7 марта 1990 года мы, как и обычно, отмечали очередной день рождения Андрюхи Ларина, как и обычно, запивали водку спиртом, и всем было весело. Часам к двенадцати ночи Ларина вместе с Макарьком ещë куда-то понесло, а мы с Кичигиным выбрались на свежий воздух и нетвëрдым шагом двинулись в обыкновенный вечерний моцион.

По ходу я спросил у Игорька – чего это он на длинный (три дня) праздник не полетел в Кустанай? Тот тяжело так вздохнул – забегался на работе, и поэтому запарился заблаговременно (недели, наверное, за две) взять себе билеты туда и обратно – дефицит же! Ну и остался…

Проходя мимо рекламного щита на углу Абая и Дзержинского, я увидел расписание Аэрофлота Алма-Аты. Наступало 8 марта 1990 г., четверг, и я стал смотреть, а какие вообще рейсы уходят в эту ночь. И вот он – 6050 в Ростов-на-Дону на «Ту-134»! Ну и сказал Кичигину: «А твой рейс на самом деле улетает в 00.45 московского, через 4 часа!»

Во мне вдруг проснулся азарт – всеми правдами и неправдами запихать своего друга именно на этот рейс, на который обычно билетов не бывало почти за месяц. От самого Кичигина толку в такой ситуации не было – человек, все мысли которого заняты исключительно любимой женщиной, ни о чëм другом думать просто не может…

Мы пришли домой к Игорьку, время было где-то к полдвенадцатого ночи, а я по дороге приготовил пламенную адвокатскую речь для его матушки Ольги Петровны. На моë счастье мама Оля быстро поняла, о чëм идëт речь, и даже сказала своему сыну со смехом: «Ты – хороший мужчина, но не орëл!» Тогда он достал из какой-то заначки сто советских рублей (цена трëх авиабилетов в Кустанай, откладывал ведь), и мы поехали пытаться улететь.

Шëл уже первый час ночи, но цветочный базарчик на углу Коммунистического и Калинина всегда работал круглосуточно. Мы взяли два шикарных букета цветов: для будущей жены и будущей тëщи. 92-е автобусы тогда тоже ходили всю ночь, и где-то ещë минут через сорок мы появились, наконец, в аэропорту. Касса в лëгкую давала билетики на следующий за 6050-м кустанайский рейс 4227, отлетавший в два часа дня 8 марта. Взяли пока этот билет, чтобы хоть какой-то уже у нас был – без этого «на подсаде» делать нечего!

У окошка диспетчера по транзиту толкалось ещë двое человек, желавших немедленно попасть на рейс 6050 – симпатичная мадам чуть старше меня, и мужик-армянин. Требовалось «обрубить хвосты», чем я и занялся. Барышне я в конце концов внушил, что зачем ей всю ночь толкаться по аэропорту, что дальше будет – неизвестно, а завтра в обед летит нормальный рейс – не «Ан-24» с двумя посадками, а цивильная «тушка». Она догуляет, выспится, сядет и спокойно улетит, торопиться некуда, не на похороны же! И кончилось дело тем, что мадам действительно вняла голосу разума и, взяв билетик на обеденный рейс, исчезла из здания аэропорта.

С армянином оказалось ещë проще – он хотел не в Кустанай, а в Ростов, и я ему моментально объяснил: «Братан, какой Ростов?!! Рейс с посадкой по дороге, и алма-атинский диспетчер по транзиту будет давать места только до Кустаная, чтобы у диспетчера по транзиту в Кустанае были бы потом места до Ростова!» Это я уже знал по экибастузским рейсам. Мужик начал потеть, подпрыгивать, материться, сунулся в это окошко, чтобы хоть что-нибудь узнать, но его там, по всей видимости, очень далеко послали, ибо и он вскоре пропал…

Ну и здорово! Следующие полтора часа желающие в Кустанай больше не появились. Когда началась регистрация, диспетчерша долго ждала, пока ей передадут сведения с городского аэровокзала, потом свои, потом прибежали три человека с похоронными телеграммами, и в конце концов оказалось, что свободных мест не будет! И расстроенный Кичигин уже собрался возвращаться домой, но что-то удержало меня у входа на досмотр! И тогда оно и случилось!!!

Последними заходили двое военных, им уже даже поставили штампики в билетах, когда я вдруг увидел, как к секции бежит, сломя голову, девка в аэрофлотской форме с истошным визгом на весь полупустынный ночной аэропорт: «Товарищ капитан! Товарищ капитан!!! Груз, который Вы сопровождаете, на этот рейс не поставили – перегрузка самолëта по весу!!!» Капитан тормознул своего напарника, лейтенанта, и они пошли разбираться к начальнику службы перевозок.

Сонная девчонка-посадчица уже собралась закрыть дверь, когда я схватил за капюшон Кичигина и всунул его в дверной проëм: «Барышня, отправьте одного человека в Кустанай, у него билет на завтрашний 4227!» Она недоумëнно пожала плечами: «Ну давайте…» Совершенно ошалевший Игорëк протянул ей паспорт и билет – штампик гулко стукнул о деревянную стойку – «Идите…»

На следующий день я безуспешно пытался дозвониться до кичигинского напарника Илюхи Макарычева, пока вдруг ближе к вечеру не поймал его, прогуливающегося с супругой, прямо под своими окнами по улице Мира:

– Если Игорëк к утру 11-го не успеет прийти на работу, ты уж его там как-нибудь прикрой?

– А что, улетел, что ли?!!

– Улетел! – вся улица вздрогнула от Илюхиного громового хохота…

Сэр Кичигин успел… А потом рассказывал мне, как приехал в седьмом часу утра к невесте, разбудил там всех, мама Нина побежала будить любимую дочку: «Вставай, Игорь прилетел!» Но та спросонок пробурчала: «Не верю…» И тогда на еë подушку лëг букет цветов…

41. МЕБЕЛЬНЫЙ КОНТЕЙНЕР

Едва мы весной 1990 года заехали в очередной раз в Экибастуз, как руководство местного филиала нашей организации получило квартиры в посëлке Солнечном (Экибастузская ГРЭС-2) для размещения в них служебного общежития-гостиницы. Следом подоспел контейнер из Алма-Аты, в котором была мебель, необходимая для обустройства этих квартир.

На самом тогдашнем краю этого посëлка стояла новенькая панельная пятиэтажка, один подъезд которой отдали разным организациям, постоянно работавшим на ЭГРЭС-2, под общежития. Нам достались три квартиры, занимавшие всю лестничную площадку четвëртого этажа. Так же поэтажно получили квартиры и остальные.

Евгений Никифорович Спасов, шеф филиала, собрал на «совет стаи» и всех своих, у кого были командировки на год и постоянное жильë в Экибастузе, и тех из нас, кто заехал кратковременно (неделька-другая), оказавшихся там в этот момент. Сколотили бригаду, которой предстояло получить завтра на складе базы ПЭО «Экибастузэнерго» всю мебель, что нам прислали в контейнере из Алма-Аты. Гилëв, разумеется, запихал в эту бригаду меня.

На следующее утро мы собрались у ПЭО и Валерка Арапов привëз нас на эту базу. Долго искали заведующую складом, чтобы она нам открыла хранилище, а по ходу обсуждали, какие, наверное, шикарные новые мебель, телевизоры и холодильники прислали для этой гостиницы. Но то, что мы вскоре увидели, превзошло все ожидания: в углу склада мы увидели груду годящегося лишь в мусор полностью разбитого, ободранного, и затем наспех отремонтированного старья, которое по указанию тогдашнего директора «Казтехэнерго» Искакова насобирала по самым дальним задворкам своих каптëрок комендант общежития с улицы Рыскулова!

Завскладом посмотрела на нас, как на больных, и откровенно сказала: «Наши рабочие отказались разгружать этот контейнер – из него украсть нечего! Поэтому мы попросили солдат-стройбатовцев. Если они вам чего и сломали – не обессудьте! А как называется такая нищая контора?» Я, оказавшийся к ней ближе всех, ответил: «Мадам, запомните раз и навсегда: «Казтехэнерго»!» Бесполезно было бы объяснять, стоя у груды хлама, что контора-то на самом деле отнюдь не нищая…

Ну что же делать – мы загрузили первую часть этих «дров» в нашу «электрическую будку» и повезли в Солнечный.

Валера на своей «восьмëрке» долетел до посëлка быстро. Пока открывали и смотрели свежепостроенные квартиры, подошëл и грузовик. Перед подъездом было не протолкнуться – заезжали и все остальные. Выше нас располагались челябинцы, а этажом ниже – «Сибтехэнерго». Подошло несколько машин, и они выгружали из них, занося потом на свои этажи абсолютно новые, ещë в заводской упаковке, мебельные стенки и холодильники. Между ними стали таскать по подъезду свой хлам и мы. Мужики из других городов смотрели с искренним сочувствием на нашу мебель, а нам было стыдно!!!

Разгрузив будку, мы отправили еë снова на базу, а сами заехали на ГРЭС-1, чтобы узнать в филиале свежие новости и пообедать. Валерка снова привëз нас на базу, помог погрузить вторую партию мебели, но сам в Солнечный больше не поехал, и мы пошли во второй рейс на этой самой «будке». Перетаскали остаток мебели, вернулись обратно в город и, каким бы грустным не было наше «новоселье», мы всë равно его отметили…

42. «КУЧКУЕТЕСЬ, ДА?»

Когда мы с Андрюхой Лариным служили в армии, одним из офицеров нашей части был Евгений Иванович Носиков, бывший тогда ещë капитаном. Мы ещë продолжали служить, когда Носиков получил перевод в Алма-Ату, в военную химическую лабораторию по горюче-смазочным материалам. К тому времени, как мы вернулись со службы, Евгений Иванович успел получить майорское звание и обзавестись машиной «Москвич-2140д».

Эту лихую «тачку» ему выбрали на базе «Военторга» из целого ряда других подобных «Москвичей» – машина отличалась «дефорсированным» двигателем, сразу рассчитанным на 76-й бензин, и на шесть лошадиных сил сильнее по мощности, чем обычный двигатель. Это был какой-то специальный вариант для сельских медиков. И Евгений Иванович полетел…

Уже при нас он переехал с 70-го разъезда в 10-й микрорайон и мы, ехав как-то оттуда в город на этой самой машине, вдруг встретили на Центральном Стадионе бывшего зампотеха нашей части Фëдора Яковлевича Бежецкого, который к тому времени тоже уехал из Нуринска, и служил теперь во Фрунзе. Он приехал в командировку в Округ и блукал по городу. А когда заглянул в машину – Носиков, Уткин, Ларин… – тут же спросил: «Кучкуетесь, да?»

Почти все выходные Женя нас куда-нибудь возил: то на дачу к Ларину, то на какую-нибудь рыбалку, то ещë куда-нибудь… Как только я вернулся из очередной командировки, эти орлы сразу же мне позвонили и сказали, что завтра едут в Капчагай: Носикову надо было делать какую-то очередную ревизию, а Ларин хотел купить там у одного мужика колонки «S-90».

К половине десятого утра я уже стоял на «АвтоВАЗе». Ждать их там долго не пришлось, и вскоре мы оказались на трассе. Евгений Иванович немедленно начал резвиться: занял левую полосу и пошëл (для начала!) 120. Вскоре нашлась и парочка желающих с ним потягаться – горячий кавказский джигит со смазливой раскрашенной девицей на абсолютно новенькой «ВАЗ-2106», и какой-то «махновец» на «ВАЗ-2102», капот и оба передних крыла у которого были абсолютно разных цветов.

Женя притопил 130. Обе других машины были совсем рядом, но обогнать не могли. Кавказский орëл начал заметно нервничать и метаться по дороге вправо-влево. За Заречным дорога стала посвободнее и мы пошли уже 140. «Шестëрку» мотало где-то совсем рядом и Носиков нажал на педальку до отказа. Спидометр показал 155 километров в час – конкурентов не осталось, и сразу же стало как-то даже неинтересно. Влетели в Капчагай, но повернули не в сам город, а налево, в военные городки. Евгений Иванович нашëл свою часть и убежал делать ревизию, а мы с Лариным остались в машине. Часа полтора его не было, а потом мы поехали в город.

На так хорошо знакомом мне по «партизанским» похождениям центральном переговорном пункте Капчагая Андрюха позвонил по газетному объявлению мужику, который торговал колонками, узнали адрес, и мы вскоре нашли его дом в одном из местных микрорайонов. Примерно через час Ларин выволок две огромные колонки, их поставили на заднем сиденье рядом со мной, и поехали обратно в Алма-Ату. Евгений Иванович опять начал со 120-ти, но желающих обогнать его на сей раз, к сожалению, не нашлось…

Через день Ларин со своим отчимом и одной из его сотрудниц проводили ларинскую матушку тëтю Свету в командировку в Кишинëв, а сами собрались ехать на свою, тогда ещë не достроенную, дачу. Появился Женя, мы всей этой толпой уместились в его «Москвиче» и поехали.

Первым делом нужно было взять где-то водочки, и Андрюха завернул нас в Малую Станицу, где жила его бабка. Баба Катя работала в местном продуктовом магазине и всегда могла достать спиртное. Подъехали сначала к дому, но дед сидел один, а она была «на вахте». В магазине мы еë нашли, и Ларин попросил: «Бабуль, продай пару бутылок водки!» Баба Катя начала отмазываться, что сейчас водки нету, подвезут попозже и так далее – содрать с родного внука полторы цены как бы совесть не позволяла, но отдать по госцене ей тоже было жалко. Тогда Андрюха сказал: «Ну, мы вернëмся тогда к тебе домой – пусть нам дед чего-нибудь даст…» Баба Катя тут же замахала руками: «У меня дома ничего нету, а дед не знает, где!» Вышел такой хохот, что пару бутылок мы всë же взяли и помчались на дачу.

Выходной день – трасса была забита настолько, что полетать Носикову было негде, и до дачи мы добрались только через час. Сразу было видно, что хозяева работают на междугородней телефонной станции – за недостроенным домом монументально возвышался туалет, сделанный из телефонной кабины! Мы принялись докапывать яму под погреб и втроëм корячились, выволакивая огромный валун. Евгений Иванович, сославшись на внезапно возникшую головную боль, отсыхал в домике и пудрил мозги Татьяне, которая крутилась по хозяйству.

С извлечением из ямы этого камушка, который был величиной с любого из нас, она заметно углубилась, и дядя Мэр сказал: «Болды!» (по-казахски – «хватит»). Татьяна начала нам наливать, а Евгению Ивановичу только того и оставалось, что облизываться. Пообедав, собрались ехать домой, и только выехали на трассу, как выяснилось, что дядя Мэр что-то там забыл, и нам пришлось ненадолго вернуться обратно.

А когда я вскоре ушëл в отпуск, и уехал из Алма-Аты по туристической путëвке, из Нуринска приехал прапорщик Кучеров, бывший там лучшим другом Носикова, и они с Лариным повезли его на рыбалку. Мероприятие началось с того, что рыболовы наварили себе на утро кастрюлю перловки и… забыли еë дома! На николаевских карьерах Евгений Иванович нашëл где-то кусок пенопласта, надербанил его на шарики и наловил на эти шарики полный багажник лещей. Кучеров сказал потом, что так рыбачить неинтересно…

43. ПУТЕШЕСТВИЕ В ПОДАРОК

Мой очередной трудовой отпуск начался в июне 1990 года с празднования моего дня рождения. Я заранее купил себе турпутëвку на Чëрное Море – в частный сектор Нового Афона – и через неделю должен был улететь туда. Но тут подруга моих родителей тëтка Лариса Гордеева вдруг предложила мне уехать послезавтра вместо неë в туристическую поездку в Ташкент и Самарканд, куда отправлялись дружною толпой доблестные работницы «Теплосетей». Я, конечно, согласился, и через день тëтка Лариса укатила на любимую дачу, а я появился в аэровокзале, где нашëл старшую их туристической группы Тамару Петровну, у которой немедленно получил авиабилет, переписанный уже на своë имя.

В группе был 31 человек. К двадцати боевым тëткам, которым было лет по сорок пять – пятьдесят, прилепились я, с десяток молоденьких пацанов и девчонок из какого-то проектного института, и ещë один мужик-пенсионер. Тамара Петровна скомандовала: «На первый-второй рассчитайся!», и велела походной колонной поротно грузиться в самый последний салон ташкентского «Ил-86».

Число бортпроводников в таком самолëте должно быть двенадцать – бригада стюардесс узбекского экипажа состояла из одиннадцати молоденьких красивейших девчонок – русских и узбечек вперемешку, а начальником над ними был мужик-узбек лет сорока, одного даже взгляда которого было достаточно, чтобы девочки ходили по струнке! Бригадир очень долго объяснял нам по радио по-узбекски и по-русски, на какой на самом деле классный самолëт мы по милости Аллаха попали, а барышни быстренько угостили всех пассажиров лимонадом.

Летели недолго. Снижаясь, самолëт пролетал какие-то совсем уж реденькие облачка, но в них нас начало швырять во все стороны так, что все эти тëтки подняли жуткий визг. «Баклажан» встал далеко от здания ташкентского аэропорта, но нам выделили всего два небольших автобуса, которым пришлось сделать несколько рейсов, пока все 350 пассажиров оказались в здании аэровокзала.

Нас встретила сотрудница ташкентского турбюро, которая минут сорок бегала по всей привокзальной площади и искала автобус, который приехал за нами. Попетляв минут двадцать по ночному городу, красный «Икарус» подвëз нас к гостинице «Лабзак», принадлежавшей Академии Наук Узбекистана. Мы ждали почти час, пока закончатся разборки между дежурным администратором и экскурсоводшей. Наконец, во втором часу ночи нам выделили почти весь шестой этаж этой гостиницы.

На завтраки, обеды, ужины и все экскурсии нас возил водитель по имени Коля, на том же самом «Икарусе». Питались в ресторане другой гостиницы, «Пахтакора». Утром, пока мы ждали автобус на завтрак, обратили внимание на газон перед центральным входом в гостиницу, который был разбит на аккуратные прямоугольнички с глинистыми бортиками, которые администратор отеля, пожилой узбек, аккуратно заливал из шланга водой. Какие цветы можно так поливать? Но пенсионер, что был в нашей группе, раньше работал в казахском Минсельхозе, в этом деле всë соображал, потому рассмеялся и сказал, что это не вовсе не цветы, а… рис!!! Эти поливы мы наблюдали потом каждое утро…

Через день экскурсий по Ташкенту нам в ресторане выдали «сухпай» и наутро Колян повëз нас в Самарканд. «Карету» подали к «Лабзаку» аж в шесть утра. Желавшие ехать уселись, и мы по утреннему холодку в плюс тридцать градусов (днëм доходило до сорока шести!) помчались на юго-запад Узбекистана. Через час после отправления автобус остановился в небольшом посëлке. Мы обошли местный базарчик и собрались было ехать дальше, но у автобуса оказалось спущенным одно из внутренних задних колëс. Задержались…

Следующую остановку сделали в кафе, находившемся на трассе посредине ущелья, называвшегося «Тамерлановыми Воротами». В Самарканд въехали только к обеду, и по узеньким улочкам, окружëнным глиняными заборами и домами без единого окошка на улицу, подъехали к Регистану. Очереди на экскурсию мы сразу не дождались – все самаркандские гиды оказались заняты с другими группами.

Толпа потянулась в город. Во многих местах стояли автоцистерны, но не с квасом или пивом, а с каким-то жëлтеньким морсом, который назывался «Напиток «Ляззат». На разных цистернах цена одного и того же пойла тоже была разная: где тринадцать копеек за кружку, где пятнадцать, а где и все семнадцать. Торговали в основном детишки, лет по двенадцать-четырнадцать. Мы всей толпой обошли почти весь центр Самарканда, затем сели в автобус и поехали в местный туристический комплекс, где нас накормили обедом.

Уже после этого начались экскурсии. Нам показали весь Регистан, потом отвезли к мавзолею Гур-Эмир, а напоследок мы прогулялись по «главной улочке» Шахи-Зинды. Всë было очень красиво. Жара потихоньку начинала спадать, когда мы поехали назад в Ташкент.

Снова остановились в чайхане у Тамерлановых Ворот. Сами-то набрали еды по мелочи – так, пирожочков – потому что плов и всë остальное было очень дорогим. Но при нас к этому кафе вдруг подъехала машина ГАИ. Чайханщик усадил ментов за самый лучший столик и накормил до отвала всем, что они хотели, причëм бесплатно! Нажравшиеся гайцы укатили в сторону Самарканда, а мы поехали дальше.

Часть дороги на Ташкент проходила по территории Чимкентской области Казахстана. Возле какого-то совхоза на шоссе притулился бортовой «ЗиЛ», доверху нагруженный чимкентским пивом по рублю за бутылку. Со стеклотарой что в Ташкенте, что у нас в Казахстане, были тогда проблемы, поэтому везде требовали пустую бутылку-«чебурашку» взамен. Спас Колян, открывший нижний багажный отсек своего «Икаруса»: там стояло два ящика с пустыми бутылками! «Принцип «охотничьего домика», – сказал он, – Прежние группы оставили бутылки вам, а вы извольте оставить следующим!» На всю ораву взяли два ящика пастеризованного «Чимкентского», и всю оставшуюся дорогу нам было хорошо…

Экскурсии по Ташкенту продолжились. Впрочем, тëткам больше хотелось по магазинам. На следующий день Колян привëз группу к магазину «СовПластИтал». Пока вся женская половина тургруппы толклась в огромнейших очередях за пластмассовыми полочками, ведëрочками, горшочками и детскими игрушками, мы взяли пива себе и «Пепси-Колы» для Коляна, который расстелил какие-то чехлы прямо на газоне в парке напротив магазина. Мы поставили бутылки в арычок – охлаждаться – и улеглись потягивать прохладное пивко прямо посреди утомлëнного солнцем Ташкента.

Местное население этому нисколько не удивилось – отдыхают себе люди и ладно, зато как потом вылупили глазищи на этот «пляж» наши взмыленные тëтеньки, окончательно упревшие внутри магазина! Потом мы поехали на самый большой Алайский базар города. Группа разбежалась по всему рынку, а я остановился у самого входа, где один старый узбек продавал ну совершенно классные персики.

– Почëм?

Дед мельком глянул на мою русскую рожу:

– Восемь рублей.

Я недоумëнно пожал плечами и пошëл было дальше, но дед начал вопить:

– Эй, уважаемый, ты куда? Ты посмотри, какие сочные вкусные персики! Ты на всëм базаре (который с пол-Ташкента!) лучше не найдëшь!!!

Я обернулся:

– Ваши узбеки у нас на базаре в Алма-Ате их по трояку продают, а Вы мне что, в самом Ташкенте заряжаете по восемь?!!

Кисляк на физиономии уважаемого аксакала нужно было видеть…

– Э-э-э, так бы и сказал, что с Алма-Аты…

На цене в рубль-двадцать мы с ним в конце концов сошлись…

Следующий день начался с экскурсии в знаменитую ташкентскую чайхану «Голубые купола». Нам дали огромный фарфоровый чайник с горячущщим зелëным чаем на четверых, крохотные пиалочки и тарелку беленьких конфеток местного производства. Чай был совершенно обалденный и мы взяли ещë чайник, потом ещë один, и даже не заметили, что вся остальная тургруппа уже давно куда-то свалила.

Ташкентская экскурсоводша, узбечка, но по имени Наташа, примчалась за нами через два с половиной часа:

– Мы уже успели на одну экскурсию съездить, что вы здесь сидите?

– А нам понравилось…

– Садитесь в автобус, мы едем дальше.

– Да какие уже экскурсии, на улице плюс сорок семь!

– Следующая экскурсия – по метрополитену!

– А-а-а, другое дело, там прохладно…

Колян подогнал автобус к одной из станций, Наталья сунула нас в подземку, прокатила по трëм-четырëм станциям, по ходу пытаясь что-то рассказать, но от грохота поездов мы еë почти не слышали. «Икарус» ждал нас там, куда мы в конце концов по этому метро приехали. Очередной обед в «Пахтакоре». Автобус подъехал к гостинице, когда Наташа сказала, что через полчаса выезд на очередную экскурсию, куда-то за 80 километров от Ташкента.

Издеваются, что ли?!!

Часть толпы начала орать, чтобы нас увезли на какой-нибудь местный пляж. Ташкентская экскурсоводша и Колян тут же в один голос заявили, что ради Бога – им это ещë проще! – но пусть наши старшие группы, экскурсоводша турбюро Алма-Аты и Тамара Петровна, поставят свои подписи в ведомости, что будто бы мы побывали на плановых экскурсиях. Сотрудница «Алма-Ататуриста», барышня чуть старше меня и «проектников», была совсем не против, а Тамара Петровна вдруг заупрямилась и, величественно встав посреди автобуса, сказала:

– Я что, в свои 45 лет и с такой фигурой (объëмы впечатляли!) пойду с вами на пляже валяться, что ли, и трясти там своими телесами?

Я оказался ближе всех к ней и тут же ответил:

– Так в сорок пять баба – ягодка опять!

По автобусу прошелестел дружный смешок, а она моментально обернулась:

– Ты знаешь, как такая ягодка называется?

Я честно сознался:

– Нет.

– Бздника!!!

От громового хохота всей тургруппы чуть не полопались все колëса бедного «Икаруса». Кончилось дело тем, что и она, и многие другие женщины всë-таки согласились ехать купаться. Нашлось, правда, человек пять из них, которые больше купанья захотели опять по магазинам, и Колян с Натальей нарисовали им схемку, куда им на каком трамвае ехать.

Тëтки исчезли, а мы через полчаса оказались на ташкентском подобии алма-атинского «Сайрана». Хороший оборудованный пляж, тëплая и в меру чистая вода, но всë это в такой близости от полосы местного аэропорта, что взлетавшие каждые две-три минуты огромные самолëты едва не чиркали ещë не убранными колëсами по крыше нашего «Икаруса», который Колян поставил у самого берега…

А в девять вечера нас уже ждали на новой экскурсии, на смотровой площадке и ресторане «Кайхон», которые были расположены на 97-м метре высоты ташкентской телевизионной вышки. Мы с пляжа заехали в гостиницу, приоделись понаряднее, и к назначенному сроку появились там. Охрана при входе вдруг перетрясла сумочку одной из наших девок и выудила оттуда фотоаппарат «Вилия-Авто», который отобрала до окончания экскурсии – снимать с телебашни нельзя! А мне-то что было делать с моим «Зенитом-Е», который раза в два больше? Я взял фотоаппарат в руку, обмотал всë это курточкой-ветровкой и… прошëл!

Со смотровой площадки получились классные цветные слайды огней Ташкента во все четыре стороны. Ресторан оказался этажом выше. За те полтора часа, пока нас кормили, огромный круг с нашими столиками сделал полный оборот вокруг всех барных стоек.

«Еда в обоих городках оказалась отменной…»

Система кондиционирования ресторана оказалась сломана. К концу ужина мы начали изнывать там от жары. Той минералки, что они заранее поставили на столики (из расчëта по пол-литра на человека) не хватило, но больше нам не дали – мы были последней сменой за день и все запасы воды на 97-м метре уже кончились…

На следующий день нас провожали на поезд. Ташкентское турбюро не смогло посадить нас в самолëт, и купило нам плацкартные билеты в новосибирский поезд. При этом Наташа вернула каждому в группе по восемь с чем-то рублей компенсации (этих денег тогда хватило бы, например, на нормальные обеды в течение всей рабочей недели) – достойный пример обслуживания клиентов для современных туроператоров! Ну и ладно – сели в этот плацкарт.

В «курительном» тамбуре вагона стëкла оказались выбиты со всех сторон, поэтому я почти всю дорогу провëл на этом сквознячке. Ко мне в компанию периодически прибегала алма-атинская экскурсоводша (мать-одиночка) и, мешая сигаретный дым со слезами, плакала, что влюбилась в водителя «Икаруса» Колю. Всë-таки в этой поездке я постоянно сидел с ней за одним столиком «Пахтакора» и, как бы, был немного в курсе еë очередного увлечения. Помочь я ей ничем не мог, поэтому просто делал вид, что мне интересно еë слушать…

От Арыси наш поезд стал бессовестно опаздывать. Все сутки нашего плацкартного путешествия стояла такая же жарища, как и в самом Ташкенте. В Алма-Ату заезжали уже в сумерках, но градусники всë ещë показывали плюс двадцать восемь. Выйдя на перрон родного города, почти все наши тëтеньки вдруг понадевали кофты и джемпера – они замëрзли!!!

44. ПАВИЛЬОН №3

ТЭПО «Алма-Ататурист» накануне поездки обзвонило всех, кто взял путëвки в Новый Афон, чтобы сказать, когда мы вылетаем. Туристическая группа с вещами собралась к назначенному сроку в здании аэровокзала. Все люди были из разных мест, никто никого ещë не знал, и тем удивительнее прозвучало заявление представительницы ТЭПО, что со старшими групп возник летний дефицит. Поэтому нам надлежит выбрать старшего из числа нас самих.

Народ дружно молчал. Я не лез в старшие потому, что хотел отвалить по ходу отдыха на пару дней в Красную Поляну, но в таком случае не бросишь же группу! Регистрация подходила к концу, и барышня из туристического агентства начала вопить, что группа никуда не поедет – всем вернут деньги, и до свиданья. И тогда одна девчушка-студенточка по имени Роза согласилась стать старшей. Ей тут же вручили весь ворох бумаг, необходимых для нашего проезда и расселения, а вдогонку пообещали отправить потом ещë в одну поездку, но уже за счëт «Алма-Ататуриста».

Роза умудрилась без особых приключений погрузить группу в «Ту-154», и мы вскоре взлетели. Прошло чуть больше часа, когда мы приземлились в Чимкенте. Толпа побродила часок по раскалëнному зданию аэропорта, и Розочка снова потащила нас на посадку. Стояла такая жара, что, подойдя обратно к самолëту, я удивился – как он за это время не расплавился. Но доблестному нашему авиалайнеру было всë нипочëм, поэтому он лихо завëлся и полетел себе дальше.

Солнышко всë время пыталось спрятаться за горизонт на северо-западе, но это ему никак не удавалось, пока наша «Тушка» не клюнула носом вниз. Светило, мигнув на прощанье лучиком, немедленно отвалило куда-то в сторону Западной Европы, бросив нас на произвол судьбы на самом интересном месте. Где-то внизу в моментально наступивших сумерках угадывались густо облепленные облаками верхушки гор. А вскоре показалась и вода – самолëтик на радостях едва не долетел до Порога Блистательной Порты, но где-то на середине Чëрного Моря вдруг одумался, развернулся и всë-таки решил приземлиться в Адлере.

Сходя с трапа, я увидел, как возле носа нашего самолëта шелестит веточками самая настоящая пальма. Быстро стемнело, парочка рейсов успела улететь и аэропорт закрылся. С одиннадцати вечера до семи утра там не летали – курортная зона ведь, нечего людей по ночам будить!

А нас никто не встретил, и группа собралась в павильоне №3 адлерского аэропорта. Сообща стали соображать, что же нам делать дальше. В Новом Афоне никто до этого ни разу не был. Роза с двумя самыми представительными мужиками пошла к сотрудникам местного турагентства, но те ничего про нашу группу не знали. По телефону в Афоне, который дали нашей «командирше», тоже никто не отвечал. В Алма-Ату было уже тоже бесполезно звонить – там уже шëл второй час ночи…

На общем «военном совете» стали решать: сидеть здесь дальше или ехать. После некоторых раздумий вняли голосу разума одного пожилого мужика – на ночь глядя в неизвестность не дëргаться. В зале ожидания павильона стали располагаться на ночлег. Три одиноких тëтки лет сорока, уже успевших на этой почве хорошо спеться между собой, начали было вопить, что, мол, какой это к чëрту отдых, и наехали на Розочку. Я немедленно впрягся за неë – что вы, стервы, на девчонку орëте, она не профессиональный экскурсовод, а одна из нас! Забыли?!! Двое мужиков, летевших со своими жëнами, оттащили меня и Розу от этих тëток, жëны стали успокаивать нашу «атаманшу», а мужики (оба, как оказалось, шофера дальнобойных автобусов), стали угощать меня водочкой…

Долго ли, коротко ли, но следующее утро всë-таки наступило. Встречать нас никто так и не приехал, и мы этой, тоже уже успевшей спеться компанией – оба водителя-автобусника, их жëны, Роза, а с ней ещë две девчушки помладше, ещë десятиклассницы, ну и я – пошли искать автобус, который бы увëз всю тургруппу дальше. На автостанции стояло несколько «Икарусов» с грузинскими номерами, наши водилы смело пошли в кружок своих «соратников» и поговорили с ними на «одном языке». Один из местных тут же сказал, чтобы мы скинулись по пятëрке и отошли всей группой за угол здания, видневшегося при выезде с привокзальной площади. Как только группа оказалась там, один из автобусов отчалил от автостанции и пустым подъехал к нам. Отдали деньги, расселись по салону, заняли чуть больше половины мест и помчались к Афону…

По площади новоафонского железнодорожного вокзала в отчаянии металась сотрудница местного турбюро. Молодая женщина чуть не плакала: целая вверенная ей группа пропала абсолютно без вести, и никто ничего не знал. Выяснилось, что никто нас в Адлере и не должен был встречать – новоафонское туристическое агентство своих автобусов не имеет, а нанимать из автопарка не может, им никто на это денег не выделял. Но нам-то никто в Алма-Ате об этом не сказал! И бедная экскурсоводша проторчала на вокзале Нового Афона всю ночь, встречая абсолютно все автобусы и поезда со стороны Адлера, чтобы нас тут же и расселить! Поэтому и не отвечал еë телефон – домашний, как оказалось…

Да чего там! Мы очень быстро забыли обо всех ночных неприятностях: в магазинах Нового Афона свободно продавались в любом количестве безо всяких там талонов «Лимонная» водка по 13 рублей, пиво кружками и сигареты с фильтром «Карабах» по 60 копеек за пачку!!! Народ настолько успел отвыкнуть от такого изобилия, что с самыми свежими силами немедленно принялся отдыхать…

А «атаманшу» Розочку, которая всë время носилась между нами, грешными, то с талонами в столовую, то с путëвками на очередную экскурсию, «Алма-АтаТурист» потом действительно не «кинул»: едва мы вернулись домой, ей дали бесплатную путëвку на 10 дней в Прибалтику, о чëм она мне радостно похвасталась по телефону!

Спасибо тебе, наша маленькая «командирша»…

45. ЭКСКУРСИЯ В СУХУМИ

Столица Абхазии была где-то совсем рядом с Афоном – на привокзальную площадь приходил автобусик Сухумского «номерного» маршрута. Я уже подумывал о том, что неплохо бы и туда съездить, как вечером Роза объявила туда на завтра экскурсию. И опять по морю. Следующим утром наша «атаманша» вновь подогнала нам такой же прогулочный пароход, на каком нас накануне возили в Пицунду и Гагру, правда, с другим названием.

Это были корабли ильичëвской постройки, приписанные к Черноморскому морскому пароходству. Внутри застеклëнного салона было душно. Самым прохладным местом на всëм корабле оказалась открытая «веранда», расположенная под навесом в его хвосте. Мы встали вдоль борта и смотрели на горы. Перед самым Сухуми нам попались дельфины – двое или трое их плескались метрах в ста от нас.

На сухумском морвокзале группу встретила сотрудница местного турбюро. Городок был сравнительно небольшой, и она повела нас на экскурсию пешком. В программу входили посещения знаменитого на весь Советский Союз обезьяньего питомника и местного дендропарка. И первым делом мы пришли в питомник.

Огромный зоопарк расположился на склоне горы чуть выше города. В просторных клетках прыгали по качелям и веткам самые разные породы обезьян. Там даже были и те, которых отправляли полетать в космос или готовили к этому. Обезьянки нам что-то кричали, корчили смешные рожицы, и очень хотелось ответить им тем же. Нам рассказывали, как их спасают зимой от морозов, чем и как кормят, какие исследования проводят, ну, в общем, почти всë.

Сразу вспомнился анекдот про одного грузина, который пришëл со своей женой в зоопарк, и супруга, остановившись перед клеткой с огромной гориллой, спросила его:

– Вано, ето мюжчин или дженьщин?

– Ето самэць!

– А почему самэць?!!

– А потому, что у нэго дэнег нэт!

Мы бродили по питомнику больше двух часов. Когда вышли оттуда, наша экскурсоводша предложила всем желающим пойти в дендропарк. Но большая часть народа захотела пройтись по местным магазинам и базарам, и как-то незаметно рассосалась. Оставшиеся пошли смотреть редкие деревья и растения, собранные почти со всего мира на куске земли, не уступавшем по размеру обезьяньему зоопарку.

Лично мне больше всего запомнились какие-то редкостные кувшинки, плававшие по поверхности пруда, устроенного посредине дендропарка. Потом – деревья, привезëнные откуда-то из Америки, чем-то похожие на магнолии, росшие по всему Афону, но с какими-то совершенно другими цветками на ветках, правда, такими же огромными и розовыми. Потом нас провели по бамбуковой аллейке: этакий тоннельчик длиной пару десятков метров, по краям которого стояли стебли бамбука высотой с трëх-четырëхэтажный дом. А напоследок – парочка деревьев, абсолютно разных, но вместе огороженных оградкой с надписью: «Стоять под деревом запрещается!!!»

Экскурсоводша объяснила, что они очень ядовитые: с листьев одного из них при дожде стекает жидкость, прожигающая кожу, как сильная кислота, а второе всë время выделяет какой-то ядовитый газ… А самое главное, какие люди привозили туда все эти саженцы и семена! На табличках попались имена многих российских царей и величайших учëных – ботаников и биологов…

Мне очень не хотелось ехать назад на пароходе: автобус или поезд идëт до Нового Афона раза в три быстрее! И я пошëл искать местный железнодорожный вокзал. Получилась очень долго-утомительная прогулка по какой-то улице, мимо иногда проходили троллейбусы, но остановки всë не было и не было… Улица упиралась в мемориал погибшей при угоне в 1970 году «Ан-24» в Турцию стюардессы Надежды Курченко – в этом месте троллейбусные провода поворачивали влево и, пройдя мемориал, я, наконец-то смог влезть в троллейбус.

Система оплаты проезда была такая же тупая, как и в Джамбуле – при выходе через переднюю дверь. Салон был забит народом так плотно, что, когда мне сказали, что это уже вокзал, я и не стал дëргаться вперëд – дождался, пока откроют заднюю дверь и выскочил. На самом деле ведь не жалко было этих копеек за проезд, но собирали бы их по-человечески…

На перроне стоял готовый к отправлению скорый поезд 122 Сухуми-Москва. На железной дороге между Адлером и Сухуми опаздывали абсолютно все поезда – не составил исключения и этот. Молоденькая проводница самого ближайшего ко мне купейного вагона уже собралась закрыть дверь, но в самый последний момент пустила меня доехать до Нового Афона. Едва я забрался в вагон, как поезд тронулся.

Я прошëл в дальний тамбур для курения. Паровоз побежал сначала хорошо, но встал на следующем разъезде, пропуская встречную электричку. Потом проскочили парочку тоннелей, и на входном светофоре Афона снова встали на красный. Я вышел в проход и приготовился выходить, когда увидел, как рядом с открытым окном стоящего вагона качаются на ветке спелые фрукты, сильно похожие на сливы. Дерево от настоящих слив отличалось красно-фиолетовыми листьями – а так слива и слива. Я встал на кожух вагонной батареи отопления, исхитрился дотянуться до ветки и сорвать разом штуки четыре. И в этот момент получил ощутимый шлепок по заднице – сзади нарисовалась та самая проводница с кожаным кляссером для билетов в руке:

– Тебя что, дома не кормят?

Я протянул ей фрукты:

– Барышня, это специально для вас!

Прелестная молоденькая абхазочка улыбнулась – ну, тогда ладно! – и жуя одну из них, скрылась в своëм купе. Вагон всë ещë стоял, и я снова вытянулся в окошко и сорвал ещë пару штук – надо ж было и самому попробовать, что это за фрукт! «Сливы», или как их там, оказались хоть и кислыми, но очень вкусными. На счастье хозяина сада электровоз дал гудок и резко сдëрнул состав, втаскивая его на пути новоафонского вокзала.

Я пообедал в нашей «талонной» столовой и уже успел целых полчаса поплюхаться в море, когда мимо меня проплыл к новоафонской пристани тот самый пароход, который привëз с экскурсии нашу туристическую группу…

46. КРАСНАЯ ПОЛЯНА

Ванька Богатуров, который служил вместе с нами в Нуринске, оказался совсем рядом с Новым Афоном. Он жил в посëлке Красная Поляна, который был высоко в горах, километрах в сорока от адлерского аэропорта. Надо же было увидеть старинного армейского друга!

Первый раз я съездил в Красную Поляну, но Ванька был на работе – он ещë в части был у нас какое-то время поваром, а теперь состоял в такой же должности в санатории Министерства обороны СССР, расположенном на склоне горы, ещë чуть выше самого посëлка. Он сказал, что у него выходные дни – понедельник и вторник. В ближайший понедельник моей тургруппе назначили экскурсию на дачу Сталина на озере Рица, а я поехал к Ваньке.

Утром я пришëл на новоафонский вокзал. Смотреть в расписание поездов было абсолютно бессмысленно: как я уже упоминал, ни один поезд здесь не ходил точно по расписанию. Поэтому я вышел на перрон, откуда была дверь в кабинет дежурного по станции. Эта дверь была почти всегда распахнута настежь, а за пультом управления стрелками и светофорами скучал пожилой мужик в форме. Я подошëл и спросил, когда будет ближайший поезд или электричка в сторону Адлера. Дежурный поднял трубку огромного чëрного эбонитового телефона: «Вай, дорогой, сейчас узнаем!»

Диспетчер станции Сухуми ответил быстро, и два железнодорожника минут двадцать обсуждали свадьбу дочери начальника дистанции и аварию какого-то электровоза. Потом афонский спросил, наконец, про поезда – ему тут же ответили, что 626-й из Сухуми уже вышел в нашу сторону. Я посмотрел расписание – этот поезд шëл из Тбилиси и опаздывал уже на четыре с половиной часа.

Билетов в кассе, разумеется, не было. Когда подошëл состав, я сунулся в ближайший плацкартный вагон. Проводник взял с меня два рубля и сказал: «Ищи себе место сам». Вагон был забит полностью – там уже сидело минимум человек сто. Поэтому я прошëл в дальний тамбур и устроился у окошка, где не было стекла. Так и поехал.

Поезд шëл до Адлера ещë дольше, чем электричка. В хорошую ясную погоду до Красной Поляны ходил вертолëт. Очень хотелось прокатиться хоть раз в жизни на таком транспорте, но билетов, естественно, не оказалось, и я влез в уже знакомый мне «ПАЗик». Автобус был полный и полз в гору еле-еле. Старая дорога была вырублена в скалах ещë при царе. Местами она была так узка, что два таких автобуса не разъехались бы между собой. В самом «скальном» месте начали пробивать новый тоннель, на строительстве которого работали бригады аж из Самарканда. Через час с лишним автобус дополз до Красной Поляны.

Ванька меня уже ждал, да не один! У него тарахтела двоюродная младшая сестрëнка с подружкой – стюардессы из Луганска. Этой компанией мы сначала попили домашнего вина у Богатурова, затем пошли на турбазу. Там была смотровая площадка, с которой был изумительный вид на окрестности, мы пофотографировались, попили кофе и продолжили тарахтеть на нижней площадке турбазы. Там стояли столики, делали шашлычок – в общем, народ веселился в меру своих сил и возможностей. Барышням захотелось потанцевать и Ванька пошëл с ними подрыгаться.

Я никогда не был специалистом по этой части и, пока они там танцевали, стал смотреть, как за одним из соседних столиков дядя в огромной кепке-«аэродроме» обыгрывает всех желающих в нарды. На деньги, разумеется! В эту игру я играл прилично и, когда поток желающих иссяк, решил с ним сыграть. На кон ставили по 25 рублей – приличные деньги по тем временам. Я даже сам и не ожидал, как быстренько вкатил этому орлу «марса» в «короткую» и под одобрëнные возгласы зрителей получил с него обратно свой четвертак и ещë 50 рублей выигрыша. Натанцевавшимся барышням был тут же накрыт столик, а этот орлище, не вынеся такого позора от какого-то залëтного русского, сбежал с площадки.

Знай алма-атинцев!

Домой вернулись в такой чисто южной темноте, когда кажется, что звëзды висят прямо над твоей головой. Ванька втихаря от родителей пообжимал подружку своей сестры, а к ней самой я приставать и не пытался – Богатуров сказал, что у неë уже есть жених. С этим женихом его сестрëнка чуть позже, то ли через год, то ли через два, разбилась на его мотоцикле… Домина у греков был огроменный – если смотришь с улицы, видно два этажа, а если со двора – то три! Места было хоть сколько, и я увалился спать в какой-то комнате ближе к крыше…

Ванькин отец водил автобус санатория – такой же «ПАЗик», как и маршрутные, но с военными номерами. Утром Ванька взял меня в охапку, напоил домашним кислым молоком, мы пошли в гараж к его пахану и в два шланга минут за 15 вымыли этот самый автобус. Потом вернулись домой и разбудили девчонок. Наше совместное веселье продолжилось и весь следующий день.

Утром в среду Ваньке надо было выходить на работу, а я собрался обратно в Афон. Погода стояла нормальная и Ванькин отец позвонил на местную автостанцию, являвшуюся одновременно и аэродромом, где по своим личным связям забронировал мне место на рейс вертолëта до Адлера, делавшего там около десятка рейсов в день.

На вертолëтах я до этого не летал ни разу. Кассирша выдала мне билет, как на самолëт, но дальше не было ни регистрации, ни досмотра. Минут через двадцать прилетел бело-синий вертолëт и нас пригласили на посадку. Это был «Ми-8», сделанный по советской лицензии в Польше: огромные квадратные иллюминаторы, размером с окна в «ПАЗике», пассажирский салон, сделанный внутри точно так же, как в самолëте «Як-40», и хвостовой пропеллер, расположенный не с той стороны, что у настоящего «Ми-8». Такая модель, если верить журналу «Техника-Молодëжи», называлась «Ми-17».

Винт не выключали. Прилетевший народ вышел, а мы стали садиться – лопасти огромного винта свистели где-то прямо над головой: ощущение не из приятных. Я сумел попасть к окошку и стал смотреть, как же эта штука летает.

Весь народ сел, один из лëтчиков сложил внутрь салона трап и закрыл дверь. Лопасти за окошком замелькали чуть быстрее, вертолëт приподнялся метра на три и, как-то боком, медленно полетел прямо на огромные тополя, стоявшие по краям вертолëтной площадки. Когда до них осталось совсем немного, он вдруг развернулся носом к Адлеру и стал взлетать, одновременно набирая скорость. Над дверью в кабину пилотов был высотомер, его стрелочки остановились на 1100 метрах. Сразу за Красной Поляной солнце кончилось, и мы полетели со скоростью где-то под сотню по ущелью. Прямо над нами были тëмные облака, верхушки гор спрятались в них, а внизу текла речка и были видны машины, ползшие по дороге.

Лëтчики мастерски крутились вправо-влево, повторяя изгибы ущелья, но в облака не залетали. Вместе с ущельем они кончились, и над Адлером снова оказалось яркое солнце. «Стрекоза» села на площадке чуть в стороне от лëтного поля самого аэропорта. Высотомер над дверью в кабину пилотов показывал минус 56 метров высоты…

Так оказалось, что ни с автостанции аэропорта, ни с железнодорожного вокзала, на который я чуть позже перебрался, в ближайшие не то шесть, не то семь часов не оказалось ни одного рейса автобуса, поезда или электрички в сторону Афона. Какой-то чудак, видать, составлял такие расписания специально для местных таксистов, которые немедленно облепили меня прямо у табло с расписанием поездов. До Афона зарядили 20 рублей за машину – я согласился, а что мне оставалось? Таксист зарулил с вокзала обратно в аэропорт, поискал по автостанции желающих составить мне компанию, но таковых не оказалось, и вскоре он уже нëсся по дороге на Сухуми. Нëсся зачем-то, как ошпаренный, поэтому не мудрено, что где-то перед самой Гудаутой его вдруг хлопнули менты и подоили на червонец. А когда приехали к вокзалу Нового Афона, этот орëл вдруг отказался давать мне сдачу с «четвертака», плача, что его ГАИ обуло! Я вышел, но на прощанье безо всякого сожаления и от всей души пожелал этой крысе перевернуться за следующим же поворотом…

47. БРАЧНЫЙ КОРТЕЖ

Через неделю после окончания моего отпуска, в июле 1990 года, должна была состояться свадьба Игорька Кичигина и его кустанайской Олечки – зря, что ли, всю ночь на 8-е марта мы бегали по аэропорту?!! Но за неделю, предшествовавшую этой свадьбе, меня запросто могли успеть запихать в Экибастуз! Заранее предвидя такой ход событий, я за месяц до сего торжественного события пошëл в кассу и, на всякий пожарный случай, взял себе билеты на самолëт из Павлодара и обратно, пока они ещë были. Подумал так – если не отправят в командировку, я их сдам.

Сдавать не пришлось! Едва я появился на работе, как Айсаров, ухмыльнувшись, немедленно всучил мне взятый тоже загодя билет (я в день продажи этого билета летел в Новый Афон) на экибастузский рейс на ближайшую среду. Мой напарник Самат ехал в Экибастуз на поезде сразу из Петропавловска, где гостил в отпуске у своих родственников. Значит, это судьба – я взял свои павлодарские билетики и улетел, чтобы послезавтра вернуться обратно.

Искренне прокляв в душе «наладку» вообще, и перестраховщика Ришата в частности, я в пятницу на ГРЭС вообще не поехал. Работы для нас не было! Аришев, матерясь ещë больше моего, поехал на станцию сам, для ведения разных дипломатических переговоров. Я ему там не был нужен, поэтому сходил в столовую ПЭО и после обеда поехал.

День был нечëтный, поезд «Прииртышье» в такой день был, вагон мне попался новëхонький и я всю дорогу простоял у открытого окошка, любуясь Великой Казахской Степью, которая – редкий случай! – в тот 1990 год из-за частых дождей так до самого снега и не пожелтела.

В Павлодаре я, как и обычно, завернул сначала в столовую на улице Лермонтова, а затем нарисовался в аэропорту. Как это всë-таки классно: путешествовать вообще без багажа, с пакетиком, в котором лежит носовой платок, книжка и пачка печенья! Вот Аэрофлот-то удивился… Самолëт шëл минута в минуту и, несмотря на лето, был не совсем полным. Нас стали сажать на «свободные» и я, разумеется, выбрал себе местечко у окна.

На посадку стали заходить уже в кромешной тьме – Алма-Ата сверкала всеми огоньками и при подвороте, где-то над Сайраном, было прекрасно видно ВПП, на которую мы сейчас сядем – три длинных ряда ярких огонëчков, бело-жëлтеньких в начале и середине, и красненьких в конце полосы. В Алма-Ате нас почти час не выпускали из самолëта – не нашлось свободного автобуса, чтобы отвезти нас к зданию аэропорта. Маленькие детишки стали хныкать – в самолëте душно! – их мамы и бабушки стали возмущаться, и тогда посадчица выпустила нас на лëтное поле, но велела стоять у самолëта.

Холодный ночной ветер с гор делал своë дело, и ещë через полчаса эти же пассажирки с детишками сначала начали вопить на несчастную девку-посадчицу, что дети мëрзнут, а кончилось дело тем, что толпа разъярëнного бабья попëрла пешком с пятидесятых стоянок в здание аэропорта! Не разбирая дороги, по рулëжным дорожкам, без всяких правил! Следом двинула и вся остальная толпа в полторы сотни человек.

А вот тогда-то уже весь аэропорт наконец-то встал на уши. Это на наше счастье навстречу не попался ни один самолëт, особенно «Ан-24» с винтами – кто бы тогда в темноте куда с его дороги разбегался?!! Наперерез толпе на служебной машине с мигалками и антеннами вылетел сам руководитель полëтов, выскочил из машины с пистолетом в руке и начал орать на шедших впереди тëток. Но они в ответ обложили его такими матюками, что тот счëл за благо как можно скорее убраться! Зато тут же появились аж три автобуса, но в них уже никто не сел – аэропорт был совсем рядом.

Несчастную девчонку-посадчицу, наверное, потом уволили…

Так вот и получилось: прилетел к двенадцати ночи, а домой попал только в три. Поэтому когда эти орлы начали носиться со своей свадьбой почти с семи утра, дико хотел спать и плавал по воздуху, как сомнамбула. Однако ж взял фотоаппарат и заступил на «праздничную вахту». Веселились в кафе, арендованном где-то возле Центрального автовокзала – немалых трудов стоило нам с Лариным привезти туда всю его аппаратуру, чтобы организовать там танцы, а потом увезти еë обратно.

«Эскадрон моих мыслей шальных…» – самый новый хит Олега Газманова, вышедший в то лето, гремел на этой свадьбе каждые 10 минут… Разве мог я тогда подумать, что через каких-нибудь 12 лет вдруг окажусь вместе с этим певцом на сцене телестудии «Останкино» во время съëмки одной из передач серии «Большая Стирка»?!!

На следующий день продолжили веселье дома у Кичигиных. И, когда ближе к вечеру вся толпа наконец-то дошла до необходимой кондиции, мне уже пришлось уходить на обратный самолëт. Обе мамы Петровны – моя и Игоря, а также его новоиспечëнная тëща тëтя Нина нагрузили мне на «саркыт» две полные сумки продуктов с праздничного стола. С этими сумками я и прискакал в аэровокзал. Рейс не задерживали, и к девяти часам воскресного вечера я снова оказался в Павлодаре.

Соваться так поздно на вокзал и автовокзал смысла никакого не имело. Я прошëлся по стоянке автомашин у аэропорта, спрашивая, кто с Экибастуза. Таких нашлось немало, но мне больше приглянулся служебный «КАвЗик» с «Экибастузугля», водитель которого сказал, что встречает рейс, шедший из Кемерово. Часок подождали, «Ан-24» оттуда пришëл тоже без задержек, и человек пять с этого рейса пришли в автобус.

Поехали. Те, кого встретили, работали на шахтах Кемеровской области и ехали уговаривать работников экибастузского угольного разреза «Богатырь» примкнуть к всесоюзной забастовке шахтëров. Не успели ещë толком отъехать от Павлодара, как у бедного автобуса спустило одно из колëс, и пришлось его менять.

Все вышли на дорогу. Прилетевшие четверо мужиков и женщина громко орали речи в духе того, что шахтëров теперь за людей не считают, и что нужно срочно забастовать, чтобы все эти горбачëвы и павловы наконец-то обратили внимание и на них. Ну и далее в том же духе…

Женщина, которая их встретила, молчала или отнекивалась ничего не значащими фразами, водителю это всë вообще было до фонаря, а когда один из кемеровских мужиков обратил своë внимание на меня, я не сдержался и высказал ему: «Мужик, я вот – энергетик. Мне из твоего угля электричество делать, без которого ты даже в туалет у себя в квартире не сходишь, а уж тем более, не сможешь спуститься в свою драную шахту! И на месте Горбачëва лично я пересадил бы главных крикунов, а всех остальных заставил работать!»

Кемеровские вспотели, побелели, покраснели и, разбрызгивая во все стороны слюну, стали орать, что таких, как я, нужно просто стрелять! Водитель сделал, наконец, колесо, и мы поехали дальше. Эти мужики продолжали что-то вопить – я их уже не слушал…

В первом часу ночи мы приехали в Экибастуз. Кемеровских высадили у гостиницы «Экибастузугля», а затем водитель закинул меня в нашу общагу. Когда я выходил, он, мужик уже достаточно пожилой, сказал мне на прощанье: «На самом деле, весь «Экибастузуголь» ещë не решил, нужно ли влезать в эту забастовку, или нет. А ты их правильно отшил!..»

Прошли ещë две недели, командировка кончалась, билетов на самолëт опять не было, и я взял себе билет в прицепной купейный вагон Павлодар – Алма-Ата. Поезда «Баян-Аул» тогда ещë не было. Он, благодаря бесчисленным челночникам, появится только лет через пять. Вечером 30 июля я приготовился ехать домой, думая, что мой сезон непрерывных скитаний, начавшийся 12 июня с полëта в Ташкент, на этом и кончился. Но утром того понедельника оказалось, что он только начинается!..

48. ПОХОРОННАЯ ТЕЛЕГРАММА

Итак, утром того понедельника мы с Аришевым приехали, как обычно, на Экибастузскую ГРЭС-1. Я рассчитывал пробыть там до обеда, а вечером должен был сесть себе спокойно в поезд и возвращаться домой. Но! Едва я появился на станции, как меня нашли мужики из ЦТАИ ГРЭС и нашего филиала, и сказали, что меня по служебным телефонам Минэнерго усиленно разыскивает моя матушка. Побежал звонить и тут же узнал, что в Кировограде умер дед (отцовский отец), моему пахану стало совсем плохо, и на эти похороны нужно лететь мне – дома в Алма-Ате уже лежит та самая похоронная телеграмма и билет на самолëт, улетающий из Алма-Аты в Киев завтра в 10 утра. Вот что хочешь, то и делай – лето ведь, билетов нет…

Я взял на всякий случай взаймы у мужиков 25 рублей, и на какой-то попутке помчался в город. Прибежал в нашу общагу, собрал сумку и бегом на автовокзал. Ближайший автобус в Караганду уходил в 12.30 – билетик на него мне достался просто чудом. До отправления оставался почти час, и я побежал на расположенный рядом железнодорожный вокзал, чтобы сдать билет на вечерний поезд.

Билет был ещë не компьютерный, а «бланковый комбинированный», оформлявшийся вручную с фигурным вырезанием денежной сетки. Номер поезда в таком билете кассир проставляла на обратной его стороне вручную. И та кассирша, которая выписывала мне билет, ошиблась: написала сначала «73», потом зачеркнула эту цифру и написала рядом «625».

При возврате билета нужно было получить подпись дежурной по вокзалу, а та, едва посмотрев бланк, вдруг начала вопить, что это я сам (?!!) перечëркал номер поезда и теперь пытаюсь его сдать!!! И наотрез отказалась делать мне возврат. Этой стерве повезло, что у меня не было времени с ней воевать – я только сказал ей: «Какая же ты, нахрен, дежурная по станции, если не знаешь, с какими поездами у тебя прицепные вагоны ходят?!!»

Кстати: этот билет номер КГ-325939 стоимостью 21 рубль 50 копеек СССР, действительный для проезда 30 июля 1990 года в купейном вагоне от станции Экибастуз-1 до станции Алма-Ата-2, до сих пор валяется где-то у меня дома, служа немым укором всей Целинной железной дороге.

До отправления автобуса оставалось меньше пятнадцати минут, и мне пришлось бежать обратно на автовокзал. Красный «Икарус» на Темиртау пришëл вовремя, где-то в самом хвосте нашлось свободное кресло и я, наконец, поехал. Водилы тянули свою обычную резину, плетясь кое-как по трассе, и останавливаясь где надо и где не надо, лишь бы не приехать раньше, чем написано в каком-то дурацком расписании.

Автобус почему-то не остановился у старого аэропорта Караганды и пришлось ехать до железнодорожного вокзала, там кое-как влезть в жутко переполненный сороковой автобус на Майкудук, и возвращаться обратно. У окошка кассы старого аэропорта толпилось, надеясь на «подсад», почти полсотни человек. Надвигалась ночь, до того рейса, на который я должен был успеть в Алма-Ате, оставалось всего ничего, и я всеми правдами и неправдами прогрызался всë ближе и ближе к заветному окошку.

Вильнюсский рейс никого не взял. На местный карагандинский «Ан-24» пара человек пролезла. Потом три человека попали в ещë какой-то проходящий «Як-40». И вот осталась моя последняя надежда – львовский 4226, потому что следующий за ним рейс в Алма-Ату шëл уже где-то в восемь утра, и я на киевский самолëт уже не успел бы. На такой транзитный большой самолëт «подсадных» мест дали, как обычно, много – десятка два почти. Очередь у окошка заметно продвинулась, и тут передо мной остался всего один мужик, который как-то странно мялся у кассы. Я не выдержал:

– Что, билеты уже кончились?!!

– Да нет, там остался только один билет, а мне надо три…

Отпихнув мужика от окошка, я выхватил этот последний билет и побежал к автобусу. Все свободные места оказались в самом хвосте. Я проскользнул к окошку и, когда взлетели, ещë долго видел со своей стороны огонëчки самой Караганды и всех еë пригородов.

В пятом часу утра я умудрился сравнительно недорого, всего за трояк, подсесть четвëртым в какое-то такси и примчаться домой. До начала регистрации на киевский рейс оставалось часа три и поспать мне не удалось. Помылся, переоделся и пошëл в аэровокзал. Отцу со вчерашнего дня стало плохо, он попал на больничный, но нашëл в себе силы проводить меня до самолëта. Через 5 часов 40 минут после прилëта в Алма-Ату я уже вылетал из неë на другом самолëте – этот рекорд мною не побит…

Вскоре после взлëта киевского рейса замкнулись первые сутки моего путешествия. Сидя в кресле «Ил-86», которое намного комфортабельнее, чем в других самолëтах, я попытался хоть немного поспать. Вроде бы уснул, но где-то через полчаса проснулся от дикой боли в шее, и до самых Минеральных Вод крутил башкой во все стороны, пока мне не стало хоть чуть-чуть полегче…

В «Борисполе» меня встретил дядя Лëня Быховский, которому отец успел дозвониться, пока я летел. Тот отправил свою жену достать мне билетик на кировоградский поезд, а сам примчался за мной. Отстояв огромную очередь, мы кое-как влезли в автобус «Полëт» и доехали до уже знакомой мне Площади Победы. Время до поезда ещë было, и мы немного прошлись по центру Киева – в любом магазине свободно, без очередей и талонов, продавалась «Русская» водка и варëная колбаса…

Жили же люди!!!

Я зашëл в местное агентство Аэрофлота и попросил себе по этой же телеграмме обратный билет в Алма-Ату, но мне его не дали, сказав: «Приходи к рейсу в аэропорт, там тебя, может быть, и отправят…»

На вокзале нас ждала супруга дяди Лëни, которая сумела взять мне плацкартный билет на кировоградский паровоз. Хорошо хоть, что не верхний и не боковой – мне уже дважды пришлось стать свидетелем, как калечатся люди, когда во сне падают с верхних боковых полок: рука или челюсть ломается запросто! На такое место я бы просто не лëг спать! Даже после двух бессонных ночей!!!

Вагон забился на все сто: основной контингент составляли вчерашние школьники, поступившие и не поступившие в разные институты. Гвалт стоял жуткий, играло с десяток гитар, и почти полсотни юных лужëных глоток орало всякие песни. Но мне это уже не помешало намертво отрубиться во время длинной стоянки в Гребëнке.

Проснулся я только перед самым Кировоградом. Песен и гитар к утру не стало меньше – хорошо людям, когда им не на похороны… Когда я вышел из поезда, стукнуло ровно двое суток моего непрерывного путешествия.

Деда похоронили в тот же день, в обед…

На работе мне выписали на всю эту неделю отпуск без содержания, и я догостил у своей родни до еë конца. Хороший знакомый моей тëти имел немалый вес и в местном аэропорту, и в агентстве Аэрофлота. Поскольку из Киева в Алма-Ату ходил только один рейс, я решил лететь обратно через Москву – там-то два ежедневных прямых «Ил-86», а ещë сколько рейсов с посадками по дороге. Дядя Валентин отправил по служебному телетайпу телеграмму в Москву с заявкой на бронь Москва – Алма-Ата за подписью заместителя командира кировоградского авиаотряда! Несмотря на то, что в этом телетайпе был указан номер похоронной телеграммы, Москва ему отказала!!!

«Ну ладно, – сказал он мне, – там будешь разбираться сам, а здесь выбирай себе рейс, какой хочешь». Я и выбрал – на субботу, не слишком рано и не слишком поздно. Дядя Валентин зашëл к начальнику агентства и через пять минут вынес мне билет.

В обед следующего дня я улетал. Проходя досмотр, я чем-то не понравился посадчицам, потому что одна из них посмотрела на меня с крайним презрением и сказала своей напарнице: «Катя, хочешь посмотреть на самую крутую блатоту? У него билет на Москву, выписанный вчерашним числом!» Эту бабу, конечно, можно было просто послать куда-нибудь подальше, но я этого делать не стал – достал из кармана и сунул ей в рыло телеграмму.

– «Извините!»

– «Да ничего…»

Пока мы, в ожидании посадки, стояли у своего самолëтика, светило солнышко, но едва расселись по местам и трап с воем закрылся, в окна хлестнул «грибной» дождик! Дождь в дорогу – это же самая классная примета, и я понял, что до понедельника домой всë же доберусь.

В Быково я первым делом понëсся к кассам. Посмотрев мою телеграмму, пожилая, но очень симпатичная кассирша вдарила со всего размаха по кнопкам компьютера, но минут через пятнадцать, облазив все тайные анналы «Сирены» и дважды позвонив куда-то по телефону, сказала: «Сынок, езжай в Домодедово – здесь я тебе ничем не смогу помочь…»

Автобуса в другой аэропорт долго ждать не пришлось – народу ездило много и «Икарусы» уходили по мере заполнения. Я пристроился в хвост домодедовской очереди и успел влезть в первый же автобус. Кондукторши сами с автобусами не ездили – тëтенька продала билеты нам, и сразу же пошла в следующий автобус.

А мы поехали. Сначала прокатились по московской кольцевой автодороге, в те времена ещë узкой – по две полосы в каждую сторону, ещë без фонарей, бордюра посредине, на месте которого тогда зеленела травка. Да и столько машин на ней в те времена ещë не было. Потом свернули на трассу к аэропорту «Домодедово», часть которой уже тогда была переделана немецкой дорожной техникой так, что, когда наш «Икарус» попал на этот участок, он в лëгкую побежал больше сотни без всякой тряски в салоне…

В Домодедово я первым делом побежал к кассам. Работало около десятка окошек, хвосты в каждое тянулись почти на полкилометра. Часа через полтора, когда я оказался почти у кассы, какой-то мужик, явно нерусский, попытался просквозить к окошку без очереди – стоявшие передо мною две здоровые тëтки начали его пинать, тот в ответ попытался надавать им по мордам. Тут же появился наряд местных ментов-линейщиков и забрал всех троих. Я оказался у окошка. Кассирша посмотрела мою телеграммку, отпечатала мне билет без номера рейса и места, после чего велела идти к диспетчерам по транзиту.

Там давка оказалась ещë хлеще. Очередь не соблюдалась. Лишь к исходу третьего часа мне удалось, наконец-то, записаться в заветный журнал. Уже стемнело, когда я выбрался из здания аэропорта на улицу. Рядом со зданием аэропорта нашлось кафе, которое кормило всех желающих телятиной с картошкой, сделанной в горшочке. Три с половиной рубля – дорого, конечно – но один такой горшок я всë же съел. Народ массово отдыхал на травке косогора, спускавшегося сразу за этим кафе к забору лëтного поля. Но там я вскоре замëрз и пошëл искать другое место.

Как раз в этот момент пришла последняя электричка с Павелецкого – машинисты отключили еë от проводов и оставили двери открытыми. Народ тут же побежал устраиваться в ней на ночлег. Часа три я пролежал, скрючившись на короткой лавочке, но уснуть так и не смог! В пятом часу утра по составу прошëл машинист, стуча огромным реверсным ключом по ботинкам лежавших: «В Москву не едешь? Тогда выходи!»

Начиналась регистрация на «Ил-86», шедший в Алма-Ату через Актюбинск, и я снова побежал к окошкам транзита. 15 человек получили места, но до меня очередь ещë не дошла. Свободных мест в залах ожидания по-прежнему не было, и я опять выбрался на улицу. Десяток-полтора скамеек стояли на улице недалеко от железнодорожной платформы. Все места тоже были заняты, но тут десантники, занимавшие одну из них, вдруг куда-то умчались.

Я тут же застолбил себе местечко на краю этой лавки и уже, было, уснул, как эти орлы появились обратно. Их было пятеро, все нетрезвые, но двое из них – особенно, и как раз один из этих и попытался прогнать меня с лавки. Я его тут же послал. Два десантника двинулись на меня, засучивая рукава и приготовившись меня убивать. Я попытался достать из кармашка сумки свой складной ножик, но не успел: у здания железнодорожных касс вдруг тормознул с визгом ментовской «УАЗик-бобон», оттуда выскочило четверо человек, но почему-то в гражданском, с пистолетами и наручниками, и махом уложили мордами в асфальт троих из пятерых этих десантников. Следом подкатил «ПАЗик-ППМ», троих орлов усадили туда, а двое других побежали следом за ментами, пытаясь их на что-то уговорить. Как я понял, «стюардессы», как называл обычную десантуру мой сосед, отставной разведчик-спецназовец, где-то ещë накосячили, и их уже пасли!

Я снова остался на этой лавочке один, но чуть позже компанию мне составили три мужика-таджика. Не прошло и часа, как появилась армада дворников, начала подметать улицу, и подняла такую пылищу, что с этих лавочек разбежались абсолютно все…

Долго ли, коротко ли, а при регистрации к часу дня на 503-й рейс диспетчерша по транзиту назвала с десяток фамилий, но никого из них в этот момент у окошка не оказалось. И первым заветное место получил я. Назвали мою фамилию, я передал поверх толкучки свой билет – подойти к самому окошку было невозможно. Билетик вскоре тем же путëм вернулся обратно с внесëнным местом «7-А». Я в числе первых проскочил в самолëт и занял своë место у окошка. Как оказалось, не зря – вскоре появился мужик с «иностранным» билетом Аэрофлота (в виде книжечки), купленным где-то в Германии, где тоже стояло «7-А»! Прибежала бригадирша стюардесс и увела мужика на первый ряд. Когда взлетели и нас начали кормить, уж и не знаю, чем я так понравился стюардессе, но она дала мне не один, а два куска курицы!

Когда я, наконец-то, добрался до дома, во что уже почти не верилось, оказалось, что «лежбище» в холодной электричке не прошло мне даром – я свалился с жесточайшей простудой…

49. ДВОЙНОЙ КРУГ

Евгений Иванович Носиков отправил жену с детьми в отпуск в Ульяновск. Сам опять остался один, и ему было скучно. В ночь на субботу он забрал меня к себе, чтобы рано с утра ехать на рыбалку. Но наутро мы, конечно же, всë на свете проспали, и приехали на Николаевский Карьер, когда всякий клëв кончился. Да и ладно – ради приличия позакидывали все удочки, какие у нас были, а сами сели играть в мои маленькие магнитные нарды.

Просидели так часа четыре, ничего не поймали и поехали назад в город. Евгений Иванович зарулил в свою воинскую часть – заправиться. Он зашëл в дежурку, но не прошло и пяти минут, как, вылетев оттуда, Носиков с хрустом вдарил по коробке и вылетел обратно на трассу. Мы снова мчались в сторону Капчагая и Женя стал рассказывать, что же случилось.

Оказалось, что один из двух, приписанных к его лаборатории солдат, взял увольнительную на сутки, в субботу вечером приехал к себе домой (здесь же, в Алма-Ате), оделся в гражданское, взял папин «ушастый» «Запорожец», посадил в машину ещë двоих своих друзей, и они поехали в Капчагай – к девочкам.

Ближе не нашли?!!

Где-то там его в пять утра и свинтили – машину отогнали на штрафстоянку, а самого этого орëлика менты передали военным. Те, недолго думая, тут же упекли его на местную «губу», и теперь Носикову требовалось выдернуть своего служивого обратно.

«Куда солдата ни целуй – у него везде жопа…» – эту присказку Евгений Иванович повторял каждые две минуты, пока мы ехали. В городе я после своей «партизанщины» ориентировался свободно, и первым делом мы подъехали к местному ГОВД. Носикова там послали. В военную комендатуру. Вскоре выяснилось, что комендантом гарнизона теперь назначен подполковник Космачëв – мой «партизанский» зампотех Слоняра.

Мы поехали в ту часть, где я партизанил. Дежурные сказали, что он ещë сегодня должен сюда прийти. Мы встали недалеко от штаба и стали ждать, когда появится Космачëв. Ждали очень долго, часа три, пока, наконец, не появился какой-то прапор, который дал нам домашний адрес Слоняры во втором микрорайоне. Примчались туда, дома его тоже не оказалось, и мы встали у дверей подъезда, дожëвывая потихоньку последние припасы «рыбацких» сухариков.

Так прошло ещë полчаса, пока какой-то чëрт не дëрнул меня выглянуть на другую сторону проходного подъезда! Космачëв торчал на лавочке в состоянии, очень близком к самому немычачему, и с трудом понял, чего же мы, собственно, от него хотим. Заплетающимся почерком Слоняра написал бумажку, с которой мы помчались на местную гауптвахту, и только тогда, наконец, Евгений Иванович получил своего солдатика назад. Его бегом привезли на 70-й в часть, сами ещë смотались в Маяк, домой к этому рядовому за его военными шмотками, и тогда уже наши воскресные приключения кончились.

На следующий день… Утром, как и обычно, вся носиковская военная часть стояла на разводе. Командир части Захаров, рассказав всем присутствующим нашу воскресную историю, начал прикалываться над носиковским шефом Тятюшкиным, и тот, не выдержав, выдал ему в ответ: «Твоих ублюдков патруль на перроне Алма-Аты Первой с мороженым ловит, а мои орлы!..»

50. ЗАПОЗДАВШИЙ АВТОБУС

Вскоре я снова с моим бессменным напарником Саматом торчал в Экибастузе. У Аришева в самом разгаре был дачный сезон, поэтому он нашëл возможность сократить наше пребывание там всего-то до 11 суток, и мы взяли себе обратные билеты на вечерний рейс через Павлодар, пока он ещë ходил (только в летнее расписание).

В тот день после обеда поезда «Прииртышье» не было. Я пошëл на автовокзал, выбрал в расписании павлодарский автобус на 15.40 и взял билеты. Аришев удивился:

– А почему не на омский в 10 утра?

– Да, – говорю, – неохота что-то весь день по Павлодару блукать…

Самат разразился длинной речью о том, что осень, колхозы, автобусы отменяют и снимают для того, чтобы студентов и школьников на какую-нибудь картошку возить, ну и в том же духе. И накаркал! Приходим на автовокзал и точно – отменяют именно этот рейс. Павлодарский автопарк не прислал автобус одним из утренних рейсов. Тогда я пошëл в диспетчерскую и показал авиабилет. Вскоре туда прибежало ещë почти десяток человек таких же. Диспетчерши схватились за головы и первым делом дали команду прекратить продажу билетов на все проходящие автобусы. Потом понеслись смотреть свои листы расписаний. Одна из них кинулась звонить в Чидерты, Молодëжный и местные автопарки.

Из Молодëжного сказали, что очередной рейс из Караганды вышел от них с опозданием на два часа, а в Чидертах обнаружилось шесть свободных мест на как раз остановившемся у них транзитном рейсе Целиноград-Павлодар и, хотя этот автобус вообще не должен был заходить на автовокзал Экибастуза, диспетчера по телефону приказали водителю заехать.

Через час этот автобус появился. Начальница смены велела садить в него всех, у кого есть и билеты с отменëнного автобуса, и авиабилеты. Аришев и ещë два мужика с «наладки» сели, я и ещë трое человек с авиабилетами хотели пристроиться стоймя, но посадчица нам сказала: «Что вы, мужики, дëргаетесь? Через двадцать минут будет следующий – вас нормально отправим…»

Целиноградский рейс ушëл, а мы вчетвером бродили по платформе. Двум мужикам и пожилой женщине нужно было на московский рейс, улетавший через 10 минут после моего. Прошло уже полчаса, но никаких автобусов не приходило, и мы снова пошли к начальнице смены. Та понеслась в диспетчерскую: «Где автобус на 17.25, я вас спрашиваю?!!» Диспетчерша начала отмазываться: «Да он здесь, у меня вот его путевой лист лежит, но куда он уехал, не знаю…» Вскоре выяснилось, что мужик на «Икарусе» просто прокатился по своим личным делам в Экибастузе, и подал автобус на посадку с опозданием на 25 минут. И тут же на площадку залетел и опаздывавший карагандинский.

Два одинаковых красных «Икаруса» встали рядышком, и нам предложили выбрать себе любой из них. Мы пошли в павлодарский, хотя разницы не было. Оба автобуса отправились одновременно, и ехали по трассе, гоняясь друг за другом. Оба одновременно заехали и на калкаманскую автостанцию, и на павлодарский автовокзал. Там наша компания из четырëх будущих авиапассажиров побежала за угол, где нам тут же попался пожилой мужик на 21-й «Волге» ярко-голубого цвета, который и помчал нас в аэропорт. Мужик был из немцев, и по дороге рассказывал нам, как недавно побывал в ФРГ, куда уже успели перебраться многие его родственники…

Мы успели: регистрацию ещë не начинали ни на тот, ни на другой рейс. А по зданию аэропорта бродил злорадный Аришев, втайне мечтавший, чтобы я опоздал на самолëт, и мне неповадно было бы впредь брать билеты на такие автобусы. Но тут-то ему и обломилось!

Пассажиров московского рейса посадили первыми, нас – вторыми. Два «Ту-154» стояли рядышком. Мы сели в свой самолëт и ждали, когда те полетят. Но там что-то не заладилось – в иллюминатор я увидел, как к тому самолëту сбежались все местные авиатехники, подкатили лестницы и стремянки к среднему двигателю, открыли все его нижние люки, и в пять или шесть фонариков что-то высматривают. Досмотреть, чем там у них всë кончилось, не удалось – мы полетели. Минут через десять после взлëта в моëм окошке показались огоньки Экибастуза. Я хотел показать их Самату, но он уже крепко спал…

51. ОБЩИЙ ВАГОН

Основная часть нашей бригады торчала на Экибастузской ГРЭС-2 в Солнечном. А мы с Саматом прилетели ровно на два дня – как раз остановили какой-то блок, который нам и был нужен – что-то надо было доделать, а персонал электростанции «окна» до этого останова не давал.

Все билеты мы брали себе заранее – Аэрофлот к тому времени остался без всех запасов горючего и отменял рейсы пачками, а на числа после 27 декабря вообще ни одного билета не давали. К дню энергетика все собрались домой, кроме «возбужденцев», которым ещë предстояли испытания генератора запускаемого с ремонта блока, и эти орлы должны были остаться в Экибастузе. Причëм начальником над ними оставался наш Гилëв. Но тут один из них сказал, что срок его двухмесячной отработки перед увольнением кончился, и поэтому он уезжает домой. Старый стал вопить, чтобы ещë кто-нибудь из нас с ним остался.

У Ришата не было обратного билета, и он стал уламывать меня остаться вместе с Гилëвым. А для того, чтобы мне там было веселее, Айсаров (некурящий!) вдруг вытащил целых десять пачек самых разных сигарет (жутчайший дефицит!), и предложил их мне в обмен на мой авиабилет.

Я решил остаться…

Испытания никак не начинались: турбину и генератор отцентровали по отдельности, а потом, когда их соединили вместе муфтами, началась тряска. Мужик, умевший виртуозно совмещать грузики на маховике, к тому времени эмигрировал насовсем в ФРГ, а все остальные мучились уже больше месяца. Каждый день угрюмый Гилëв уезжал на электростанцию и возвращался. И вдруг 26 декабря свершилось – блок запустили и он не трясся. В ту же ночь мы поехали на испытания, на которых проторчали до четырëх часов следующего дня, и тогда старый велел собираться домой.

Он-то сам, оказывается, успел уломать ГРЭСовскую кассиршу Аэрофлота на билет на самолëт из Павлодара на следующее утро. Ну, а мы с Рифхатом должны были выбираться оттуда, как получится. Вечером мы все вместе приехали на экибастузский вокзал. Нам досталось по плацкартному билетику до Караганды (купейных уже не было), а Михалыч проводил нас на поезд. Его скорый Днепропетровск-Барнаул уходил в Павлодар позже.

Утром в Караганде Бекболатов умудрился взять себе плацкартный билет на пассажирский поезд из Свердловска. На петропавловский и ленинградский скорые, шедшие раньше, билетов уже не давали. У касс колотилась какой-то невообразимой величины толпа, но народ ломился, в основном, в обратную от Алма-Аты сторону. Я счëл за благо в эту давку не соваться и поехал в аэропорт.

У двух окошечек касс старого аэропорта тоже было прилично народу, но, на моë удивление, желающих в Алма-Ату оказалось всего трое. Я встал в очередь четвëртым. Здесь народ оказался гораздо более организованным и плавно растëкся на группки: на Чимкент отдельно, на Гурьев отдельно и т. д. Люди постепенно разлетались «на подсаде». Тем мужичкам, что были впереди меня, дали билетики на местный рейс в «Ан-24». На Алма-Ату я стал самым первым и спокойно ждал себе рейс на «Ту-154» из Красноярска.

Однако время прибытия рейса прошло, самолëта всë не было, народ уже начал возмущаться и не зря: вскоре объявили, что рейс 3579 Красноярск-Караганда-Алма-Ата в Караганде не сядет из-за отсутствия топлива в этом аэропорту, и пройдëт напрямую в Алма-Ату! Семьдесят два человека с билетами на этот рейс пошли рвать на куски начальника смены. Но огромная тëтя начальница уже давно никого не боялась, вышла в зал и бесстрашно заявила, что желающих отправят «на подсаде» другими рейсами, остальным вернут полную стоимость. Толпа разбилась об уступ еë мощной груди, как о волнолом, а я понял, что там ловить больше нечего, и снова вернулся к железнодорожному вокзалу.

Ни на железнодорожном, ни на автовокзале билетов в Алма-Ату не было. И в это время на первый путь пришëл тот самый пассажирский поезд, на который взял себе билет Бекболатов. Я подошëл к проводникам первого же вагона: «Увезите в Алма-Ату без билета!» Проводников было двое – пожилая семейная пара – и женщина сначала дала мне от ворот поворот: «Иди в седьмой!» Но тут подошëл еë супруг, услышал конец разговора, и накинулся на свою благоверную: «Ты что наших клиентов к Ахмету отправляешь?!!» Потом сказал мне: «Садись, дорогой, поедем!»

Вагон оказался общим и был битком полный. На каждой его полке сидело по 3-4 человека «трамвайщиков» – то есть тех, кому ехать две-три остановки. 5-е «купе» было занавешено от этой толпы одеялами. Меня туда и посадили. Там ехали «дальнобойщики»: пожилые дед с бабкой из Кургана до Чу, а вообще в Чимкент. Проводник принëс нам матрасы, подушки, одеяла, постельное бельë, в общем всë, как положено. Я дал ему двойную стоимость проезда в общем вагоне, и он был настолько счастлив, что даже принëс мне для отчëта купейный билет (они тогда ещë были «бесфамильные»).

На улице весь день стоял морозный туман и было минус тридцать четыре. Едва отъехали, как бригадир поезда начал орать по радио, чтобы закрывали двери тамбуров – вагоны размерзаются! Проводникам в Караганде почему-то не дали угля, и они топили чем придëтся. Наш проводник в пятом часу утра разбудил абсолютно всех и велел собрать всë ненужное, чем можно топить. Ради такого случая я даже пожертвовал весьма популярную в то время газету «Собеседник».

В вагоне всë равно был дикий холод, на длинных остановках проводник бегал качать воду в трубах отопления ручным насосом. И наш вагон не размëрзся! Когда уже в Чу нам, наконец, дали уголь (а его там добывают, что ли?!!), у нас стало совсем тепло. Три вагона в нашем поезде (и в их числе вагон-ресторан) всë-таки размëрзлись, и народ из них потянулся греться по другим вагонам, в том числе и к нам.

После Чокпара нас осталось на весь вагон человек десять. Моими соседями за стеночкой оказались два мужичка, которые тоже возвращались с какой-то вахты, и они позвали меня на бутылочку. Во времена, когда водка была по талонам, это был самый благородный жест! Но у меня с собой тоже была бутылочка и я, конечно, же поставил еë тоже на стол. Этот литр мы на троих быстренько уговорили, орлы покопались в сумках и достали ещë пузырь!

Но, едва разлили по первой из третьей бутылочки, мужички полностью перешли на свой родной казахский язык и вскоре убежали в тамбур – бить друг друга по мордам. Я остался один и мне стало скучно.

Прошло полчаса, я сидел за столиком перед едва начатым пузырëм, а за окошком проносились заснеженные холмы. В это время в вагоне появился здоровенный казах, ростом за два метра, весь в меховой одежде и, увидев меня, так и скучающего перед этой бутылкой, сел рядом и начал мне жаловаться на жизнь, что он сам тоже вахтовик из Жайрема, работает там водителем, а сейчас у него отобрали права, и его «ГАЗ-66» остался там, в Жайреме.

Бутылочку я вместе с этим мужиком допил, потом он пошëл в тамбур, за одну ходку в лëгкую принëс за шиворот обоих моих прежних собутыльников и, не напрягаясь, разложил их отсыхать по верхним полкам. Это оказались его товарищи по вахте. Ещë через час, когда мы подкатили к Узун-Агачу, великан горестно вздохнул, снова одним махом сгрëб в охапку обоих мужиков вместе с их багажом, и без всяких видимых усилий сошëл вместе с ними с поезда…

Буксовавший в свежевыпавшем снегу троллейбус привëз меня по сияющей разноцветными огоньками Алма-Ате домой. «Наладка» в тот вечер устроила новогоднюю пьянку, но я на неë уже не успел…

III. ТРИ «ФУРНОНА»

«Огнеупорные СВС-мертели «Фурнон-3ХП», «Фурнон-3ПМ» и «Фурнон-3ММ»

представляют собой новый класс огнеупоров. Их отличительным свойством

является практически полное завершение синтеза керамического тела на этапе

разогрева футеровки, что обеспечивает высокие прочностные и огнеупорные

характеристики…»

Георгий Иванович КСАНДОПУЛО,

Марат Базаралыулы ИСМАИЛОВ

52. ТУРБАЗА «ВАРЗОБ»

Андрюха Ларин давно ходил вокруг меня кругами: «Что ты упëрся в свою наладку? У нас в институте в командировки ездить некому! Переходи к нам, и будешь кататься не в один и тот же Экибас, а по всей стране!»

В самом конце апреля 1991 года я без всякого сожаления ушëл из «Казтехэнерго» и оформился на работу в КазМНТЦ «СВС», ставший чуть позже Институтом Проблем Горения. Едва я только устроился на свою новую работу и не успел ещë толком осмотреться, как меня уже погнали в командировку.

Заведующий сектором предприятий цементной промышленности и строительных материалов Ростислав Константинович Лебедев прибежал к моему заведующему сектором предприятий цветной металлургии Александру Викторовичу Сторожеву и попросил себе в компанию человека, ибо своих всех уже разогнал по другим командировкам, и никого не осталось. Викторыч показал ему на меня: «Вот мой новенький – можешь устроить ему курс молодого бойца». Лебедеву, конечно, это очень не понравилось, но других вариантов у него уже не было.

Предстояло срочно лететь в Душанбе – начиналась футеровка порога цементной печи на местном заводе. У начальника нашего научно-производственного отдела были свои подвязки в «Аэрофлоте», и он по червонцу «сверху» организовал нам билеты на самолëт. Ранним воскресным утром мы встретились с Лебедевым в аэровокзале, сели в автобус, и по дороге он начал мне рассказывать, что мне нужно будет делать на заводе, как оно там всë устроено, ну и в таком духе. Я ещë плохо тогда себе представлял, что мне там предстоит.

На лëтном поле, рядом с тем душанбинским самолëтом, в который мы садились, стояли «Ил-86» – уже не Аэрофлота, а какой-то новенькой, доселе неизвестной авиакомпании «Трансаэро» – и… новенький «Ил-96», который пригнали к нам в Алма-Ату на лëтные испытания в условиях высокогорья. Новый «баклажан», особенно по сравнению со старым, впечатлял высотой своего хвоста и размахом крыльев, гораздо большим, чем у обычного. Но рассмотреть его во всех подробностях я так и не успел – мы полетели.

Душанбинский «Ту-154» поехал в самый дальний от аэропорта конец полосы, до самой разворотной площадки. Свои, алма-атинские, так далеко никогда не заезжали. Он взлетел в сторону города и, чуть-чуть поднявшись, тут же повернул вправо, облетел ровно по кругу Энергетический и аэропорт, снова вернулся в центр города, прошëл над цирком, ВДНХ и повернул налево, улетая в сторону Иссык-Куля вдоль проспекта Гагарина. Высоту при этом он набрал уже достаточную для того, чтобы лететь над нашими горами.

Их верхушки были подëрнуты небольшими тучками. В этом месте, как и обычно, слегка поболтало, и в левых иллюминаторах заблестел на ярком солнышке голубой Иссык-Куль. Чуть позже высокие скалы с моей стороны резко оборвались – возникло много-много беленьких домиков, разделëнных ярко зелëными лоскутками полей. Скорее всего, это была Ферганская долина. Снова возникли горы и скалы, а за ними показался довольно большой, подëрнутый лëгкой розоватой дымкой город. Оказалось, что это уже был сам Душанбе. Горы окружили его так хитро, что снижаться мы начали, делая плавные круги прямо над его центром. Сделав пару таких кругов, мы приземлились.

Ростислава встречала целая делегация, состоявшая из мужчины, женщины, и пацана лет двенадцати. Они долго хохотали и целовались, а я скромно стоял себе в сторонке и рассматривал окрестности. Аэропорт состоял из нескольких зданий: одного капитального, очень похожего на старое здание аэропорта в Алма-Ате или во Внукове, и нескольких металлостеклянных павильонов со стойками регистраций, расположенных рядом.

Перед старым зданием уныло ползали по кругу старые, разомлевшие от жары троллейбусы. В воздухе стоял густой запах роз – тысячи и миллионы этих цветов росли абсолютно везде, куда хватало взгляда с крылечка аэропорта. Я только тогда понял, почему сверху город был розоватого цвета.

Комиссия по нашей встрече – как я понял, такие же горные туристы-альпинисты, как и Лебедев, кончила, наконец, целоваться, и разделилась: мужик с женщиной взяли у Ростислава рюкзак и уехали в одну сторону, а Лебедев с этим пацаном повезли меня в общежитие цементного завода. Мы прокатились в троллейбусе через весь город и оказались почти на самом его краю – домики почти все уже были одно- и двухэтажные. Один из них и оказался общежитием завода.

Дежурная бабка конечно же оказалась не в курсе относительно приезда столь высоких гостей. Повздыхав и поохав, она несколько раз порывалась куда-то позвонить, но – воскресенье же! – «Ну ладно, идëмте, дам комнату, у меня там в соседней москвич живëт…»

Мы все вместе прошли по длинному коридору, бабуля открыла комнату и… внутри неë не оказалось никакой мебели! Комната была светлая, чистая, безо всяких запахов, в двух дальних углах лежало по стопке из четырëх почти новеньких матрасов без постельного белья и одеял, а в третьем углу стояло с десяток пустых бутылок, которые бабуля немедленно куда-то унесла. Эти апартаменты ещë и обошлись в какую-то совершенно игрушечную цену – 70 копеек в сутки.

Я обернулся – Лебедев и пацан уже позорно бежали, и я остался совершенно один. Да и чëрт с ними – ушли и ушли! Я понял, что на этот день мне уже никуда не деться, закрыл в этой комнате свои вещи и поехал обратно в город.

Сел в троллейбус и поехал обратно, как запомнил свою дорогу из аэропорта. На табличках названия проспекта, по которому я ехал, было написано «Хиëбони Ленин». Вскоре я оказался на центральной площади города, рядом с домом таджикского Правительства. За углом здания, расположенного напротив, я и увидел тот самый бар имени Микеле Плачидо, про который незадолго до этого написали почти все советские газеты.

На этой площади завязалась стычка со стрельбой, возникшей между орлами из правительственных войск и оппозиции (Восток – дело тонкое!), а в это время на площадь заехал БТР, из которого вдруг вылез одетый в советскую военную форму знаменитый итальянский киноактëр Микеле Плачидо, снимавший в окрестностях города фильм про войну в Афганистане, где он сам играл советского офицера. Местные, когда его увидели, перестали стрелять, помирились и назвали в честь звезды бар.

Бар оказался закрыт. Я прошëлся по базару, оказавшемуся на другой стороне улицы, потом дошëл до «ЦУМа». Народу на улицах было много, но русских лиц я не насчитал и десятка. Прошëлся по универмагу, купил подвернувшуюся мне книгу Пикуля «Честь имею», вернулся в общежитие, раскрутил бабку хоть на одну чистую простынь и улëгся читать книжку. К моему окончательному удивлению, никаких летающих и ползающих зверюшек в комнате к ночи не оказалось, и я, вскипятив в походном стаканчике чайку, улëгся спать.

Всë утро понедельника лил совершенно жуткий ливень. Я кое-как доплыл до завода, где меня уже ждал Лебедев. «Славик, – сказал я ему, – ты сам видел, в каких шикарных номерах ты меня поселил. Как ты думаешь, что бы сейчас с тобой уже было, окажись на моëм месте хотя бы Надюша Филимонова или кто там у вас ещë? Но я-то старый командировочный волчара, поэтому я тебя прощаю, но только на самый первый раз.»

Лебедев со всего разгона унëсся куда-то к директорам, через каких-то минут пятнадцать меня пригласили в служебную «Волгу» директора завода и отвезли на турбазу «Варзоб», расположенную в горах ещë выше этого цемзавода. Мне одному дали двухместный номер в одном из зданий турбазы. За такой уже надо было платить 10 рублей в сутки, правда, в эту стоимость входило двухразовое питание, утром и вечером. Я заплатил за 4 дня и вернулся на завод.

Пока Ростислав носился по начальству, я набрëл на расположенную в здании заводоуправления кассу Аэрофлота и взял себе обратный билет (у моего напарника он уже был). Тут прибежал Лебедев и сказал, что вся наша работа отменяется – нужную нам печь в ремонт так и не вывели. Надо отдать ему должное: он тут же наехал на главного инженера за неоправданный вызов, и тот сказал ему: «Составьте акт о сумме понесëнных вами затрат, я подпишу, и завод вернëт вам эту сумму по «безналу».

Славик сел считать, сколько нам что стоило. Билеты туда-обратно, суточные, прочее – короче, всë скопом потянуло на четыре с половиной сотни советских рублей. И он родил черновик Акта о том, что мы провели обучение персонала и что-то там ещë, на сумму 493 рубля. Лебедев специально вывел такую некруглую цифру, чтобы ей больше поверили. В ПТО нашу бумагу перепечатали, поставили визы и подписали. Эти деньги бухгалтерия завода тут же отправила нашему Институту Проблем Горения, а мы могли теперь просто так бродить ещë четыре дня по Душанбе, потому что обратных билетов пораньше не было.

Я забрал свои вещи из общежития – вахтëрша и сосед-москвич сильно удивились моему переезду – особенно когда я назвал цену своего теперешнего номера! Основной контингент народа, тусовавшегося на турбазе, составляли очень вкусные девочки из челябинсков, свердловсков и иных российских мест. Недалеко от моего коттеджа был открытый плавательный бассейн, в который периодически подкачивали свежую ледяную воду из горной речки, но она быстро согревалась на солнце и можно было купаться.

Славик жил где-то в городе, но по утрам появлялся на турбазе, шëл в бассейн, а потом мы вместе спускались в город. Например, для того, чтобы попробовать на базаре местного плова. Таджики варили его каким-то хитрым способом: смесь из риса, гороха и морковки отдельно, мясо с бульоном тоже отдельно. Заплатив рубль, ты получал огромную пиалу, в которую сначала клали гору рисо-гороха с морковкой, потом это всë поливали сорпой с кусками мяса, а сверху посыпали смесью мелко нарубленных зелëного лука и укропа. Отдельно 20 копеек стоила огромная лепëшка, которая оборачивалась вокруг такой пиалки раза на два. Если хватало сил съесть это всë, то на ужин, несмотря на то, что за него уже заплачены деньги, идти уже совершенно не хотелось…

Кто сказал, что мы плохо жили?!!

Мы благополучно прокантовались так всю неделю. Проливные дожди шли через день. Запах роз в дождь становился почему-то ещë сильнее. Вечером в субботу я приехал с турбазы в аэропорт, а Лебедев появился там снова со всеми своими друзьями-подругами. Пока садились в самолëт, стемнело окончательно и начало накрапывать.

Битком забитый «Ту-154» сорвался в непроглядную темень с самого кончика полосы и начал аккуратно нарезать те же круги над городом, чтобы выбраться из горной воронки. И в этот момент со всех сторон вокруг нашего самолëта начали сверкать совершенно жуткие молнии. Мы летели между ними почти час, пока не стали снижаться над Алма-Атой. Ночной город появился внезапно, когда мы перелетели через наши горы, опять со стороны Иссык-Куля, и оказались сразу над нашей ВДНХ. Самолëт долго летел по кругу над всеми окрестностями столицы. Дошëл почти до Жетыгена, там повернул на Чилик, потом на Иссык, и в конце концов аккуратно притëрся к полосе со стороны Красного Поля.

Обнаглевшие таксисты заряжали у здания аэропорта минимум тройную цену. Одного, самого настырного, мне пришлось послать очень далеко. Я прошëл пешком почти всю остановку до универсама «Аксункар» и принялся ловить машину там. На дороге вскоре появился тот самый таксист – пустой! – и, пролетая мимо меня по улице, сделал резкий вираж, чуть меня не сбив. Я кое-как успел отскочить в сторону, но память на номера у меня очень хорошая – его номер я запомнил, передав его потом своим знакомым ментам. А вскоре какой-то дедушка-частник повëз меня домой за обычную цену…

53. ПЕРВАЯ ФУТЕРОВКА

Первая моя футеровка должна же была всë-таки когда-то состояться! Несчастный многострадальный цементный сектор опять был весь в разгоне – даже его шеф Лебедев успел уже куда-то снова уехать. А тут вдруг футеровка на искитимском цементном заводе! Иванов с Исмаиловым выловили Жамала Габаева, который раньше работал у них, но потом, крепко повздорив с Исмаиловым, ушëл в «ГИНАлмазЗолото», но время от времени появлялся в институте. Они уболтали его вернуться обратно и, когда тот согласился, сходу и запихали его в эту командировку, а приказ о приëме его на работу сделали потом задним числом! Иванов вновь отобрал меня у Сторожева, взял у своей кассирши билеты для нас с Жамалом, и отправил в рейс.

3 июня 1991 года нас самыми последними посадили в залëтный таджикский «Ту-134» на предпоследний ряд. Самолëт поднялся в воздух, перелетел Капчагай и пошëл вдоль железной дороги. На небе до самого Новосибирска не было ни одного облачка, поэтому я стал рассматривать, как она вообще идëт, эта Туркестано-Сибирская Магистраль. Сразу за Капчагаем «железка» начала вилять огромными петлями вправо-влево, поднимаясь по серпантину на гору к Сары-Озеку. Сама эта станция находилась в середине последней, девятой по счëту петли. Потом линия спускалась по ущелью к Уш-Тобе и, пересекая небольшой каньончик, выходила на абсолютно ровный участок, тянувшийся до Актогая. Дальше она уходила далеко вправо, к Аягузу, а обратно возвращалась уже в Семипалатинске. Над местным аэропортом наш самолëт повернул правее.

Пассажирам принесли обед, причëм мусульманин Габаев отдал мне колбасу от своего комплекта, а серо-жëлтый цвет земли под самолëтом сразу за Иртышом сменился на ярко-зелëный. Железная дорога опять оказалась далеко справа, где-то там же промелькнул Барнаул, а мы вскоре начали снижаться в Толмачëво.

В Сибири был самый разгар весны – вокруг здания аэропорта буйно цвела вся сирень. Нас встретила старинная подруга моей матушки Тамара Фëдоровна, прокатилась с нами в автобусе до своего Юго-Западного жилмассива, показала мне с автобуса дом, в котором живëт, и вышла. Мы доехали до железнодорожного вокзала, я быстренько переписал расписание искитимских электричек, а потом Жамал потащил меня к магазину «Золотой Ключик», где жил его старинный друг Алихан Машнин. Там мы напились чаю и часам к восьми вечера вернулись обратно на вокзал, забравшись там в ближайшую по времени электричку на Искитим.

Было жарко; дорога шла по самому берегу Обского водохранилища и сильно хотелось искупаться. Количество народа в вагоне постепенно уменьшалось, но в Бердске он снова был полон. В Искитиме мы нашли общежитие цементного завода. Дежурная долго не хотела давать нам комнату, пока Габаев не заставил еë порыться в журнале телефонограмм. Увидев запись о двух командированных из Алма-Аты, она заселила нас в двухместный номер с холодильником на третьем этаже здания.

Побросав сумки, мы ещë успели до двенадцати ночи, когда кончалась очередная смена, сходить на завод и поговорить с дежурным начальником смены. А на следующий день началась футеровка. Жамал бегал по заводу днëм, а я выходил в ночь. И вот в самый первый раз в жизни я остался один на один с толпой работничков доблестного «Востокцементремонта» – сплошь бывших уголовников – бригадир которых сказал сразу: «У нас – бригада «Ух!» У кого в трудовой книжке нет записи об увольнении по 33-й (статья советского КЗоТа об увольнениях за нарушения трудовой дисциплины), таких к себе не берëм!» Я пожал плечами в ответ: «Это ваша личная трагедия…»

Начали работать. Мужички попытались уменьшить в одном месте толщину шва, я заставил их в ответ переложить весь ряд по новой. Один из работяг стал орать, что они сейчас прекратят всю работу. Я и бровью не повëл: «Вот и здорово, тогда я пошëл спать. Хотите бастовать – бастуйте – не я же вам бабки плачу! Но если всë же будете работать, то будете делать только так, как я скажу…»

Ничего, смену доработали нормально. Я намазал образец смеси, как объяснял мне Жамал, под утро отнëс в муфель цеховой лаборатории – горит. Спëкшийся образец принëс Габаеву в подарок, отправил его на смену, а сам упал спать…

Так продолжалось два дня. Наконец, нам подписали все необходимые бумаги, и предпоследний искитимский день мы посвятили тому, что решили поехать в Бердск по знаменитым в те времена магазинам некондиционных радиотоваров Бердского Радиозавода. Но первым магазином, на который мы там нарвались, оказался «Детский Мир» с изобилием надувных игрушек. Жамал остановил какую-то юную прелестницу и, поговорив с ней минут десять, вызнал, куда нам дальше идти. По подсказке этой девочки мы вскоре нашли все те магазины, которые искали.

Побродили по «ЦУМу» и центру города, вернулись обратно на вокзал, и целый час ждали обратную электричку. На перроне третьего пути в ожидании своей электрички на фоне состава тëмно-серых вагонов-рефрижераторов стояла прелестная загорелая девочка в яркой зелëненькой маечке и беленькой юбчонке, через которую просвечивали тонюсенькие плавочки. Я пожалел, что у меня в этот момент не было фотоаппарата с хорошим объективом…

Субботним утром мы приехали в Новосибирск. Самолëт улетал на следующее утро, и я предложил поехать на Юго-Западный. Но Габаев

у захотелось навестить Машнина – правда он не знал, прилетел ли тот из Москвы или нет. Жамал пошëл к ЦУМу, а я остался у пригородных касс и сказал ему, что жду его час – если он не возвращается, уезжаю на Юго-Западный к тëтке Тамаре сам. Габаев через час не вернулся, и я поехал.

Тамара Фëдоровна немедленно сходила к соседке, которая работала на ликëро-водочном заводе, и взяла у неë пару бутылочек. Потом приехал Антонянц, поставил машину на стоянку, и мы продолжили уже все вместе. Наутро дядя Гена подогнал машину, и мы сначала поехали в центр города: я думал, что Жамал там. Мы приехали к «Золотому Ключику», там увидели Машнина, который только что прилетел из Москвы, и поняли, что Габаев вчера поехал в какое-то другое место. Он оказался уже в аэропорту Толмачëво и, когда мы подъехали, уныло бродил вдоль здания.

Съели по мороженому, зарегистрировались и сели в самолëт. Места у нас с Жамалом оказались на сей раз не вместе, и рядом со мной оказалась шикарная девка, которая сама была из Бишкека. При подлëте к Алма-Ате самолëт пошëл над городом, и я устроил барышне экскурсию по Алма-Ате по видам из иллюминатора…

54. ГРОЗНЕНСКИЙ ТРАМВАЙ

Александр Викторович Сторожев захотел вдруг залезть с договором на Грозненский нефтехимкомбинат имени 50-летия СССР. У него маячил ещë крохотный договорчик на ремонт электрической печки в тбилисском ТПО «Интерьер». И мы с ним на пару попëрли в турне по Кавказу.

Накануне Сторожев застрял в Усть-Каменогорске на СЦК, и даже прислал оттуда телеграмму, чтобы ему продлили командировку. Но днëм в понедельник он всë же смог оттуда прилететь, полдня пересидел дома, а рано утром во вторник самолëт «Ту-134» уже вëз нас в чеченскую столицу.

В иллюминаторе проплывали барханы красно-жëлтого песка, мягко подсвечиваемые утренним солнцем того же цвета. Через полтора часа такого полëта вдруг показался зелëный оазис. По обеим берегам мутной реки тянулись ярко-зелëные поля, кое-где разбавленные беленькими домиками. Несмотря на ранний час народ уже копошился на грядках, а когда мы спустились ещë ниже, я обратил внимание на то, что между домами вообще не было видно ни одного столба с проводами – до них там что, «лампочка Ильича» так и не дошла? Самолëт приземлился в Нукусе.

Стандартное здание аэропорта не имело внутри практически ничего: буфет не работал, туалет на улице, и лишь один-единственный каракалпак стоял в самом центре зала аэропорта, а вокруг него на нескольких столиках были разложены на продажу разнообразные книги на русском языке. Книжный развал оказался настолько богат по своему ассортименту, что почти каждый транзитный пассажир унëс с собою на досмотр по 5-6 редких книг. Разумеется, мы со Сторожевым не составили исключения.

Посадка на продолжение нашего рейса носила крайне халявный характер: каракалпаки даже не смотрели наши паспорта. Единственный на весь нукусский аэропорт, наш «Ту-134» вырулил на полосу и взлетел, а стоявший сбоку от здания старый списанный «Як-42» печально проводил нас грустным взглядом грязных стëкол своей кабины.

Солнышко спряталось в тучи. Ещë полтора часа полëта посреди мягкой белой ваты, и стюардесса радостно объявила по радио, что мы прибываем в аэропорт имени Шейха Мансура города Грозного. Едва приземлились, как стëкла нашего самолëта снаружи запотели!

В ожидании автобуса мы с Викторычем зашли в здание аэропорта, отделанное рифлëными металлическими листами ярко-жëлтого цвета и посмотрели расписание – ни одного рейса на ту сторону Кавказа там не было. Дождались автобуса и поехали искать нефтехимкомбинат. Дядя Саша пробился внутрь переполненного автобуса и там у кого-то выяснил, где же нам выходить.

Мы оказались на какой-то площади, окружëнной со всех сторон старыми кирпичными двух- и трëхэтажными домами. Прошли ещë квартал пешком и оказались на трамвайной линии. Купили себе целый ворох зелëненьких абонементиков и стали ждать трамвай. Ждали мы его почти два часа. Трамваев на линии не было вообще, и мы подумали, что где-то случилась авария. Зато мимо нас за это время проехали автомашины с номерами практически всех регионов СССР, в том числе и парочка алма-атинских.

Наконец трамвай 3-го маршрута пришëл, мы кое-как влезли в его второй вагон и поехали в посëлок Черноречье. Очень долго наш трамвайчик петлял по грязным улочкам города – за ним всю дорогу поднимался огромнейший шлейф пыли. Почти вдоль всех улиц стояли симпатичные частные домики – народ жил богато. Трамвай вышел на какое-то поле с лопухами и коровами, проскочил по небольшой дамбе через речку, и вновь заехал в город. Это уже был посëлок комбината. На конечной остановке мы вышли из этого трамвая и стали ждать следующий.

Рядом оказалась кулинария. Продавщица, пожилая тëтка-чеченка, рассказала нам, что трамваи ходят крайне редко, и объяснила, как дойти до завода пешком. Минут через двадцать, когда кончался пятый час с момента нашего прилëта, мы, наконец, добрались до завода. А там всем было не до нас: в этот день издали указ об отмене шестой статьи Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС.

Обрадованная таким ходом событий толпа растаскивала по своим кабинетам мебель и имущество, находившиеся в кабинете парткома завода. Появился заместитель главного механика, выписал нам направления в заводскую гостиницу, и рассказал, что здешний трамвай – самый безнадëжный транспорт. Куча пустых вагонов стоит в депо, но чеченцы не хотят идти в вагоновожатые. Он объяснил, как здесь ездить на частных «КАвЗиках»-«маршрутках».

Гостиница оказалась на другом краю этого же Черноречья. Нам даже подвернулся тот самый 7-й трамвай, который в гордом одиночестве ходил вокруг этого посëлка, и мы быстро в неë приехали. Заселились. Нашими соседями оказались два мужика-снабженца, один из Москвы, второй из Днепропетровска. Прошлись по окрестным магазинчикам – в продаже было вино под названием «Адлер» и 35-градусный виноградный напиток, похожий на самогон, с «народным» названием «Кашпировский». Почти возле каждого магазинчика сидели на лавочках бабки и торговали всем подряд. Из овощей везде были мясистые розовые помидоры. Пока покупали, бабка-чеченка спросила, откуда мы. Узнав, что из Алма-Аты, улыбнулась и пару помидоров отдала нам просто так…

На следующий день пошли на завод и бродили там полдня, осматривая печи и составляя план работ по ремонту. План-то составили, а работы так потом и не начали: московская финансовая группа, поняв, к чему ведëт свою республику руководство Дудаева, отказалась финансировать проект, да и сам этот завод потом разбомбили…

Сторожев и днепропетровский снабженец взяли после обеда бутылочку, а я решил съездить в город – посмотреть, откуда ходят автобусы в Тбилиси, где переговорный, ну и так далее. Водитель первого же попавшегося частного автобуса показал мне первый из трëх грозненских автовокзалов, и объяснил, где находятся остальные два. Я нашëл расписание и мне повезло – автобусы в Тбилиси уходили именно отсюда, один раз в день рано утром.

Потом я попал на площадь «Минутка». Посредине площади оказался подземный переход с большим овальным «окном» на улицу сверху. Вокруг него был высокий бордюр, чтобы машины не могли в него провалиться. А внизу по кругу была расположена куча киосков, торговавших всякой всячиной…

Я пошëл дальше к центру города вдоль самой главной улицы с троллейбусной линией. Чеченские боевики, именно такие, каких потом стали показывать по телевизору – бородатые, в зелëных косынках на головах и с автоматами, нередко попадались в городе уже тогда. Особенно много их собиралось в центре города, у местного Дома Правительства, где заседал Дудаев. Они иногда останавливали прохожих, в основном русских, и смотрели документы.

Двое таких орлов остановили меня возле моста, под которым потом взорвут генерала Романова, и потребовали паспорт. Господин чеченский боевик вдруг изменился в лице, когда долистал его до штампов с пропиской (у меня их там стояло штук шесть, и на всех было написано «Алма-Ата»), и сказал мне: «Э-э-э, иди, брат, тебя здесь никто не тронет…»

Я пошëл дальше по улице, наткнулся сначала на переговорный, потом на магазин радиотоваров, посмотрел, что там продают, вернулся к «Минутке», сел в тот автобус, в котором сказали «Черноречье», и приехал назад почти к самой гостинице.

На следующий день мы поехали блукать по центру города уже вдвоëм со Сторожевым. Очень долго пытались дозвониться в Тбилиси, но так и не смогли. Потом обошли местный «ЦУМ» и долго сидели потом на пешеходном бульварчике возле него, глядя на местную жизнь…

На следующий день мы поднялись в пять утра, чтобы ехать дальше, в Тбилиси. Нам подвернулся ранний таксист, и на автовокзал мы попали быстро. На платформе стояло несколько автобусов: на Ставрополь, Минеральные Воды и прочие города. Таблички «Тбилиси» мы ни на одном из них не увидели, и продолжали ждать. По радио никто ничего не говорил, до отправления оставалось уже меньше десяти минут, когда я не выдержал и остановил какого-то мужика: «А где здесь автобус на Тбилиси?» Мужик показал нам на стоявший поодаль старенький короткий «ЛАЗ-турист»: «А вон тот…» На лбу автобуса была прилеплена картонка с надписью «Кәнчә». Оказалось, что это обозначает азербайджанский город Гянджу, и вот этот рейс и идëт через Тбилиси. Наши два свободных места оказались в самой середине салона.

Автобус выкатился к тому посëлку, где мы жили в гостинице, и там свернул на трассу во Владикавказ. Народ всë время подсаживался и через час весь проход салона был забит. Заехали во Владикавказ и встали прямо в центре города у какой-то пельменной. Водители и остальные желавшие пошли завтракать, а я заглянул во двор здания: видать, абсолютно все залëтные междугородные автобусники любили именно эту пельменную, ибо во дворе прямо по серой стене здания красовалась жирная синяя надпись «Туалета нет!!!»

Автобус выехал из города и пошëл по трассе, забираясь всë выше и выше в гору. О том, что уже началась Грузия, я понял по тому, что во дворах домов стали попадаться свиньи. Недалеко от знаменитого Крестового Перевала, наверное в том самом месте, где отца Фëдора укусил орëл, когда он украл колбасу у концессионеров, автобус остановился, и народ устроил перекур. На самом перевале стоял огромный белый столб, похожий на столбы «Европа-Азия», и несколько тарелок спутникового телевидения, направленных в разные стороны…

55. ГРУЗИНСКИЕ БУКВЫ

Военно-Грузинская дорога начала крутым серпантином спускаться вниз. Автобус порою с трудом вписывался в повороты, и я понял, почему там не ездят на красных «Икарусах»! На трассе попались только такие же старенькие короткие «ЛАЗы», как наш, новенькие дизельные «ЛАЗы-42021», самопально переделанные в междугородные, либо «ПАЗики». По краю дороги стояли бетонные фундаментные блоки, стянутые толстыми стальными тросами, а за ними синела пропасть глубиной в несколько сотен метров.

У поста ГАИ в Квешети нас остановили, и орлы в форме грузинской национальной гвардии вместе с местными ментами перетрясли весь багаж в автобусе. Что искали, непонятно, но задержали нас там не очень надолго. Через три часа уже более пологой и местами разбитой дороги автобус прошëл краем какого-то огромного водохранилища и влетел в грузинскую столицу через микрорайон «Диди Дигоми» и электровозный завод. Проехав примерно полгорода, водители остановились на набережной у какого-то старинного здания и объявили: «Автостанция «Набережная Сталина». Мы решили выйти здесь.

По какой-то кривой булыжной улочке мы поднялись вверх и увидели огромную булыжную площадь, над которой стояла на горе местная телебашня. Нашли переговорный и стали звонить тому грузину, которому не смогли дозвониться из Грозного. Мужик спросил, где мы находимся, а вот тут-то мы и попали: рядом с переговорным находилась огромная гостиница, но мы не могли прочитать ни название этой гостиницы «ივერია», ни той улицы, на которой находились – все надписи и таблички были только на грузинском языке. Никаких дублирующих надписей на русском уже не существовало, хотя СССР ещë не кончился! Но не было их и на английском, как это делается в нормальных странах с нестандартным алфавитом – например, в той же Японии.

Мы начали объяснять, что вот – площадь, гостиница, телевышка, переговорный, и нас спас какой-то мужик, проходивший мимо: он объяснил, что это гостиница «Иверия». Господин Гегешвили всë понял и, не прошло и получаса, как он подкатил к этой площади на служебной «Волге», и повëз нас в гостиницу.

Дежурный администратор, молоденький парнишка, сидел за своей стойкой и играл в компьютер, причëм и игры-то у него были уже тоже с грузинскими буквами – во местные программисты красавчики! Нас поселили на 9-м этаже, Викторыч сразу же полез купаться, а я решил пройтись до ближайших продуктовых магазинов надо – же было купить что-нибудь на ужин.

Гостиница принадлежала профсоюзам, стояла рядом со штабом Закавказского Военного Округа, влево от перекрëстка у которого через квартал и была большая площадь с магазинами. Там же оказалась и станция метро, неглубокая и без эскалаторов, как обычный подземный переход. У выхода со станции сидели два пожилых деда-грузина, торговавшие помидорами, зеленью, домашним сыром и всякой всячиной.

Я подошëл к ним, купил помидоров и спросил, как называется эта станция метро. Деды посмотрели на меня с явным презрением, и один из них спросил, откуда я. Но, когда узнал, что я из Алма-Аты, тут же охотно рассказал мне всë. Весь окрестный микрорайон и станция метро в нëм назывались «Делиси». Станция оказалась конечной на короткой ветке тбилисского метро, шедшей от железнодорожного вокзала. Внутри метро все надписи и объявления по радио тоже были только по-грузински. Я надеялся увидеть хоть одну дублирующую надпись на английском, но грузинские власти времëн Звиада Гамсахурдиа не любили не только русских.

Я, кстати, потом только поэтому там ни разу не потерялся, что знал – мне в метро до конечной. Да что метро – «ПАЗики», ходившие по городу, как маршрутные такси, «номерами» маршрутов имели не цифры, а буквы – хитрую загогулину «წ» «номера» того маршрута, который подходил к нашей гостинице, я аккуратно перерисовал в блокнот, а у машин такси между «шашечками» на дверцах и капоте вместо обычного «Т» уже было «ტ». Зато почти на каждом столбе или доске объявлений висели одинаковые плакаты с фотографией тогдашнего президента Грузии Звиада Гамсахурдиа и длинным куском текста – каким-то его обращением или речью. Про что там было написано, нам узнать так ни у кого и не удалось…

В продуктовых магазинах на площади оказалось абсолютно всë! Самое главное, что на их витринах стояли абсолютно все знаменитые сорта грузинских вин и коньяков! И за четыре дня пребывания в этом городе мы со Сторожевым каждый вечер брали по две-три разных новых бутылочки, пока не перепробовали их все хотя бы по разу! Но пиво в Тбилиси оказалось на редкость гадким! Впрочем, грузины его и не пили. Они больше любили газированную воду, которая продавалась в специальной сети торговых точек, называвшейся «Воды Лагидзе».

Ближайший от гостиницы такой грузинский «Макдональдс» оказался на этом же проспекте имени Важа Пшавела, вдоль которого шла «короткая» линия метро, неподалëку от следующей от нас станции. За барной стойкой стоял огромный стеллаж со склянками, в каждой из которых был сладкие густые сиропы самых разных вкусов и цветов. Бармен брал стеклянный графин, наливал туда специальным черпачком выбранный и заказанный тобою сироп, или смесь разных сиропов, и наполнял графин газировкой. Стоил такой графинчик три рубля, а «на закусь» можно было взять только что испечëнное хачапури с сыром по рублю за штуку. А вкусно-то как… Названий сиропов и их кратких описаний мы, естественно, прочитать не могли, и заказывали так: «А нам вон того, светло-зелëненького…»

На следующий день была суббота, и мы пошли гулять по городу. Первым делом я нашëл в киоске у метро атлас Тбилиси на русском языке, и жить сразу стало намного проще. Пошли смотреть город и увидели немало совершенно уникальных мест. Чего стоило, например, подземное агентство Аэрофлота, оказавшееся под той самой площадью, на которой мы вчера впервые оказались. Прямо под нею, оказывается, шëл целый подземный этаж, на который надо было спускаться, как в подземный переход.

Внутри весь «этаж» подсвечивался «уличными» фонарями. Прямо посредине него был огромный провал, в который откуда-то с той горы, на которой стояла телевышка, стекал подсвечиваемый цветными прожекторами водопад, но как далеко он там, внизу, кончался, было непонятно, ибо подсветка до его дна не доставала. Водопад был огорожен перилами, как на балконах, а вокруг него располагались окошки авиакасс и столики нескольких кафе. Народу у касс, было, конечно, как и везде в летнее время…

Ну, а дядя Саша Сторожев «попал» в предпоследний день перед нашим отлëтом домой: в местном «ЦУМе» на проспекте Руставели ему надрезали кармашек сумки и выкрали портмоне с паспортом и авиабилетом! У него же здоровой была только одна рука, поэтому все эти вещи он клал в кармашки наплечной сумки и носил еë только на правом плече, чтобы этой же рукой в любой момент достать всë, что ему необходимо. Тот, кто нас пас, очень быстро это заметил, и Викторыча обокрали.

Мы понеслись в ментуру, где ему выписали справку об утере паспорта. Только на грузинском языке, естественно. Повторяю: СССР ещë официально не кончился. Грузины с завода, на который мы приехали, оказались классными мужиками и достали Сторожеву новый билет на тот же самый завтрашний рейс в Алма-Ату.

Мы приехали в аэропорт и прошли регистрацию и досмотр с этой бумагой без особых приключений. Нас привели к самолëту, но не сажали в него ещë почти час, потому что он ещë не был заправлен. Палило яркое солнце, весь народ попрятался под крылья авиалайнера, мужики вскоре и закурили прямо там же. Но грузинским авиатехникам это было абсолютно до фонаря, причëм даже тогда, когда подошëл огромный топливозаправщик с полуприцепом. Потом мы, наконец, полетели. После такого стояния на жаре всем дико хотелось пить, но стюардессы принесли ровно по одному стаканчику минералки и сказали, что воды больше нет…

Можете себе представить, какими глазами смотрели родные алма-атинские менты из Октябрьского РОВД на эту грузинскую справку об утере паспорта, когда Сторожев пошëл его восстанавливать! Они же не то, что какого-то слова – ни единой буквы не могли там понять!!! Бедный Викторыч ждал больше двух месяцев, пока эту справку «пробивали» по всем телетайпам МВД – не «левая» ли она!

А самое интересное оказалось в том, что ровно через неделю, как он получил новый паспорт, ему вдруг пришла бандероль из Грузии: какая-то женщина нашла его украденный паспорт и прислала ему по почте, причëм за обложкой оказался и тот самый авиабилет, и командировочное удостоверение, и счета за гостиницу. И пришлось Викторычу идти снова в ментуру, чтобы сдать этот присланный паспорт…

56. РЕЗЕРВНЫЙ САМОЛËТ

Командировка на Актюбинский завод хромовых соединений подошла к концу. Мужики из цеха, где мы при помощи своих огнеупоров починили им небольшую вращающуюся печь, вдруг получили впервые за два или три года давно забытую премию за соблюдение межремонтного пробега оборудования, и поклялись поставить мне памятник перед этим цехом. Но самое сильное впечталение оставил потом вид этого завода с самолëта – каждый его цех, соответственно виду выпускаемой продукции, был усыпан пылью какого-то своего цвета: красно-оранжевого, тëмно-зелëного, пронзительно-жëлтого…

Билет на самолëт из Актюбинска у меня был взят заранее. Рейс вылетал по расписанию в восемь утра, самолëт назывался «Ил-86», и поэтому регистрация на него начиналась не за полтора часа, как на нормальные самолëты, а аж за два. Накануне я спросил у горничной, во сколько начинают ходить автобусы в аэропорт. Она мне поклялась, что ровно с шести утра.

Ранним осенним утром 1991 года на остановке у гостиницы «Актюбинск» уже собралось пять или шесть пожилых женщин – наверное, они работали где-то вместе, ибо явно хорошо знали друг друга, и в ожидании автобуса принялись хвастаться полученными ими накануне новенькими «павловскими» разноцветно-радужными трëх- и пятирублëвыми купюрами…

По улице мимо нас за эти полчаса так и не проехало ни одного таксиста, а первый автобус 8-го маршрута пришëл на нашу остановку только в полседьмого утра. Регистрация на рейс к этому времени уже должна была начаться. Жëлтенький «Икарус», совершенно никуда не торопясь, покатил себе по городу. Почти на всех остановках стояло уже много народу, а этот маршрут как раз проходил и мимо железнодорожного, и мимо автовокзала.

Автобус набился полный, уже и двери не сразу закрывались, но после вокзала народу в салоне поубавилось –остались только те, кому в аэропорт. К началу регистрации на несколько рейсов народ уже опаздывал, и начал потеть и подпрыгивать от волнения. И, когда до аэропорта оставалось уже совсем немного, наш автобус вдруг застрял, да прилично: точно посреди железнодорожного переезда у «Авиагородка» уютно расположился огромный товарняк, который простоял так полчаса! В автобусе поднялся жуткий визг – всем же на самолëты, но я почему-то подумал, что аэропорт наверняка продлит регистрацию, когда там прикинут, что на оба рейса не явилось около сотни человек! Поезд, наконец-то, соизволил поехать дальше, шлагбаумы открыли, и наш водила уже понëсся к аэропорту без остановок. Когда мы туда приехали, оказалось, что пассажиры с тбилисского рейса (человек 15) на него опоздали – их «Ту-154» уже выезжал на полосу, а нам повезло – алма-атинский рейс задерживался.

Первую задержку объявили часа на два: начальница смены объяснила, что самолëт «Ил-86», летевший ночью из Алма-Аты через Актюбинск в Москву, до сих пор ещë не долетел до Домодедово: всю Москву накрыл густейший туман и этот самолëт приземлился в Горьком, где застрял по метеоусловиям. Да ладно, хорошо, что нам хоть это рассказали – от работничков доблестного Аэрофлота тогда и современных авиакомпаний сейчас обычно вообще никаких объяснений не дождëшься!

По аэропорту уже бродил мужик с того завода, где я только что был в командировке. Я уже знал, что у него аж четыре дочери, и он отправлял одну из них, самую младшую, в Алма-Ату, доучиваться на последнем курсе какого-то института. Барышня по имени Шолпан была совершенно неземной красоты – я представил себе, какой богатый калым рассчитывает получить этот орëл. Ильясыч закурил и стал рассказывать, как однажды вот так же закрыли по метеоусловиям Москву, и на их аэропорт вдруг посыпались с неба разномастные «Боинги» – международная трасса из Азии в Европу проходила прямо над Актюбинском, поэтому этот аэропорт имел полосу, способную принять любой заграничный самолëт. «Иномарок» тогда село подряд штук пять. Людей из них высадили и разместили на несколько часов в здании аэропорта, при этом КГБ выгнало из него всех советских граждан на мороз с ветром, оцепило здание и никому не давало туда заходить, пока все иностранцы не улетели…

Через четыре часа нашего ожидания вдруг объявили, что самолëт уже летит сюда. Оказалось, что алма-атинский авиаотряд держал в Домодедово запасной резервный «Ту-154», который и отправили с теми из пассажиров, кому нужно было из Домодедово только до Актюбинска. С опозданием, естественно. Он и вправду вскоре прилетел, и нам сказали, что он увезëт только часть пассажиров, а оставшимся ждать ещë 6 часов.

Народ чинно построился на регистрацию. Разумеется, первыми пропустили пассажиров с детишками и с похоронными телеграммами. Потом пошли все остальные. И тут мне повезло: я оказался последним, 164-м пассажиром, кого впустили в этот рейс. Когда я поднялся на борт, сначала не было места. Стюардессы пошли проверять билеты и только минут через пятнадцать нашли, наконец, уж больно хитрую подругу, которая не хотела везти своего ребëнка у себя на коленях. Приключения на этом кончились, и через положенные два часа мы прилетели…

57. ЦЕНТНЕР ГРУЗА

Начальник сектора «чëрных металлургов» Алик Перменев договорился сделать футеровку печи купеляции по выплавке золота на устькаменогорском СЦК. Серийная продукция, выпускавшаяся нашим научно-производственным отделом, для этого не годилась, и он начал готовить чуть больше ста килограмм этого мертеля прямо в своей лаборатории.

Срочно потребовался электроплавленый периклаз (оксид магния), и дело дошло до того, что Викторыч, договорившись с Перменевым и Ивановым, уже хотел зарядить меня снова в Актюбинск – специально за таким периклазом, но наши снабженцы вдруг нашли его на заводе сухих смесей возле Алма-Аты-1, привезли в институт и мы, под неусыпным оком Сторожева и Перменева, просеяли весь этот порошок в три сита по 0,25 мм. Затем Алик поколдовал над порошком – добавил в него одного, второго, третьего, и в результате получился целый центнер готовой сухой смеси для проведения этой «купеляционной» футеровки.

Тлек Кетегенов получил накануне несколько коробок с американским лабораторным оборудованием, мы отобрали у него коробку от дилатометра фирмы «Orton» (пятислойный рифлëный картон толщиной в полтора сантиметра!), засыпали в него нашу сухую смесь, подставили под коробку три обрезка толстенных досок, связали их толстенной медной проволокой, а сверху под проволоку продели кусок водопроводной трубы. У нас получилось одно место багажа весом брутто 110 кг.

Груз был готов, Сторожев велел мне срочно собраться, и тем же вечером отъехать с этим грузом в Усть-Каменогорск. Со мной за компанию он велел ехать нашему Адику Туганбаеву – абсолютно квадратному со всех сторон парняге, здоровее которого в институте уже никого не было. Документы нам оформили в течение часа – Александр Борисович Иванов побежал лично! Командировочные деньги нам были моментально выданы, Иван Сергеич подогнал наш «ПАЗик» и повëз нас с этой коробкой на Алма-Ату-2.

На вокзале мы, прилагая просто нечеловеческие усилия, приволокли наш багаж в камеру хранения. Багажная контора категорически отказалась принимать эту коробку и потребовала разделить еë на две, по пятьдесят пять килограмм в каждой, но у нас такой возможности уже не было. И багажная касса на вокзале тоже отказалась принимать у нас доплату за этот негабаритный груз. Не хотите и не надо! Мы плюнули на все эти железнодорожные капризы и поехали домой – собираться…

Эпопея началась в 9 вечера, когда мы выволокли из камеры хранения эту коробку, что стоило нам немалых трудов. Наняли носильщика, и он довëз еë до нашего вагона. Мы стояли и ждали, чтобы толпа отъезжающих уже рассосалась бы по своим купе – тащиться с такой коробкой по переполненному проходу мы бы не смогли. А проводник уже посматривал в нашу сторону, и в предвкушении богатой наживы даже начал пританцовывать каблучками туфель по перрону.

Возле нас вдруг нарисовался вокзальный ментяра-линейщик с сакраментальной фразой: «Что везëм?» Я абсолютно искренне и честно ответил ему, что огнеупорный мертель, но мент по своей природной тупости ничего не понял, помялся в нерешительности пару минут, а потом залез рукой в нашу коробку. Достав щепотку ничем не пахнущего оранжевенького периклазового песочка, он матюкнулся и ушëл.

Мы еле-еле успели занести наш груз в купе, как поезд тронулся. Коробка нигде не помещалась, в конце концов еë положили на бок и запихали под столик поперëк прохода. Нижние полки почти закрылись и мы поехали. Не прошло и десяти минут, как прибежал проводник, и потребовал за такой груз аж двадцать пять рублей. Я дал ему десятку – а откуда больше у нищих сотрудников научно-исследовательского института?!! Этот орëл начал что-то возмущëнно вопить, но кросаффчег Адик у него на глазах выразительно поиграл под олимпийкой своими великолепными мышцами тяжелоатлета, и сказал пару слов по-казахски. Проводник в истерике куда-то умчался, пообещав, что вся поездная бригада придëт с нами разбираться. Мы ждали этого визита до самого Усть-Каменогорска, но почему-то так и не дождались…

А наш поезд тем временем ехал себе, никуда не торопясь, по Великой Казахской Степи. От Алма-Аты до Семипалатинска нас тащил новенький тепловоз «ТЭП-70». В тамбуре вагона не было одного стекла, поэтому я большей частью торчал там, а Адик валялся на верхней полке – его невозможно было оторвать от какого-то крутейшего детектива…

Утром в Усть-Каменогорске мы кое-как стащили нашу коробку на перрон. Проводник спросил напоследок:

– Движок для машины везëте?

– Да нет, братишка, экспериментальную огнеупорную смесь…

Поезд уходил дальше в сторону Зыряновска, а в разбитом окне тамбура ещë долго было видно проводника, мучительно пытающегося сообразить, что мы ему сказали…

На «У-Ка вокзале» не было ни багажных грузчиков, ни электрокаров, и ни единой машины такси на площади. Я прошëлся туда-сюда – ну ничего! Но не на трамвае же с нею ехать! Адик позвонил на СЦК своему другу Ердену, но того на месте не оказалось, и тогда он купил себе свежую спортивную газетку и уселся на лавочке рядом с этой коробкой – читать свежие вести с полей. Футбольных, разумеется.

Я бродил взад-вперëд вдоль трамвайного разворота, и тут на моë счастье у того же киоска нарисовался пустой «РАФик», водитель которого тоже пошëл за газетами. Я тормознул мужика на обратной дороге, показал на Адика и коробку возле него: «Нас надо увезти к главной проходной СЦК». Мужик зарядил почти по-божески, червонец, и через пятнадцать минут мы вытащили наш груз у главных ворот СЦК.

Менты, охранявшие КПП на въезде, посмотрели на нас с удивлением, но ничего не сказали, когда мы поставили коробку у самых ворот их поста, но снаружи. Потом пришлось бегать почти час, пока выписали пропуска и добрались через весь завод до цеха купеляции. Там мы ждали ещë три часа – ныне уже покойный тогдашний главный инженер УК СЦК Иван Сергеевич Богаев имел обычай собрать всë начальство какого-нибудь подразделения, закрыться с ними в кабинете у начальника цеха и устроить «оперативку» минимум на три-четыре часа, быстрее у него не получалось.

Мы дождались, когда вышел начальник цеха и отдал, наконец, распоряжение своим электрокарщикам привезти от проходной наш груз. Мне устроили удивительную экскурсию по всему комбинату на каре, потому что этот мужик заехал ещë в какие-то два места – то ли искал заведующего складом, то ли ещë чего. Подъехали к воротам и попытались подогнать кару к самой коробке. Но менты на КПП натянули цепь и запретили электрокарщику выехать через ворота.

Мужик оставил кару посреди дороги и пошëл со мной к нашей коробке. Но этот мужичок оказался хлипковат и поднять со мной вдвоëм наш груз не смог. Менты со своей «веранды» начали нам орать, чтобы мы убрали электрокар с дороги, а я в ответ наорал на них, что раз они такие принципиальные, пусть спустятся и помогут! Одному из ментов, как уж он ни матерился, и вправду пришлось спуститься. Уже вдвоëм с электрокарщиком они смогли заменить мне одного Адика, и мы заволокли, наконец, эту коробку на кузов. Чудо болгарской техники жалобно скрипнуло, но всë же не рассыпалось. Я на прощанье пожелал ментëнку в следующий раз засунуть свою принципиальность самому себе как можно глубже, и мы поехали в цех.

Наши институтские начальники велели нам остаться на комбинате и самим присутствовать при футеровке. Мы сказали об этом начальнику цеха, тот куда-то умчался, но через час прибежал обратно и сказал, что «режимная» служба не даст нам пропусков в «золотой» цех, охранявшийся дополнительными постами ментов. Не хотите – как хотите, но я потребовал, чтобы в таком случае нам подписали акт приëмки-сдачи прямо сейчас, и мы уезжаем.

Бумаги на «свинцовом» производстве нам подписали на следующий день… Оставшееся командировочное время мы провели на «цинковом» производстве, попивая вкусный чай в кабинете у Ердена, и собрались лететь домой. Билетов, конечно же, не было. Но я-то жил у своих родственников, а бедолага Адик – в гостинице СЦК, поэтому я ему сказал: «Сможешь улететь сам – улетай, на меня не смотри, мне здесь есть, куда вернуться, если что!» Пока я съездил за своими вещами и вернулся в аэропорт, Адик записал нас на «подсад» у диспетчера по транзиту, 31-м и 32-м по счëту. Но сам он вскоре притëрся к какому-то мужичку, который за «четвертак» вписал его к себе в «похоронную» телеграмму, и улетел вместе с ним на вечернем 4275-м.

Мне стало проще. Маленьких транзитных рейсов было очень много, и народ потихоньку разлетался. К двенадцати ночи вдруг пришëл абаканский «Ан-24» и, когда на него объявили регистрацию, у стойки никого не оказалось! Дело было в том, что устькаменогорское агентство Аэрофлота считало этот рейс «дополнительным» и предварительную продажу билетов на него не делало. И диспетчерша по транзиту тут же запихала на этот самолëт аж 15 человек! Часть народа ушла смотреть «видик», поэтому я из 31-го по счëту вдруг стал 8-м, получил билет и побежал на посадку.

Абаканские пассажиры на эти полчаса из самолëта даже не выходили. Нас с похвальной для Аэрофлота скоростью пропихнули через досмотры в самолëт и «дали зелëный». Не прошло и десяти минут, как мы уже летели. Стюардесса, симпатичная пухленькая сибирская пельмешка лет 20-ти, прошла по салону, нажала на все расположенные в салоне кнопки вызова бортпроводника – под каждой загорелась маленькая зелëненькая лампочка – а потом прошла в передний багажный отсек, и там выключила свет в салоне. Под свет десятка зелëненьких светлячков народ быстро задремал, а я смотрел в окошко.

Мы снова летели вдоль той железной дороги, по которой только что прокатились. Самолëт летел, как в том анекдоте про прапорщика и летающих крокодилов – «нызенько-нызенько». «Железка» блестела в лунном свете, и то тут, то там на ней попадались забавные «треугольнички» тепловозных фар. Крупные станции, типа Аягуза или Актогая, сияли ярчайшими прожекторами на мачтах. Моя воздушная экскурсия по ночному «Турксибу» продолжалась почти два часа – как жалко было, когда через семь лет после этого тогдашний начальник Казахстанских железных дорог Аблай Мырзахметов в целях экономии электроэнергии приказал фактически уничтожить всë станционное освещение в Казахстане…

58. САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ПОЕЗД – 2

Не успел я появиться на работе после Балхаша, как мне тут же было велено собираться в Джезказган – завод стройматериалов в посëлке Аварийном перекупил у Карагандинского еталлургического комбината часть нашей огнеупорной смеси, но она пришла туда в совершенно жутком виде.

Мешки оказались порваны, кое-где с некомплектом, и пришлось ехать, чтобы всю эту партию под моим неусыпным оком «причесали». Билетов на самолëт, как и обычно, за неделю уже не было, и я вновь решил ехать на джезказганской «прицепке», которая теперь стала плацкартной. В обед понедельника я приехал на Алма-Ату-2, занял нижнюю полку в середине вагона и, поскольку до отправления поезда оставалось ещë минут 20, выбрался обратно на перрон.

Плацкарт был прицеплен сразу за тепловозом-луганкой, а у сцепки лазил и что-то осматривал машинист этого локомотива – огромный мужик двухметрового роста. Я спросил у него между делом:

– Вы нас «с ветерком» повезëте?

– Нет, – ответил он, и скрылся в тепловозе…

Когда наш поезд отправился, мой сосед по «купе», какой-то евангелист-сектант, достал огромную Библию и принялся пудрить всем мозги насчëт Иисуса Христа. Я его почти не слушал, а одной девчонке, явно аульной, его сказки понравились настолько, что она даже взяла от него в подарок Святую Книгу. «Да, – подумал я про эту барышню, – вот вернëшься ты сейчас в свой аул, а там твой отец-мусульманин возьмëт большую камчу и устроит тебе, дуре, Библию…» Слегка поужинали, выпили чаю, а к Отару уже окончательно стемнело, и на длинной остановке я вышел на улицу.

Тепловоз на время пересмены машинистов выключили, стояла приятная тишина, а в это время мимо прошла та локомотивная бригада, что везла нас от Алма-Аты. И тот самый здоровый мужик, идя с чемоданчиком в одной руке и длинным молотком в другой, спросил у меня:

– Ну что, водку не пролил?

– Да я, вообще-то, трезвый…

– Да?!! – машинист, глядя на меня, вскинул бровь, но ничего больше не сказал и пошëл дальше. А у входа в вагон тем временем образовалась компания из трëх человек: проводники и какой-то мужик лет сорока – сорока пяти.

Парнишка-проводник, где-то мой ровесник, вдруг устроил со мною философскую беседу о том, что вот палка – о двух концах, но один из этих концов – это же еë начало! А какой? Я объяснил ему в ответ, что опытный биолог, ботаник или технолог-деревообработчик запросто определит по этой палке, как еë выпилили или вырезали из дерева, и по расположению волокон скажет тебе, где еë начало. Проводнику, которого звали Рафик, всë это понравилось и, когда объявили отправление, он затащил меня за компанию в «служебку». Вторую проводницу, пожилую женщину, звали Васильевной, а третий мужик был тоже пассажир, какой-то еë знакомый «вахтовик», который постоянно мотался с этим вагоном до Жана-Арки и обратно.

Вскоре решили так, что наше такое знакомство надо бы и отметить, и сообща насобирали 180 рублей. Первым по составу пошëл я, но где-то в третьем по счëту вагоне от нашего проводники зарядили мне что-то аж по стольнику за пузырь. Я вернулся, отдал все бабки Васильевне и сказал, что так не играю. Та возмутилась, сказала, что они все там уже окончательно оборзели, пошла по составу сама и вскоре принесла на эти деньги три бутылки абсолютно нормальной не «левой» водки.

Рафику «на старые дрожжи» хватило совсем немного, и он вскоре ушëл во вторую «служебку», завалившись там спать. А мы втроëм продолжали сидеть, периодически помаленьку наливая. По ходу накипятили себе чаю, ведь у Васильевны на самом деле оказалось всë, что тогда продавалось только по талонам: и сахар кусочками, и хорошая заварка, и классное печенье, и несладкая сгущëнка – «резерв» продолжал выдавать всë это проводникам в рейсы, но они сами вносили в кассу деньги, якобы за проданные пассажирам стаканы с чаем, а весь этот дефицит просто оставляли себе.

В Сары-Шагане объявились «левые» пассажиры – два мужика, которые затащили с собою в тамбур три огромных мешка. Они дали Васильевне пару сотен рублей и рассосались по третьим полкам. Часам к трëм ночи, уже после Моинтов, мы с «вахтовиком» Борисом пошли спать, Васильевна подняла Рафика, велела топить котëл, а сама тоже пошла на боковую.

Проснулся я часа через четыре. Только-только рассвело, и наш вагон уже отцепили в Жарыке. Почти весь народ, несмотря на ранний восьмой час утра, рассосался побродить по вокзалу и улицам посëлка, а из «служебки» уже доносился шум. Я заглянул туда. На этой станции встречались обе джезказганских «прицепки» – та, которая туда, и та, которая обратно: проводники «обратного» вагона пришли в наш. Борис уже сидел в углу купе со стаканом горячего чая, а проводник другого вагона Гена, увидев меня в дверях, тут же обрадовано сказал: «Долго спишь, братан, уже давно пора «похмелятор» включать! А то я, «простой советский проводник», тут и помру, пока вы все выспитесь…» Борис, Рафик, я и Гена снова сложились по полсотни, и Рафик с Геной пошли в одно, только им знакомое жарыкское место, откуда вскоре принесли пять литров разливного вина розовато-красного цвета.

Я подумал, что это какая-то жуткая сивуха, типа самого дешëвого «плодово-выгодного», и осторожно отпил маленький глоточек. Но вино оказалось вкуснейшим!!! Оно имело какой-то лëгкий малиновый привкус, и напоминало самые лучшие домашние вина, что мне удалось за всю свою жизнь попробовать! Я наслаждался каждым глотком…

Пока мы допивали винишко, наш вагон уже прицепили к тому же самому поезду, что и 8 лет назад, только на сей раз вагона-лавки не было, а наш вагон был первым по составу, сразу за «половинкой» тепловоза. И снова самый маленький поезд номер 618 потихонечку покатил в сторону Джезказгана. В Жана-Арке поменяли локомотив, новый притащил с собой уже знакомый вагон-лавку. Молоденький парнишка, главный экспедитор этой лавки, сел со своими бумагами к нам, расположился в «служебке» и начал что-то считать. Проводники снова решили поспать, а мне пришлось опять слушать сказки про Иисуса Христа.

Перед Кзыл-Джаром Васильевна встала и решила готовить обед. Те мужики, которые сели с мешками в Сары-Шагане, оказывается, везли в них сушëные грибы на джезказганский базар, и отсыпали Васильевне с полкило. В тамбуре, в отсеке рядом с котлом-отопителем, была сделана небольшая печурка на дровишках, Васильевна заставила меня чистить картошку, а потом сварила вкуснейший грибной супчик. У неë даже оказалась баночка домашней сметаны! На запах поднялся Рафик, а Васильевна наехала на экспедитора: «Обедать хочешь? Неси бутылку!» Тот на ближайшей остановке «маякнул» своим продавцам, и они тут же принесли нам литр водки. Под эту водочку мы наелись вкуснейшего горячего супчика со сметанкой, и стало совсем хорошо…

На последнем разъезде перед Джезказганом экспедитор пересел во встречный 209-й Джезказган – Петропавловск, а мы заехали в город уже в кромешной темноте. Васильевна тут же сказала мне: «Чë попрëшься искать гостиницу – оставайся до утра здесь!» Остался, конечно. Вагон отцепили от самого маленького поезда и закатили на запасные пути к трикотажной фабрике. Вокруг светили фонари, поэтому Васильевна, заварив на всех чай, выключила свет, чтобы не садить аккумуляторы.

Я перетащил свою постель в первое «купе», взял три или четыре одеяла, на соседней нижней полке устроился Рафик, а Васильевна закрылась в «служебке». Все уже спали, когда кто-то начал колотить чем-то железным по вагону. Никто не вставал, тогда я, матерясь, выбрался из-под тëплых одеял и пошëл открывать дверь.

На улице стоял рыжий-рыжий мужик с какой-то огромной авоськой, который начал спрашивать фамилии моих проводников. Но я-то этого не знал и разбудил Васильевну. Едва она выглянула в тамбур, как и она, и этот мужик одновременно взвизгнули от радости – это оказались какие-то старинные друзья. Мужик запëрся в вагон, а в его авоське оказалась трëхлитровая банка примерно такого же разливного вина, как и в Жарыке. Немного попили, потом Васильевна с этим дядькой закрылась в «служебке», и они о чëм-то бубнили там до самого утра…

Несмотря на все свои одеяла, к рассвету я замëрз. А проснулся от того, что наш вагон стали пихать по путям взад-вперëд – под утро пришëл 210-й из Петропавловска, и наш одинокий вагончик сцепляли в тупике с тем составом, с которым ему возвращаться в Жарык. Часов в семь утра встал Рафик и пошëл растапливать котëл. Васильевна вновь напоила всех чаем, рыжий мужик взял меня в компанию, к восьми утра довëз до центра города, и показал ту остановку, с которой мне нужно было ехать на завод. Потом предложил попить разливного пива, но я отказался…

Мужики из заводского руководства, оказывается, забронировали мне гостиницу в самом центре города, на бульваре Космонавтов, и очень удивились, что я с утра не там – заезжали, оказывается. Но я рассказал им, где остался ночевать. Мне дали бригаду работяг – тоже, в основном, бывших уголовников. Но эти, в отличие от искитимских, оказались вполне нормальными, и я быстро с ними подружился. Мужики каждый вечер угощали меня местным разливным пивом, которые умудрялись где-то достать в течение дня.

Завод имел более или менее свеженькое иностранное оборудование для выпуска крупных блочных строительных кирпичей, но при этом редкостно поганую столовую – вонявший каким-то запахом типа керосина компот разливали по майонезным баночкам! Стаканов не было!!! Всю свою работу я за три дня сделал и собрался домой. Васильевна с Рафиком в следующий рейс приезжали только в понедельник, но я не стал их ждать и решил выбираться оттуда на самолëте.

Сторожев сказал мне, что заместитель директора завода раньше работал в джезказганском аэропорту и мог сделать любой билет. Но когда я к нему за этим обратился, мужик скривил такую рожу, что я плюнул на него, и пошëл доставать билет сам. На Алма-Ату билетов не было, но на ближайшее воскресенье были билеты в Караганду, и я решил лететь туда – там потом проще улетать дальше на «подсаде».

В воскресенье к обеду я, кое-как дождавшись автобуса, приехал в аэропорт. Рейс, на котором я должен был лететь, ходил из Караганды через Джезказган в Чимкент, а потом возвращался обратно. И тут смотрю – прилетает этот «Ан-24», но идëт с таким опозданием, что летит не в Караганду, а только из неë! Увидев у диспетчера по транзиту, что на Алма-Ату никого желающих нет, я сдал свой прежний билет. Из-за задержки рейса мне вернули его полную стоимость. Потом достал листочек бумаги, написал там «Алма-Ата», самым первым – себя, и приклеил к стеклу стойки.

Но «Як-40», шедший на Алма-Ату в полшестого вечера, никого на «подсад» не взял. В мой листочек записалось к тому времени уже семь человек, и народ по очереди начал за ним следить, чтобы не подменили.

По аэропорту всю ночь слонялся абсолютно пьянющий здоровенный парняга. Периодически «выплывая» из жарких объятий Бахуса, он обводил всех мутным взглядом и спрашивал: «А что это за город?» И ему отвечали: «Джезказган…» Оказалось, что он гнал легковую машину из Узбекистана в Россию, но попал под «КамАЗ» и разбил эту тачку в нет. Да ладно – сам хоть жив остался. Ночью попался какой-то дополнительный рейс на «Ту-134» из Ташкента в Челябинск, и аэропортовские менты запихали его на этот самолëт от греха подальше…

Я пошëл в буфет. Всë-таки в новом джезказганском аэропорту всë было сделано отлично, и на втором этаже оказалось чистое и опрятное заведение общепита. Два часа ночи, небольшая очередь, старая бабка-казашка по-русски практически не говорила, и чуть ли не на пальцах объясняла буфетчику, что же ей надо. И под конец сказала: «И две куска хлеба!» Буфетчик, пожилой кавказец, переспросил: «Два кусок?» Вся очередь умерла со смеху…

Народ, желавший улететь в Алма-Ату, стал ссасываться в аэропорт к четырëм утра. Вдруг появился тот самый заместитель директора – провожал кого-то и, увидев меня, отвëл глаза… Я взял паспорта у тех трëх мужиков, что ещë с вечера записались в бумажке сразу за мной, и меня пропихнули к самой стойке. И тут появился мужик лет пятидесяти с двумя молодыми девками по бокам, который сразу же попытался пролезть к окошку без очереди. Его тут же послали подальше, но он стал орать, что сейчас принесëт бумагу не только от начальника аэропорта, но и от самого Назарбаева. Поорав так минут 15, он куда-то исчез. А в это время «комплектовка» скинула 13 мест на этот рейс, и нам стали давать билеты. Я получил его самым первым и прибежал на досмотр.

Нас вывели к самолëту. Морозище был жуткий, при этом снега почти не было и дул сильнейший ветер. Я полз в толпе по трапу и вдруг застрял у самого входа в самолëт, на жутком ветру и высоте в пять метров от земли. За те недолгие 10 минут, пока я там торчал, всë же успел обморозить лицо – правая его половина ещë дня три была тëмно-вишнëвого цвета и сильно болела…

59. МИЛОСТЬ ПРОФКОМА

Через две недели после моего возвращения из Джезказгана, в декабре 1991 года, нашему институту выделили путëвки на турбазу «Алматау», где я ещë ни разу не был, хоть и прожил к тому времени уже шестнадцать лет в Алма-Ате. Наши девчонки сначала записались в эту поездку, но потом вдруг отказались, и две путëвки у них перекупили Айдарыч с Гапочей.

Мы решили ехать с «Саяхата» на 16.00, я дал Айдарычу на пузырь, договорился встретиться с ними на автовокзале, и поехал домой собираться. Быстро вернулся на автовокзал и оказаллся самым первым. Вскоре появился чуть поддатый Айдарыч и, вместо того, чтобы выяснять, где стоит наш автобус, унëсся за беляшами.

Я нашëл, наконец, красненький «ПАЗик», шедший в Горный Садовод, народ уже забил автобус так плотно, что даже стоячих мест практически уже не оставалось. Мы с Гапочей кое-как влезли самыми последними, запихав впереди себя Айдарыча с благоухающим свëртком в руках. Автобус, свернув на кольце с верхней талгарской трассы, мучительно пополз вверх по редкостно кривой, с крутыми поворотами, горной дороге. Кое-как он дополз до Горного Садовода, там почти весь народ вышел, до турбазы нас осталось человек семь или восемь, и мы очень быстро добрались до конечной.

Снег вокруг турбазы лежал толстенным белым покрывалом. Опьяняюще чистый морозный высокогорный воздух звенел в ушах ярко светящейся над нашими головами луной. Мы пришли на регистрацию, и здесь выяснилось, что паспорт на всех троих имелся только у меня, а также то, что наш профком забыл проставить на путëвках свои печати. Нас сначала вообще не хотели селить, но потом администраторша отобрала у меня в залог паспорт и велела, чтобы профкомовцы приехали к ней в понедельник с печатью.

Нам выписали карточки и направили в тот корпус, где мы должны были жить. Мы пошли к коттеджу, а по дороге нам навстречу попалась солидная по своей комплекции тëтя, которая и оказалась дежурной по нашему корпусу. Она абсолютно не была похожа на чопорных леди-горничных из ведомственных гостиниц, и больше всего напоминала проводницу плацкартного вагона, мотающую уже девятые или десятые сутки по просторам необъятной Родины. Но Айдарычу она понравилась настолько, что он даже отпустил ей какой-то комплимент…

Нам дали номер и постели, мы скушали один из четырëх, имевшихся у нас пузырей, и пошли на ужин. В столовой турбазы кормили, как на убой, а за соседний столик вдруг пришли Ира с Зариной, которые приехали часом позже нас и тоже попотели при заселении. Они оказались и нашими соседками по номеру в корпусе.

Вернувшись с ужина, мы вскоре пошли на танцы. А там веселилась огромная толпа, которая периодически орала тосты и здравицы какому-то Абаю с Универсама, и заказывала для него песни. Айдарыч, Гапоча и Ирка вскоре поодиночке оттуда слиняли, а я терпеливо дождался, когда натанцуется Зарина, одел кумушку в пальтецо и вернул в коттедж.

Мы впятером просидели почти до двух часов ночи за всякими разговорами, скушали ещë литр водочки и решили расходиться спать. Айдарыч, уже готовый, вышел в коридор корпуса, где немедленно докопался до каких-то двух, ненароком подвернувшихся ему женщин, предложив им пойти в горы за калиной. Хоть прямо сейчас! Его послали, Айдарыч жестоко обиделся и завалился дрыхнуть…

Рано утром мы с Гапочей сходили на завтрак, принесли в комнату пайку для Айдарыча и, поскольку у того не было никаких сил встать, достали припрятанный со вчерашнего вечера начатый пузырь водки. В глазах Карабалина блеснул луч надежды, он быстренько сделал «шаг в неизвестность» и вскоре уже мог шевелиться.

Пошли в номер к Ире с Зариной, где девчонки согрели чай и стали соображать, что же нам делать дальше. К этому времени на улице повалил такой снежище, что не стало видно даже соседнего корпуса. Айдарыч вынырнул в коридор и тут же был остановлен теми самыми барышнями, которым ночью предлагал идти за калиной – теперь уже они на пару предложили Карабалину прогуляться по горам. Но он стал отмазываться, и нам, как говорят в городе Одессе, стало с него смешно.

И тут в корпусе появилась наша доблестная бухгалтерша Альфия со своей старшей сестрой Нелей, они стали заселяться, а мы пошли в местный бар. Там было ещë пусто, мы сдвинули несколько столиков прямо под самым носом у барменши, которую звали Леночкой. Набрали кофе, мороженого и конфет, а вскоре весь коллектив ИПГ собрался за этим столиком. Барменша поняла, что компания вполне приличная, и начала наливать. Кроме всего того, что мы выпили там, дополнительно взяли 10 стаканов водки и 15 стаканов коктейля (водка, разбавленная лимонадом). Карабалин притащил из корпуса все наши пустые бутылки, Альфия из новенькой пятирублëвки свернула воронку, и мы их лихо наполнили обратно.

После обеда Айдарыч, несмотря на валивший снежище, утащил Альфию и Нелю в горы, Гапоча ушëл к соседкам, а я решил немного поспать. Через пару часов мы с Саньком и девчонками снова пришли в кафе, и только успели принять по второй, как появился Карабалин. Он напоминал большую сосульку, мы бегом взяли ему кофе и сто грамм. Айдарыч отогрелся и принялся усиленно пасти соседний с нами столик. Там сидел какой-то крутой кавказец и пил водку вместе с какой-то девицей, закутанной по самые брови в белый платок. Пил – слишком громко сказано, ибо, едва они налили по первой, как девица что-то взбрыкнула и они умчались.

Айдарыч не спускал глаз с этого пузыря, приговаривая, что если мужик настоящий кавказец, то он уже не вернëтся! Время плавно подошло к ужину, бар закрывался, мужик и вправду больше не вернулся, и Айдарыч убежал с оставшимся от него пузырëм в коттедж.

После ужина в баре ни одного свободного места не оказалось. Карабалин куда-то исчез, а я с Альфиëй и Нелей принялся кататься с горки. Снежище валил и валил, мы нашли несколько кусков толстого полиэтилена и вскоре раскатали шикарную дорожку почти через всë «Алматау». К нам в компанию как-то незаметно прибился молоденький парнишка – чуть позже оказалось, что это и был тот самый «легендарный» Абай с Универсама! А через час по нашей дорожке каталась уже почти вся турбаза.

Накатавшись, мы снова пошли в кафе. Ирка с Зариной сняли себе каких-то спортсменов, а я взял 10 готовых шашлыков, Карабалина, Гапочу и мы поднялись на второй этаж коттеджа, в комнату, где заселились Альфия и Неля. Гужбанили опять что-то до двух ночи, пока Айдарыч вдруг не притворился настолько пьяным, что упал прямо в комнате у барышень.

Альфиюша попросила его унести, мы с Гапочей подхватили этого орла за руки и за ноги, и вынесли из комнаты. Едва вынесли и дверь закрылась, он вскочил и начал на нас вопить, почему мы его там не оставили! Я долго объяснял Карабалину, что его сегодня не хотят…

На следующее утро часов до одиннадцати утра светило ярчайшее солнце, но потом из города поднялась пелена густого серого тумана. После «дембельского» аккорда в знакомом кафе мы сходили на обед, а сразу после него увидели у ворот турбазы автобус. Собрались, прибежали и заняли самую переднюю лавочку. Вскоре пришли Альфия с Нелей, их усадили на эти места и спустились в город. В Алма-Ате никакого снега на выходные не было – поморосил небольшой дождик и всë! Даже и не верилось, что меньше, чем в часе езды от города есть такая зимняя сказка…

В понедельник пришли в институт и доложили председательнице профкома Найле Салимовне, что нас из-за отсутствия печатей едва не выгнали с турбазы, что нужно ехать туда и вытащить из залога мой паспорт. Марина, секретарша Исмаилова, которая и устроила этот «косяк», получила жутких кундюлей и помчалась на «Алматау». К концу рабочего дня она вернулась, шипя, как тысяча гадюк, но паспорт мне всë же привезла – мне же завтра нужно было снова улетать!..

60. ГОСТИНИЦА «СЕВЕР»

Литейно-кузнечный завод, входивший в состав ПО «Павлодарский Тракторный Завод», уже ждал меня в гости, и поздно вечером во вторник я вылетал в Павлодар. Кое-как успев собраться, я прибежал в аэровокзал, но тут сказали, что рейс задерживается. Кинув сумку в камеру хранения, я зашëл на углу Коммунистического и Гоголя в «Радугу», которая тогда ещë была шикарным хлебно-кондитерским магазином, а не ярмаркой строительных материалов или бутиками, купил хлеба, вернулся домой и хорошо поужинал…

Снова аэровокзал – на сей раз сказали, что полетим, погрузили в автобусы и привезли на лëтное поле. Наш самолëт стоял не там, где обычно, а прямо перед зданием старого аэропорта. Мы простояли у лайнера минут сорок, водитель сходил в самолëт, а потом развернулся и высадил нас на улице у входа в накопитель. Не успели перекурить, как оттуда вывалила огромная толпа нашего рейса и мы пешком пошли обратно к самолëту. И теперь уже точно полетели.

Над Балхашом началась обычная болтанка, которая продолжалась минут пятнадцать. А перед Павлодаром внизу начались тучи, в которые мы и стали снижаться. Самолëт снова начало сильно болтать и, когда он вынырнул из облаков, оказалось, что мы садимся со стороны города.

Несмотря на час ночи, в аэропорту оказался 22-й автобус – оказывается, его сделали «коммерческо-круглосуточным». Я спросил у водителя, где находится гостиница тракторного завода, и он остановил мне у «Октября». Вместе со мной вышли ещë два мужичка, которым надо было туда же. Автобус ушëл, а мы втроëм пошли искать этот самый «Север».

Мест в гостинице не оказалось. Но эти мужики прямо в полвторого ночи позвонили какому-то «бастыку», власти которого хватило на то, чтобы поставить администраторшу по стойке «Смирно!». Мужичкам дали номер, а меня временно поселили на диване прямо в кабинете директора. В восемь утра меня подняли и переселили в огромный трëхместный номер, освободившийся рано утром. Я побежал на завод, а когда к вечеру вернулся обратно, оказалось, что у меня появились крутейшие соседи!

Это оказались два почти седых узбека – один был директором, а второй – главным экономистом какой-то самаркандской «Райсельхозтехники». А вскоре подъехали на «КамАЗе» ещë трое их подчинëнных и заняли соседний номер – такой же как и у нас. Это был, выражаясь словами Константина Кинчева, «Тоталитарный рэп» – любой каприз этого директора, которого звали Яхъя, выполнялся всеми остальными беспрекословно! Узбеки накрыли в нашем номере богатейший дастархан: свежие огурцы, курага, лимоны, коньяк – чего у них только не было! Разумеется, меня тоже пригласили на этот ужин. Я только сходил в гостиничный ресторан и купил там к общему столу пару жареных кур.

Так мы и ужинали каждый вечер – они приглашали мужиков из числа заводского начальства, каждый вечер новых, и поили их от души. А по утрам, уезжая на завод, они заранее делали несколько «подарочных» комплектов: в полиэтиленовый пакет с ручками клали бутылку коньяку, лимоны, грецкие орехи, изюм, шоколадные конфеты и раздаривали там нужным людям…

В воскресенье я решил съездить в Экибастуз и пройтись там по своим старым знакомым. В самый первый день моего прилëта в Павлодар с обеда пошëл снег, к вечеру он перешëл в настоящий летний ливень с грозой, а утром в четверг стукнуло минус пятнадцать и весь город покрылся абсолютно гладким ровным слоем льда толщиной в несколько сантиметров. Несмотря на то, что городские службы за два дня высыпали на все улицы и тротуары сотни тонн иртышского песка, ходить и ездить по Павлодару было практически невозможно – только трамваям такая погода не причинила никакого вреда.

Ранним воскресным утром я поднялся и, не зажигая в номере света, чтобы не будить товарища директора из Самарканда, согрел себе чаю. Номер был на третьем этаже, и уличный фонарь светил почти в окно – свет действительно можно было и не зажигать. Выбрался на улицу, кое-как доковылял по жуткому гололëду до остановки и очень долго ждал первого утреннего трамвая.

На вокзал я попал, когда до отправления того поезда, на который я хотел сесть, оставалось шесть минут. Бежать в кассу времени уже не было, и я сразу выскочил на отлично усыпанный песком перрон. Оббежав пустые и тëмные вагоны, стоявшие на первом пути, я увидел ерментауский пригород: в сизой морозной дымке зябко щурилась своими тусклыми фарами половинка тепловоза «2ТЭ10Л», а за нею, тесно прижавшись друг к другу в жалкой попытке хоть немного согреться, пускали в небо жиденькие струйки дыма пять пассажирских вагончиков, первый из которых ещë был открыт.

Его проводница велела идти в самый хвостовой вагон и там купить билеты у кондуктора. Пошëл, но переход между четвëртым и последним вагонами был закрыт на ключ. Четвëртый вагон оказался купейным, хотя они все считались в этом поезде общими, и я залез в первое же попавшееся купе. А билетëрша пришла потом, уже где-то через час после отправления…

Едва наш поезд переехал по мосту через Иртыш, как начало светать. А к середине моего пути ко мне в купе пришëл скучающий парнишка-проводник, мы покурили и до самого Экибастуза мило беседовали на всякие темы. На вокзале я влез в переполненный, как обычно, автобус пятого маршрута и доехал до «ТОЦа».

Заглянув в универсам и газетный киоск, пошëл к своим друзьям, где мы почти до самого вечера вспоминали «…и битвы, где вместе рубились они», а потом я поймал какого-то частника и понëсся обратно к вокзалу, рассчитывая успеть на любимый поезд «Прииртышье». Желавших попасть в этот вечер в Павлодар набралось, на удивление, много, и я в своëм плацкартном вагоне с трудом нашëл себе место за самым последним боковым столиком…

Ещë день я носился по заводу, узбеки ближе к вечеру нагрузили свой «КамАЗ» всякими тракторными запчастями так, что бедному грузовику пришлось напрячь все свои усилия, чтобы отчалить от гостиницы. Я остался в номере один, немного вздремнул, а к четырëм часам утра сдал номер и поехал в аэропорт.

За такси я отдал двадцать рублей – у меня осталось одиннадцать. А рейс начали задерживать. Три рубля я отложил на билет в коммерческий автобус в Алма-Ате, а оставшихся восьми мне хватило на то, чтобы за весь день, что я просидел потом в аэропорту, три раза выпить по стакану кофе.

Спасла меня купленная накануне толстенная книга Пикуля «Нечистая сила». Я ещë помнил первый советский вариант этого произведения – жестоко, более чем наполовину, обрезанный жëнами членов Политбюро ЦК КПСС, и изданный в 1983 году в одном из толстенных советских литературных журналов под названием «У последней черты». И вот, наконец, эта книга была издана полностью, и под своим изначальным названием. За семнадцать с половиной часов задержки своего рейса я успел прочитать еë от начала и до конца…

Самолëт, в конце концов, сам устыдился своего собственного беспредела, и ближе к ночи всë же прилетел из Москвы, чтобы везти нас дальше. Стюардессы объявили по радио, что по вине павлодарского аэропорта прохладительных напитков в полëте не будет! Я сидел у окошка и всю дорогу смотрел в ночное небо, искренне радуясь тому, что моя лучшая подружка Луна тоже не захотела остаться в Павлодаре и прилетела вместе со мной в Алма-Ату…

Рейс приземлился в 23.55 московского времени. В Алма-Ате уже шëл третий час ночи следующих суток, 18 декабря 1991 года, но в диспетчерской аэропорта нам наотрез отказались отметить в билетах прибытие самолëта этим числом, и ближе к обеду, совершенно не выспавшись, ещë и пришлось ковылять на работу…

61. КОГДА КОНЧИЛСЯ СССР…

Кончина Великой Страны обернулась для простого народа тем, что уже через две недели после неë, с нового 1992 года, примерно в 4 раза выросли цены – абсолютно на всë! А в течение 1992 года они вырастут ещë больше: авиабилет на рейс Красноярск-Алма-Ата, который 6 января 1992 года стоил 220 руб. 50 коп., 25 декабря того же года будет стоить уже 6530 руб. 00 коп. – цены поднимутся в 30 раз! Народ после нового года уже был в полном шоке, не зная ещë, что это – только самое начало…

А руководство института сразу после новогодних праздников снарядило Сторожева в Ачинск – подписать там договора о поставке туда нашего огнеупорного мертеля, и о встречной поставке нам какого-то выпускаемого только там сырья. У Викторыча не было никакого желания переться туда в одиночку, и он потащил туда с собою и меня.

Авиабилеты по новым ценам были на любой рейс и на любое число. Народ у касс практически полностью отсутствовал, и абсолютно не привыкшие к такому повороту событий советские кассирши занимались в своих будках кто – чем. Мы спокойно взяли билетики на ближайший красноярский рейс, который ходил тогда два раза в неделю, и в ночь с 6 на 7 января полетели.

Наш самолëт прошëл над полукруглым «серпиком» огоньков Капчагая и сразу же за ним попал в облака. От Семипалатинска внизу снова пошли какие-то огоньки, а через полчаса показался огромный город, огни которого сразу же ушли под облака, которые продолжали отсвечивать каким-то голубоватым светом. Наверное, это был Барнаул…

Ещë минут через сорок лайнер начал снижаться. Пробили первый слой облаков – внизу мигнуло несколько огонëчков, но их тут же затянуло другим слоем облаков. Снизились ещë – на какое-то время вдали показался Красноярск, но «Ту-154» снова попал в облака. Двигатели шумели едва слышно, воздушные ямы не прекращались, пластмассовая обшивка салона скрипела на все свои лады и, когда лëтчики уже перед самой полосой дали газу и зажгли фары, в них сразу ударила густая пелена летящего снега.

Весь аэропорт «Емельяново», начиная с полосы, на которую мы сели, был укрыт почти полуметровыми сугробами. Оказалось, что мы прилетели в самый праздник: Россия, в отличие от Казахстана, стала снова отмечать у себя Рождество. Народу у остановки автобуса в город оказалось много, но нам всë-таки удалось попасть в первый же подошедший автобус. Наш «Икарус» где-то с полчаса мотало по каким-то сопкам, пока с вершины очередного такого холма мы вдруг не увидели раскинувшееся внизу разноцветье огоньков сладенько спящего после бурной праздничной ночи, укрытого уютным снежным одеялом Красноярска.

На дворе – ни машин, ни людей…

Узкими кривыми улочками автобус прокрался по сугробам к местному железнодорожному вокзалу и сделал там свою первую остановку. Мы вышли и, специально пройдясь по ряду «комков» на полуподвальном его этаже, чтобы полюбоваться новыми ценами, стали искать расписание. В кассовом зале все окошки оказались закрыты, а по углам и огромным подоконникам расположилось два десятка клюющих носами человек. Дядя Саша пошëл в справочную и ему там сказали, что скоро будет какая-то электричка, а билеты на неë продаются где-то в подвале. Мы кое-как нашли пригородную кассу, взяли два билета и вышли на перрон.

На каком-то шестом или восьмом пути притулилась под толстым слоем снега новëхонькая серо-ярко-синяя электричка какой-то доселе неизвестной модификации «ЭР9Т». У нас в Казахстане к тому моменту ходили только «ЭР9М». Мы выбрали более или менее тëплый вагон в еë середине и заняли места. Впрочем, народу оказалось совсем немного, и вагон так и дошëл до самого Ачинска полупустым. На седьмом автобусе и трамвае мы добрались до гостиницы «Нефелин», распили бутылочку за российский праздник, и сразу же упали спать…

Утром примчались на завод, но главного инженера так и не застали. Я поехал искать местное агентство Аэрофлота и переговорный. В центре города всë это нашлось: в автоматы местной «междугородки» можно было совать не только «пятнашки», но и «гривенники», и двадцатикопеечные монетки. Я быстро договорился насчëт гостиниц в Красноярске и Новосибирске, и затем пошëл покупать билеты на самолëт. Кассирша любезно разрешила выбирать любой из шести рейсов и я, посмотрев всë расписание, остановился на «Як-40», летевшем и не слишком рано, и не слишком поздно. Рассчитываясь за билеты, я как бы невзначай спросил у доблестной сотрудницы местного Аэрофлота: «Назарбаевские деньги действительны?» С татешкой случился лëгкий шок, и она внимательно рассматривала каждую двадцатипятирублëвку на просвет! Наверное испугалась, что попадëтся Ленин в чапане или малахае…

Утром Сторожев поехал на завод без меня, нашëл всех, кого надо, и подписал договора о поставках. Вечером мы решили ехать обратно в Красноярск. В промежутке времени с трëх часов дня до одиннадцати вечера ни одного поезда или электрички в ту сторону почему-то не оказалось. Но рядом с железнодорожным вокзалом притулился домик автостанции, и мы пошли смотреть расписание. Билеты оказались только на самый последний за этот день автобус, уходивший в шесть вечера.

Красный «Икарус» оказался загружен полностью и, периодически взвывая на льду, медленно выкарабкался с косогоров Ачинска на трассу. Внутри автобуса было ничуть не теплее, чем на улице – всегда удивлялся, почему в венгерских автобусах не топят, пока случайно не узнал, что в красных «Икарусах» и в прицепах жëлтых «гармошек» печка-отопитель пассажирского салона устроена отдельно от двигателя, а водилам или лень починить еë на зиму, или лень отдельно заливать в неë 20 литров солярки и разжигать перед каждым рейсом.

Все стëкла были покрыты толстым слоем инея, а возле нашего сиденья стекла вообще не было – его заменял лист из оцинкованного железа. Через весь проход и лобовое стекло только и удалось разглядеть, что наша первая остановка была на заправке у станции Козулька, а вторая – у здания аэропорта «Емельяново».

Автобус пришëл на автовокзал, устроенный на месте бывшего красноярского аэропорта. Мы, абсолютно обледеневшие, влезли в какой-то троллейбус, проехали что-то две или три остановки, и Сторожев от кого-то узнал, что этот маршрут до улицы Тельмана, где была гостиница красноярского алюминиевого завода, не доходит. У какой-то большой больницы мы вышли, долго стояли на морозе, потом кое-как забрались в переполненный троллейбус другого маршрута.

Где мы там ехали, не знаю – в замëрзшие окна не было видно абсолютно ничего. Но остановку нам подсказали, и мы вышли у какого-то двойного девятиэтажного здания и огромного гастронома. В девятиэтажке и оказалось общежитие с гостиницей, мы заселились, открыли первую бутылочку водочки и стали потихоньку оттаиваться…

Нельзя же так издеваться над гостями со знойного Юга!!!

Весь следующий день мы проторчали на «КрАЗе», а утром в субботу нам нужно было улетать в Новосибирск. Троллейбусов до старого аэропорта долго не было, и мы решили взять такси. Нас подобрал пожилой мужик-частник на «Волге» и, подъезжая к зданию автовокзала, я, крепко зажмурившись в глубине своей души, дал ему 25 рублей, подумав, что мужик сейчас скажет: «Маловато будет!» Но, дед, к моему совершенно искреннему удивлению, отсчитал мне 19 рублей сдачи и поехал себе дальше!

«Емельяновские» автобусы уходили по мере их заполнения и, не прошло и часа, как мы уже были в аэропорту. На самой дальней стоянке от здания аэровокзала притулился маленький «Як-40». Усть-Илимских на перекур не выпускали, нас бегом запихали в салон, и самолëтик тут же полетел.

В Красноярске было пасмурно. Самолëт, набрав высоту, оказался между двумя слоями облаков. И снизу, и сверху они были настолько плотными, что, даже на высоте в 4 или 5 тысяч метров, на которой мы оказались, было ничуть не светлее, чем на земле. Через полтора часа стали снижаться в Новосибирске, и нас тут же стало швырять в облаках во все стороны. У самой земли стало видно, что валит сильнейший снежище – сделав в этих белых вихрях бочку и пару «мëртвых» петель, наш самолëтик сел в маленьком аэропорту, недалеко от самого центра Новосибирска.

Мела такая пурга, что аэропорт едва просматривался. Недалеко от того места, где поставили наш «Як-40», было видно несколько огромных сугробов. Я подумал, что это снег, который счистили с лëтного поля, но, пока мы, прилетев, стояли возле самолëта и ждали автобус, к одному из этих сугробов вдруг подъехал огромный тягач, вышли два мужичка с огромными лопатами, покопались в снегу, просунули туда железную штангу, и их машина, поднатужившись, выдернула из-под толщи снега пустой чешский самолëтик «Л-410», который сразу же куда-то на буксире и увезли.

Снег кружится, летает, летает…

Ни в тот день, ни на следующий, я, как уж ни мотался по городу, но никого из моих знакомых дома не оказалось. В понедельник мы с Викторычем просидели у руководства «Сибтехэнерго», а вечером, когда вернулись в гостиницу, оказалось, что нас уже искал Антонянц и оставил нам записку, чтобы мы на ночь подтягивались к нему домой – начинался Старый Новый Год. Взяв парочку бутылочек водочки, мы поехали на Юго-Западный.

Дядя Гена уже ждал нас, и немедленно подсунул нам свинью – накануне он купил молочного поросëнка, долго пëк его в духовке, но эта хрюшка никак не хотела дожариваться и была, как жевательная резинка. Мы начали праздновать под более лëгкую закуску, и вскоре все втроëм дошли до той самой кондиции, когда нам уже не нужно было никакого поросëнка.

Выключив плиту, мы пошли искать жившую где-то неподалëку мою тëтку Тамару. На сей раз и она нашлась – мы с Викторычем, продолжив отмечать там этот праздник, лихо зависли у моей тëтки на два дня. Билеты на самолëт у нас были где-то число на двадцатое, но я ещë смог поехать в самый центр города, найти агентство Аэрофлота и переделать их на пять дней раньше.

Праздник кончился и мы, кряхтя, вернулись в гостиницу, сдали номер и поехали к «Главному» железнодорожному вокзалу, чтобы сесть там на толмачëвский автобус, который хоть и ходил через Юго-Западный жилмассив, но специально там не останавливался – этому маршруту отменили там остановку тогда, когда народ из центра города стал ездить на нëм до своего микрорайона, не оставляя места желавшим попасть в аэропорт.

На электронном табло информации о вылетах из Толмачëва самой нижней строкой горела надпись «Виктор Цой жив!» Наш самолëт летел через Алма-Ату в Ашхабад и, когда на него началась регистрация, мы в первый раз в жизни попали в самое пекло садистских зверств только что появившейся таможни.

Целая орава мужиков в штатском принялась перетряхивать весь багаж у пассажиров этого рейса. Ещë не существовало бланков таможенных деклараций, не было написано никаких таможенных правил, но эти мужики кричали, что с территории Российской Федерации теперь запрещается вывозить абсолютно всë!

Несколько туркменов откупились толстенными пачками денег, но основной контингент пассажиров состоял из солдат и молодых офицеров, в большинстве своëм русских пограничников, лëтчиков и ПВОшников, возвращавшихся из отпусков, чтобы и дальше продолжать защищать южные рубежи бывшей великой страны. Многие были с семьями, почти у всех был большой багаж, и у них отбирали любые вещи, просто понравившиеся новоявленным верещагиным. На моих глазах у молоденького прыщавого русского лейтенантика-пограничника тупо отобрали новенький, ещë в заводской упаковке, магнитофон-приставку «Вега МП-122», и бедный пацан плакал у стойки навзрыд…

За державу обидно!!!

Наши с Викторычем полупустые баулы этих сволочей, конечно же, не заинтересовали, и мы очень быстро оказались в накопителе. Самолëт оказался абсолютно новенький – он внутри ещë пах свежей краской. Экипаж уже туркменских авиалиний оказался полностью русским, но минералку они наливали только по полкружечки…

«Ту-154», сев в Алма-Ате, проехался по лëтному мимо всех своих «собратьев», добрался до самого здания аэропорта, но, видимо только потом сообразив, что попал куда-то не туда, вернулся обратно, и за хвостами всех остальных таких же «Ту-154» пробрался на предпоследнюю стоянку в их ряду. Автобус к самолëту подали быстро и, в ожидании ночных коммерческих маршрутов, мы со Сторожевым ещë долго обсуждали только что увиденное в Новосибирске…

62. «ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО»

Дочь директора нашего института Галина Георгиевна Гладун поехала защищать свою диссертацию в Институт Структурной Макрокинетики (ИСМАН), что находился в посëлке Черноголовка под Москвой. А для того, чтобы она смогла устроить после своей защиты достойный банкет, к ней вдогонку отправили сотрудников еë лаборатории Андрюху Ларина и Ержика Баймухамедова с двумя огромными рюкзаками, полными всяких продуктов. С ними за компанию напросился в командировку и я. Только в моëм «путевом листе» стояли заводы в Подольске и во Владимире.

Ларин заказал «РАФик» с междугородной телефонной станции, где работала его матушка, мы забрали Ержика и приехали со всем нашим багажом к аэровокзалу, у входа в который топталась подмëрзшая Ниночка Денисовна. Она на пару с Лариным прошла на досмотр и договорилась, чтобы нас с этим огромным багажом пустили в самолëт. Мы оформились, сели в автобус и приехали на лëтное поле. Ержик, корячась, затащил в багажный отсек на первом этаже самолëта самый огромный рюкзак, а остальные сумки у нас с Лариным были полегче.

Мы заняли три места в самом конце второго салона: по краям – я и Ержик, оба в обычных джинсах и свитерах, а между нами – неприлично шикарный Ларин в парадном костюме и галстуке. Как только наш самолëт набрал немного высоты, в иллюминаторы ударило ярчайшее солнце. Но минут через пятнадцать после взлëта нас начало сильно болтать вверх-вниз. Большинству народа стало плохо – запаса гигиенических пакетов у стюардесс на всех не хватило, и народ стал целыми толпами бегать к хвостовым туалетам, а не дождавшиеся своей очереди уже рыгали где попало.

На нас троих, правда, эта качка так сильно не подействовала, хотя и было крайне неприятно. И в это время микрофон взял сам командир экипажа и объявил нам, что у него отказал автопилот, поэтому он просит как можно меньше ходить по самолëту! Мы подумали, что самолëт сейчас посадят в Караганде или Актюбинске на ремонт, но нет – мы всë же продолжали как-то лететь. По салону самолëта пару раз прошëлся командир экипажа, солидный мужик с четырьмя нашивками на своих погонах, посмотрел, кто чем занят, и за что-то вставил пистон стюардессам, обслуживавшим наш второй салон…

До Домодедово добрались без особых приключений и вытащили весь свой огромный багаж к железнодорожной платформе. По ходу полëта в огромном рюкзаке у Баймухамедова порвался и протëк огромный пакет с корейской морковкой, и в багажном отсеке авиалайнера появился весьма специфичный душок. Но прилетев, мы не рискнули открывать этот рюкзак, ибо там всë было упаковано так плотно, что обратно собрать в него всë, что было туда запихано, нам бы вряд ли удалось.

Я встал в огромную очередь к железнодорожной кассе, Андрюха пошëл смотреть расписание электричек, а Ержик не спеша побрëл вдоль длинного ряда «комков», понаставленных вокруг перрона. Киоски ломились от всякого товара и, когда Баймухамедов вернулся с «экскурсии», Ларин спросил у него, что почëм. «Финский спирт по шестьсот рублей!!!» – Ержика всë остальное просто не интересовало, а мы чуть не померли со смеху.

Ещë через час мы доехали до Павелецкого вокзала и спустились в метро. На «Курской-кольцевой» Ержик должен был передать кому-то посылочку, мы встали в том конце вестибюля, где нет эскалаторов, и принялись ждать. Голубые экспрессы примерно равными порциями уносили перед собой в тоннель запашок нашей морковки, и минут через десять он стал возвращаться обратно со встречными поездами. Посылку у нас забрали, и я попрощался со своими орлами: им нужно было ехать со «Щëлковского» автовокзала в Черноголовку, а я уезжал с Курского вокзала в Подольск.

В подвальном этаже вокзала я купил себе билетик и выскочил через тоннельчик на улицу. У перрона стояла какая-то электричка, которая вот-вот должна была отправиться. В окошках над еë кабиной было написано «Львовская». Мне на глаза очень вовремя попалась схема зон пригородного сообщения, я успел увидеть, что эта станция дальше, чем Подольск. Едва заскочил в тамбур первого же попавшегося вагона, как двери за мной захлопнулись.

Бесконечные заборы, тянувшиеся вдоль железнодорожного полотна, всеми цветами масляных и нитрокрасок проклинали коммунистов и ГКЧП. Плиты этих заборов поведали также о том, что Виктор Цой жив, «Спартак» – чемпион, а на свете, оказывается, существуют «Пинк Флойд», «AC/DC», «Пет Шоп Бойз» и много кто ещë, исключая, разве что Спивакова, Зыкину и «Песняров». Но самая огромная и шикарная надпись тянулась вдоль забора, огораживавшего железнодорожный полигон в Щербинке: «ЕЛЬЦЕР НАШ КУТУСОВ!»

В Подольске я нашëл семиэтажную городскую гостиницу, заселился, и оказался на всëм своëм этаже, наверное, единственным русским – остальной народ был откуда-то сплошь со знойного юга…

Побегав два дня по местному цементному заводу, я поехал во Владимир. Там я должен был попасть на завод керамических изделий и химический комбинат. Первая же попавшаяся электричка привезла меня на Курский, где я довольно долго ждал пригородного поезда на Владимир. Он даже оказался скоростным: первую остановку после своего отправления сделал только через полтора часа, в Павловом Посаде. Потом остановки пошли чаще, а после знаменитых ерофеевских Петушков электричка стала останавливаться абсолютно везде. Народу в вагоне было очень много, и от Петушков люди уже ехали, стоя в проходе.

Постепенно стемнело, в мутном от грязи окошке уже вообще не было ничего видно, но на шапках входящих в вагон людей стал заметен снежок. Когда мы подъехали к конечной, снег валил уже с такой силой, что невозможно было разглядеть номера подходивших к вокзалу троллейбусов.

Заводские забронировали мне номер в гостинице профсоюзных курсов, находившейся на самом краю города. Следуя их указаниям, я сел в 14-й троллейбус и проехал на нëм почти через весь город. Выйдя на конечной, я оказался в абсолютном одиночестве. Восьмой час вечера, куда идти дальше, я не знал, и очень долго ждал, пока где-то через полчаса на остановке не появилась семья – муж с женой и двумя детишками, которые и объяснили мне, где находится эта гостиница.

На самом отшибе, метрах в трëхстах от остановки, сквозь толщу летящего снега тускло просвечивалось одинокое многоэтажное здание – окошки горели лишь на трëх этажах из девяти. Добредя по сугробам до него, я зашëл в вестибюль: дежурная администраторша посмотрела на меня как-то уж очень странно и спросила: «А что, снег идëт?» Я посмотрел на себя в зеркало – вся моя левая «подветренная» сторона превратилась в сплошную сосульку…

Гостиница «Владимирских зональных профсоюзных курсов» была просто шикарной: зеркала, ковры, всë блестело и сверкало, очень дешëвая и очень вкусная собственная столовая, кинозал с видеосалоном и всего-то три десятка жильцов. В соседнем номере первую ночь жили два мужика из Киева, но к выходным они уехали, и я остался совершенно один на весь свой третий этаж. Номер стоил 32 рубля в сутки (в Подольске – 30).

Два дня я бегал по заводам, подписывая договора, а в субботу и воскресенье сам себе устроил экскурсии по городу, рассматривая церкви ХI-ХIII веков. В понедельник утром я приехал на вокзал и купил билет на ближайший поезд до Москвы, который шëл из Горького и назывался «Буревестник». В этом составе было два десятка «межобластных» сидячих вагонов и два ресторана. Весь восьмой вагон во Владимире вышел, а нам дали в него билеты с номерами мест. Моë место оказалось «задом наперëд» – я жутко ненавидел езду в таком положении, но проводница велела садиться строго по номерам. Машинист огромного чешского электровоза, как бы извиняясь за получасовое опоздание, от всей своей души нажал на газ, и мы понеслись к Москве со скоростью за сотню.

Остановившись на пару минут в Орехово-Зуево, поезд пришëл на Ярославский минута в минуту. Сразу с поезда я приехал в Хохловский переулок и немедленно попал в очень тëплую компанию: кроме Гоши Гурова, Мишки Крылова и какого-то блудного попугайчика Шурика (Шурки, Шурочки – как он сам себя называл), который прямо посреди лютой зимы просто залетел с улицы в Гошину форточку и остался у него жить, сидели две барышни из Ленинграда и Санëк Леонов. Всей этой компанией, исключая, разве что попугайчика, мы бродили до поздней ночи по городу, пока не посадили девушек на поезд, уходивший в Ленинград на полпервого ночи. Потом купили билет и Леонову, который рано утром уезжал обратно в своë Скуратово.

На следующее утро я посадил Сашку на поезд на Курском вокзале, а сам тут же поехал снова в Подольск. Когда я уже возвращался оттуда, мне вдруг попалась какая-то редкостная электричка, которая называлась «ЭР22». В самой середине еë вагонов было ещë по целому тамбуру с дверями наружу. Гораздо позже я узнал такую электричку в фильме «Забытая мелодия для флейты», когда господин Гафт запел: «Перестройку начали с рассветом…»

К вечеру следующего дня Гоша и Крылов написали письма на Родину, собрали нехитрые посылочки, я упаковал их в свой багаж, и Гуров проводил меня до остановки 39-го трамвая. Я долго шëл потом с него через какой-то длиннющий подземный переход к Павелецкому вокзалу, а прямо посреди перехода расположился оркестр из пяти музыкантов, довольно пожилых мужиков, ну настолько душевно игравших «Кружится, кружится старый вальсок…», что я сорвал «стоп-кран» и дослушал эту музыку до конца.

На свою электричку я всë равно успел и, забравшись в самый первый вагон, вдруг обнаружил, что стекла в одном из окон нет совсем. На улице было что-то около нуля, я уселся прямо к этому окну, крепко обмотался шарфом, надвинул поглубже шапку, и стал смотреть «видеоклип» под названием «Вечерняя Москва».

Перед самым аэропортом наша электричка надолго прилипла к платформе «Авиационного» разъезда, ожидая встречную. Но к началу регистрации успел – те полчаса запаса по времени, которые я всегда старался иметь, на сей раз мне и пригодились.

За те две или три недели, что прошли с того момента, как мы вылетали из Новосибирска, Ельцин успел подписать с Назарбаевым какое-то крутое межгосударственное соглашение – таможню для тех пассажиров, что вылетали в Казахстан, устраивать перестали! Да что там таможня – домодедовский досмотр даже не стал смотреть паспорт – я это, или не я!

Весь полëт я читал книжку: в окошке за всю дорогу так и не показалось ни одного огонëчка…

63. «ПУМА»

После майских праздников 1992 года, когда ту печку, которую при нас с госпожой Филимоновой в апреле благополучно выложили, теперь должны были, наконец, зажечь, я снова приехал на Красноярский Алюминиевый Завод, но на сей раз один.

Красноярск утонул в цветущих деревьях и кустах – особый аромат издавала черëмуха. В заводской гостинице «КрАЗа», на улице Тельмана, 44, столик для дежурных перенесли с восьмого этажа на седьмой. «Яхонта» ещë рядом не существовало – это пока что была обычная «малосемейка». На «вахте» с утра оказались те же самые барышни Надя и Инна, с которыми мы встречали в гостинице 1-е мая – очередной самолëт в Алма-Ату улетал только 1-го вечером, на всю гостиницу тогда остались двое нас с Надюхой, и две дежурных горничных, и мы славно повеселились.

Улетая из Алма-Аты, я специально набрал с собою в Красноярск самых свеженьких даров южных огородов: огурчиков, редисочки, зелëного лука, а также пару бутылок чимкентского вина «Капланбек» и бутылку водки с надписью «Госагропром КазССР». Всë дело в том, что дежурные по гостинице Надя и сменявшая еë утром в день моего приезда Татьяна, были родом тоже из Казахстана, Восточно-Казахстанской области: Надюша – из Зыряновска, а Танюша – из самого Усть-Каменогорска в районе 45-й аптеки. Я подарил им по комплекту «фруктов», а часть оставил на вечер, чтобы устроить барышням «праздничный» ужин.

До трëх часов дня я бегал по заводу, потом вернулся обратно в гостиницу и сидел у «вахты», беседуя с Татьяной. В этот момент появился крутейший мужик-казах, тоже с Алма-Аты, который прилетел туда дня за три до меня. Узнав, что мы с Танюшей его земляки, он величаво снизошëл до беседы с такими жалкими плебеями, какими мы ему казались. Мужик начал хвастаться, что приезжает покупать алюминий, и за раз привозит в своëм чемодане на завод столько наличных, что их хватает на месячную зарплату для всего огромного «КрАЗа»! Хвастался он перед нами где-то с полчасика, а потом они с напарником куда-то уехали.

Вечером, когда заведующая гостиницей Татьяна Ивановна, крайне суровая в общении со своими подчинëнными, ушла с работы домой, снова прибежали Надюша и Инна. Я притащил треть оставшихся овощей, и барышни махом соорудили весенний салатик. Когда мы все собрались в служебной столовой, я открыл чимкентское вино и стал разливать его по бокалам. В этот самый момент мимо «служебки» проходил тот самый крутейший казах, что-то хотел спросить у дежурных, но, увидев наш дастархан, сильно удивился. Я ему тут же сказал: «Заходи, дорогой, угощайся – на столе всë из Алма-Аты!» – и налил ему бокал «Капланбека».

Мужик вытаращил глаза от удивления, посидел с нами немного, потом вызвал себе такси, на котором за час съездил в какой-то самый крутой ресторан Красноярска, привезя оттуда по бутылке заграничного вина и коньяка, а также всяких бананов и прочих фруктов. За такой «мужчинский» ход я даже простил этому орлу всë его высокомерие…

А всему алюминиевому заводу тем временем раздавали «под зарплату» коробки с иностранными кроссовками «PUMA dominator» стоимостью в 1061 советский рубль за коробку (стоимость авиабилета Красноярск-Алма-Ата в те дни). Пока разжигали мою печь, я ходил и облизывался – коробки с кроссовками выдавали в магазине под запись в кассовой книге по спискам всесильного профкома. С кем только не пытался договориться, чтобы купить себе эти кроссовки – бесполезно. Ну что ж, подписал свои акты и собрался лететь домой.

В Алма-Ату тем же рейсом вылетал и вызвавший меня в эту командировку господин Кондрашов – у него в Алма-Ате жили родственники, а его заместитель Васильич был родом из талдыкурганских Текелей, и вместе с нами отправлял туда к бабушке своего младшего сына. В день отлëта он с сыном заехал на своей машине сначала в гостиницу за мной, потом мы забрали Фëдорыча и покатили по ночному городу в аэропорт. Июнь – до конца не темнело, и по северной части неба на всю ночь оставалась светлая полоска.

Приехали в «Емельяново», и нам тут же объявили, что керосина в порту нет вообще, и все рейсы за сегодня тупо переносятся на такое же время на завтра. Меня вернули в гостиницу, обратно в свой же номер, который эти подруги и не думали до утра убирать, и я тут же завалился спать…

А утром на «вахте» уже сидела Надюша, светившаяся самой счастливой из всех своих улыбок, и честно призналась, что специально наколдовала мне задержку рейса. День подошëл к обеду, я от скуки поехал на завод, сходил там вместе с Фëдорычем и Васильичем на обед, заодно мы договорились, как снова поедем сегодня в аэропорт. Сел в какой-то троллейбус, приехал обратно на Тельмана, и только зашëл в номер, как снизу прибежала запыхавшаяся Наденька и сказала, что меня зовут к телефону.

Не понимая, кто бы мог меня искать, спустился и взял трубку – Иванько велел срочно приехать за теми самыми кроссовками!!! Сломя голову, я принëсся к заводу на такси. Васильич объяснил мне, что после глобальной раздачи осталось ещë много коробок с этой обувью и профком велел допродать их за наличные.

Я прискакал в магазин, находившийся внутри «КрАЗа» с запиской от профкома отдела главного механика и, наконец-то, смог купить заветную ярко-зелëную коробку.

Вечная слава Аэрофлоту!!!

Так же, как и вчера, ближе к полуночи Васильич снова заехал за мной в гостиницу. Я успел напялить на себя эти кроссовки – на тот случай, что если досмотр начнëт докапываться – они уже б/у. Попрощался с Надюшей и мы поехали за Кондрашовым. Наш самолëт на сей раз всë-таки полетел, досмотр мы прошли без всяких проблем, и в первый раз встретили рассвет этого 3 июня, стоя у трапа самолëта.

«Ту-154» оказался загруженным на все сто. Наши места были очень далеко друг от друга – ряда через три или четыре. Едва лайнер набрал первые две-три тысячи метров высоты, как в глаза ударило яркое солнце. Путь наш лежал почти строго на юг – через полчаса солнышко исчезло обратно за северо-восточный горизонт, а в Алма-Ате мы сели в кромешной темноте! И рассвет того же дня я встретил во второй раз, уже в автобусе по дороге из аэропорта, через два с половиной часа после первого раза, а поясная разница во времени составляла всего-то один час!

А кроссовки ждал печальный конец – я одевал их не часто, и уже следующим летом, когда мне вдруг пришлось пройтись в них под дождëм по насыпи трамвайного пути теперь уже не существующего десятого трамвайного маршрута от Аксайских микрорайонов до Калкаманской больницы, подошва одного из них оторвалась почти по всему заднику…

64. ДЕЛЬФИН

Устькаменогорский свинцово-цинковый комбинат, который так и остался должен нам какую-то сумму за ремонт купеляционной печи по переплавке золота, к лету припух окончательно – наш институт никак не мог дождаться оттуда отгрузки цинковых белил. Лаборатория по выпуску экспериментальной керамики встала и всех снабженцев вздрючили. А я собрался на титано-магниевый комбинат, но тут мне ещë подвесили эти самые разборки с «УК СЦК». Куда денешься с подводной лодки – взял все документы по поставке белил и полетел…

По дороге в Усть-Каменогорск я впервые влез в «Як-42», который до этого видел только на картинках – как говорилось в том анекдоте про ëжика-наркомана: «Так вот какой ты, северный олень!» Кресла самолëта были объединены в диваны по три, спинки не откидывались, а иллюминаторы оказались от «Як-40» и были явно маловаты для такого авиалайнера. Салон был рассчитан на 120 мест, но нас там насобиралось едва ли на треть…

При посадке в Усть-Каменогорске нам объявили, что на улице плюс тридцать. Когда спустились по трапу, чуть не задохнулись: в воздухе стоял такой запах сернистого газа, как будто у тебя прямо перед носом одновременно зажгли несколько сотен спичек. Небо прямо на глазах затягивалось тучами и, когда я ехал из аэропорта на автобусе, вдруг пошëл сильнейший ливень – я так понял, что первые несколько секунд с неба лилась чистейшая сернистая кислота! Дождик за полчаса кончился и стало намного легче: запах исчез и заметно запрохладнело. Но зато назавтра листочки на всех деревьях покрылись белыми пятнами и стали сворачиваться в трубочки…

Первый день своей командировки я провëл на титано-магниевом. А в пятницу, скрепя сердце, пошëл разбираться со свинцово-цинковым. Мне выписали пропуск, и я долго шëл пешком в самый край территории этого комбината, где стоял цех по выпуску этих самых белил, который теперь назывался «Акционерное общество «Звезда».

В приëмной сидел какой-то мужик, который и разбираться с моими бумагами не стал: «Никого из начальства нет, я ничего не знаю и, мол типа того, что гуляй ты, Вася, куда подальше…» Я вспомнил, как Денисовна мне сказала: «В бумагах всë в порядке, поэтому, если что, можешь идти хоть к самому Куленову». Ничего себе – кто такой Ахат Салимхатович, генеральный директор всего «СЦК», звезда первой величины в республиканском масштабе, и кто такой я?

Но, вернувшись обратно на проходную, я увидел у местных телефонов висевший на стене справочник по заводу. Первым же номером стояло: «Генеральный директор, 10-00». На дурнячка набрал этот номер, и мне вдруг ответил сам Куленов! Я быстро объяснил, кто я и зачем.

– Зайди!

Я взлетел на второй этаж заводоуправления и лихо проскочил через приëмную мимо секретарши, которая попыталась ринуться мне наперерез, но не успела. Ахат Салимхатович сидел в кабинете один и, мельком посмотрев мои накладные, сказал: «Что, сами разобраться не можете?» Я вежливо извинился, и сказал, что меня там уже послали. Куленов сначала позвонил в эту «Звезду», а потом сказал мне: «Сядешь на улице в мою машину – тебя туда довезут, я сейчас предупрежу…»

Глобальный мужик!!!

Тëмно-синяя «Вольво» имела такой же номер, как и телефон Куленова, «10-00»! Эта экскурсия по заводу оказалась круче, чем год назад на электрокаре. Мужик, сидевший в «Звезде», конечно же увидел в окошко, на чëм я вернулся! С каким-то перекошенным зелëным лицом он плаксиво завизжал: «А что, к Генеральному обязательно было ходить?!!» В мгновение ока он взял мои бумаги и поставил везде, где надо, свои подписи и печати…

Наступали выходные. Мой дядька, заслуженный тренер Казахстана по хоккею Юрий Павлович Тархов, сидел опять с командой своих пацанов в том же самом спортивном лагере на Сибинских озëрах, в котором я был последний раз 13 лет назад. Надо же было снова попасть в такое великолепное место и я, возвращаясь в пятницу с «СЦК», заранее взял себе билет на автобус, шедший в субботу утром до Никитинки и Алгабаса.

Утром на автовокзале было полно народу. Отправлялось сразу несколько рейсов, но наш автобус стоял на самой дальней стоянке, а его водитель сладенько спал. Его разбудила контролëрша, которая уже вышла отправить этот маршрут. Шофëр сбегал отметить путевой лист, потом открыл свой «Икарус», и мы сели. Объезжая по кругу здание автовокзала, мужик вдруг прислушался к странному звуку от передних колëс, остановился, полазил под автобусом, и сказал, что мы дальше никуда не поедем – спустила резиновая подушка рессоры одного из передних колëс.

Прихрамывая на это колесо, «Икарус» уехал обратно в автопарк, а мы блукали по автовокзалу ещë час. На замену пришëл такой же красный «Икарус», и тогда-то мы уже, наконец, поехали. Контингент пассажиров состоял в основном из дачников и «картошников», которые выходили из автобуса почти везде, и к никитинской автостанции нас осталось в нëм человек десять.

Водитель притопил по главной улице Никитинки километров под 70, и на каком-то перекрëстке наперерез нашему автобусу вдруг вылетел «ГАЗ-52» с кузовом, полным сена. Глаза водителя и пассажира грузовика, летевшего примерно с той же скоростью, что и мы, стали квадратными. Пацанам было где-то лет по 20! Самосвал врезался бы в правый бок «Икаруса», но наш водитель рванул руль влево, перелетел со всего размаху через арык, проскочил по откосу обочины и каким-то чудом влез в узенький промежуток между чьим-то забором, стойкой с почтовыми ящиками, лавочкой у калитки, и столбом электроосвещения. Вылетев оттуда обратно на дорогу, мы остановились.

Водитель «Газона» тоже крутанул баранку влево, копна сена чуть не опрокинула набок их машину, которая своим передним бампером зацепила край заднего бампера автобуса и отогнула его, а сама врезалась в столб. Вышли, посмотрели на всë это, наш водила пнул по автобусному бамперу, почти вернув его обратно на прежнее место, записал номер этого грузовика, раскурил очередную папиросу, и с самым невозмутимым видом поехал дальше.

Настоящий гладиатор…

В Алгабасе, куда он завернул из Никитинки, была вторая конечная остановка этого рейса – оттуда он возвращался в Усть-Каменогорск, не заезжая больше в Никитинку. Я и ещë человек шесть вышли, примерно столько же зашло, и «Икарус», лихо развернувшись, уехал обратно.

Сибинские озëра начинались сразу за посëлком, их было пять, но сам спортлагерь был на втором по счëту озере, и туда ещë нужно было идти несколько километров пешком. Группа туристов перешла вброд речку сразу в Алгабасе, и двинула в сторону самого первого озера, а я пошëл прямо по главной улице посëлка. Местное население собиралось отмечать какой-то праздник – нарядно одетые люди стояли небольшими группками почти на каждом перекрëстке и о чëм-то беседовали, а моë путешествие по Алгабасу сопровождалось непрерывным лаем, визгом и завыванием многочисленных дворовых и подзаборных собак, собачек и собачищ.

Выйдя за околицу, я прошëл по мостику над небольшой речушкой, и потопал по асфальтовой дороге к дальним озëрам. Мимо меня иногда проезжали в разные стороны легковые машины. Я никому не голосовал и тем более удивился, когда ярко-красный «ВАЗ-2105» с тремя мужиками в салоне, проехав мимо меня, метров через пятьдесят вдруг остановился. Оттуда вышли двое из них и, прислонившись к багажнику, стали смотреть в мою сторону. Я уже подумал, что сейчас начнутся разборки типа: «Кто ты такой и чего тут лазишь?!!», но в это время из-за поворота навстречу вылетел «Жигуль-шестëрка» сиреневого цвета и остановился прямо возле меня. За рулëм оказалась девчонка совершенно неземной красоты, которой было лет восемнадцать. Барышня сидела за рулëм в таком тонюсеньком бикини, что, в принципе, могла бы его и не надевать. Опустив стекло пассажирской двери, она спросила:

– Ты с устинского автобуса?

– Да.

– Сколько вас вышло в Алгабасе?

– Пять или шесть.

– А где идут остальные?

– Перешли речку вброд в самом посëлке и направились к первому озеру.

– Хлебный магазин открылся?

– Я вообще не знаю, где там магазин…

Барышня вдала по газам так, что бедная еë машина на какой-то момент повисла передними колëсами в воздухе, и с жутким визгом покрышек умчалась. Обернулся на дорогу – «пятëрка» с тремя казахами тоже исчезла, и я спокойно пошëл дальше…

Через какой-то час я добрался до спортлагеря на втором Сибинском озере. На скале, расположенной на противоположном берегу озера, так же, как и много лет назад, виднелся огромный чëрно-белый рисунок выпрыгивающего из воды дельфина. За столько лет картинка, конечно же, изрядно поблëкла, но всë равно напомнила два весëлых лета 1977 и 1978 годов, проведëнных в этом лагере…

Особенно, конечно, мне запомнились с тех лет две истории, которые были непосредственно связаны с рыбалкой. Первая была о том, как я поймал щуку на пивную бутылку! Мы с Гошей, сыном одной из поваров спортлагеря, болтались на дежурной «спасательной» лодке посреди озера, а мой дядя Юра гонял вокруг нас свою хоккейную команду: пацаны сидели по двое на дюралевых катамаранах и, гребя тяжеленными вëслами из обычного дерева, давали круги на скорость.

Мне было проще: моя лодка называлась «Пелла», она была из стеклопластика с пенопластом, и вëсла были цивильные: лëгонькие и с пластмассовыми лопастями на концах. Крутясь по озеру, я вдруг заметил плававшую невдалеке пивную бутылку, и подгрëб к ней. Это оказалась забытая кем-то рыболовная снасть: горлышко сосуда было запечатано пробкой, из которой торчала метровой длины леска с грузилом и «тройным» рыболовным крючком. Крючок, разумеется, был пуст, но мы с Гошей решили забрать бутылку с собой, а на берегу попытаться что-нибудь на неë поймать.

Приплыв обратно к домикам и привязав лодку, я прошëлся вдоль берега и подобрал возле рыбаков, всегда сидевших там гурьбой, небольшого дохлого чебачка, насадил его на крючок и отплыл с этой бутылкой метров за пятнадцать или двадцать от берега, где и оставил еë плавать. Идя где-то через час из столовой, я вдруг заметил, что моей бутылочки-то на старом месте нет! Приглядевшись, я увидел еë поблëскивавшей на солнце довольно далеко и, схватив первый попавшийся катамаран, понëсся за своей «снастью». На дохлого чебака поймался небольшой, чуть меньше метра, щурëнок, который и тащил за собой бутылочку к середине озера. Я выдернул его из воды и вернулся к берегу.

Глаза моего дядьки и его друзей-тренеров надо было видеть! Поймать летом щуку никому из них ни разу не удавалось – ловить щук они специально приезжали зимой, когда бурили во льду лунки и опускали туда на лесках какие-то пружинные захваты, типа мышеловок, с насаженными на них кусками свежего мяса. Щука глотала мясо, еë морда защемлялась этой «прищепкой» и рыбу вытаскивали на лëд.

Я стал героем дня! «Счастливую» бутылочку у меня, конечно же, немедленно отобрали, да ещë сами наделали пару десятков таких же, пустили их по озеру, но никто больше щуку так и не поймал!

Дуракам счастье…

Рыболов из меня был всë равно никакой, и поэтому я чаще всего оставался зрителем этих забав. Так и случилось ещë дня через три-четыре, когда я просто болтался рядом с тренерами и прочей обслугой спортлагеря, наблюдая, как мужики ловили сазанов. Для этого у них существовала целая система: на приманку готовился замес, состоявший из хлебного мякиша, размоченного печенья, льняного семени, специально покупавшегося в аптеке, растительного масла и ваты – чтобы всë это хозяйство на крючке не размокало.

Мужики расположились в тот день на настиле огромной деревянной «финской» бани, устроенной так, чтобы из парилки нырнуть сразу в озеро. Баня давно не работала – сгорели «ТЭНы» и еë никто почему-то не чинил, но зато там теперь торчали рыболовы. На настиле был вбит целый ряд гвоздей, за который было зацеплено два или три десятка разномастных спиннингов – один другого круче! – а мужики сидели рядом в ожидании, когда «затрещит», и играли в картишки.

«ДР-Р-Р-Р!!!» Сработало у моего дядьки Юры, и он стал тащить из воды здорового сазана. Сазанина попался настолько огромный, что покуда завхоз Димон догадался слететь с сачком в воду, этот «кит» оборвал два крючка вместе с грузилом и ушëл. Испорченный спиннинг, на конце лески которого остался единственный из трëх поводков с крючком, мужики отложили до вечера в сторону и занялись другими делами.

А левее настила бани из густых зарослей камыша доносилось кряканье уток. Пару раз они даже высовывали свои клювы из-за стеблей, но увидев нас, тут же прятались обратно. Кругом во множестве валялись хлебные корки, оставшиеся от очередного приготовления «замеса», и тут – что уж меня вдруг осенило – я взял дядькин «раненый» спиннинг, насадил на оставшийся крючок хлебных корок, плюхнулся в воду, «завëз» крючок до самых камышей, и закинул его внутрь зарослей. Спиннинг я укрепил с краю за гвоздик, настроил «трещотку», и тоже пошëл перекинуться в дурачка.

Прошла пара часов, солнышко было уже совсем низко, как вдруг: «ДР-Р-Р-Р!!!» Вся толпа выскочила на настил, и вдруг оказалось, что трещит этот мой крайний спиннинг! Димон быстрее меня схватился за удочку, красиво подсëк, и вскоре вытащил из камышей… утку! Глупая птица съела все мои корки, и крючок торчал из неë наружу снизу на середине шеи. Когда я пошëл обратно к тренерским домикам со спиннингом и уткой в руках, меня сопровождал почëтный эскорт из всех рыболовов! Спортлагерь, зная мою фамилию – Уткин – просто обхохотался, а дичь я сдал поварихам в столовой, чтобы нам с дядькой еë к вечеру приготовили…

А сейчас…

Дядя Юра был занят тем, что тренировал трëх своих вратарей, а я до обеда прошëлся по тропинке, вилявшей в густых кустах вдоль берега, до нависшей над водой на огромной высоте скалы, которая называлась «Козырëк». Тропинка, как и тогда, не пустовала: пронеслась стайка пацанят с удочками, малюсенькая девчоночка собирала букетик цветов, на дощатом помосте, оставшемся от бывшей финской бани, сладенько растянулись на солнышке две импозантных барышни в тонюсеньких плавочках, попались даже два заблудших туриста с огромными «горными» рюкзаками, которых в былые времена на территорию спортивного лагеря не пускали. Отличие состояло в том, что по озеру теперь не плавало ни единой лодки или катамарана, которых в былые времена этот лагерь имел не один десяток…

Дядька Юра устроил мне обед, а сам уехал за своим другом, тоже тренером, рыбачившим где-то далеко оттуда. Вернулись они уже в кромешной тьме, когда я успел и искупаться и позагорать. Мужики привезли полный багажник всякой рыбы и боялись, что она начнëт портиться. Утром следующего дня, не дожидаясь, пока придут автобусы за их спортсменами, у которых кончилась очередная смена, мы поехали обратно в Усть-Каменогорск. Машинка у моего дядьки бежала бодро и мы быстро приехали в город…

А ещë через день я улетал обратно. «Ту-154» вечернего рейса на Алма-Ату опять оказался заполненным едва на треть – во втором салоне самолëта мы сидели вчетвером. Я смотрел в окошко – интересно было смотреть, как разноцветно отражается заходящее солнце в озере Балхаш: в иллюминаторе оно было ярко-белым, а от воды отражалось красно-оранжевым. У самой Алма-Аты в воздухе на разной высоте висели куски дождевых туч, и мы, когда стали снижаться, пару раз попали в полосы дождя. Но в самом аэропорту было ещë сухо – дождик там начался чуть позже…

65. ПОЕЗДКА ЗА ТРОИХ

Когда Сторожев летом 1992 года решил отправить меня в командировку на красноярский химико-металлургический завод, вдруг прибежал один из его лучших друзей, уже имевший какую-то свою фирму, и попросил Викторыча организовать всë так, как будто бы в командировку вместе со мной едут и его люди. Какие проблемы? Дядя Саша велел мне ехать туда и обратно на поезде, брать по три билета и отметить где-нибудь в Красноярске ещë два командировочных удостоверения. Мне дали соответствующую этим расходам сумму денег, и я, потратив один рабочий день в диких очередях железнодорожных касс, взял эти самые три билета и поехал.

На лето запускали маленькие, в 12 вагончиков, поезда, которые ходили из Красноярска по одним дням в Алма-Ату, а по другим – в Бишкек, и мне даже удалось достать билеты на такой поезд из Алма-Аты в купейный вагон. В те времена в первую очередь раскупались не плацкартные билеты, а купейные…

Мой поезд отправлялся утром. У меня оказался самый хвостовой вагон, все верхние багажные отсеки которого были заставлены ящиками с вишней и абрикосами. Я один занял со своими тремя билетами почти целое купе, но отдал два своих «лишних» билета проводнику, с условием, что он отстегнëт мне часть денег с «левых» пассажиров, которые окажутся на «моих» местах.

Мужик, получивший аж два лишних места, был безмерно счастлив, но совершенно искренняя радость его была очень недолгой: где-то через полтора часа, как мы отправились, прямо возле капчагайского автовокзала, в окно купе – как раз на мою полку! – прилетел такой огромный булыжник, что я потом удивился, как он не проломил стенку к соседям!

Впрочем, самым главным оказалось то, что меня-то самого в этот момент в купе не оказалось – покурить пошëл! Но с барышней, устроившейся на другой нижней полке с маленьким ребëнком, случилась такая истерика, что ей уже хотели вызвать на какой-нибудь следующей станции «скорую».

Но она потом всë же успокоилась, ей нашли место в другом купе, а я дальше поехал до самого Красноярска в гордом одиночестве. Окно теперь было вообще без стекла, и ласковый летний ветерок, гулявший по Великой Казахской Степи, стал насвистывать мне в ухо долгие рассказы о своих дальних странствиях…

Вскоре после Капчагая бригадир поезда включил нам радио. На его магнитофоне была одна-единственная кассета, начинавшаяся песней Чумакова:

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку!

Девчонку несмышлëную, девчоночку-кокетку,

Кроху безответную, ласточку рассветную…»

Поезд заполз на сарыозекскую гору, потом скатился по ущелью к Уш-Тобе, где народ со всего поезда кинулся покупать разные фрукты. Когда тянувший нас симпатичный новенький жëлто-розовенький тепловозик марки «ТЭП-70» мазнул жирной чëрной кляксой выхлопа такое же жëлто-розовенькое вечернее небо, и начал оттаскивать наш поезд от фруктового базара на перроне этой станции, все рессоры нашего вагона всхлипнули так жалобно, что мне подумалось – а доедем ли мы вообще хотя бы до Матая…

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

Проводник открыл нараспашку хвостовую дверь в своëм тамбуре, постелил там на пол несколько одеял, и под бесподобный вид двух, убегающих назад на фоне вечернего неба, блестящих ниточек рельс, подтянул к себе в компанию пару молоденьких и очаровательных пассажирок с третьего купе, и накрыл им дастархан со всякими фруктами и арбузами. А что – тоже классная закусь…

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

Песня кончилась где-то перед Матаем, когда уже окончательно стемнело. Проводник выдал мне целых три одеяла, в которые я немедленно завернулся – холодно стало! – и огромную тряпку, чтобы я мог вытирать в купе пыль, которой к вечеру насобиралось там прилично. Остановки пошли совсем редко, я ещë полночи любовался ярчайшими звëздами, повисшими над нашим поездом, и уснул только после Аягуза…

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

Утро началось со знакомой песни. Я выплëвывал в окошко шелуху с уштобинских семечек, а наш поезд докатил тем временем до Семипалатинска. Во время стоянки семья из соседнего купе стала выгуливать на перроне своего спаниеля, а один мужик из одиннадцатого вагона вытащил на свежий воздух огромного сиамского котяру, настолько красивого и вальяжного, что народ со всех четырëх купейных вагонов подтянулся полюбоваться на такое чудо.

Спаниельчик тем временем деловито обрызгал все наши колëса, но этого ему показалось мало, и он на всякий случай решил отметить и колëса одиннадцатого. Спокойно пройти мимо кошек у него, разумеется, не получалось, и тут бедному спаниелю улыбнулась злая звезда: едва он раскрыл пасть, чтобы тявкнуть на какого-то кота, который (наглость какая!) и не пытается никуда от него убегать, как котяра вцепился когтями ему прямо в морду. Над перроном абсолютно одновременно повис истеричный вой спаниельчика и хохот огромной толпы…

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

Дорога пошла совсем скучная и наш проводник вновь организовал глобальное лежбище в хвостовом тамбуре. А в Барнауле к нему вдруг подошëл какой-то железнодорожный начальник: «Так, мне сейчас доложили с поста безопасности, что у вас хвостовая дверь по дороге открыта?» Наш орëл немедленно проскочил внутрь вагона, и вскоре вынес обратно большой пакет с абрикосами. Ревизор, увидев фрукты, сразу же как-то подобрел, и очень по-дружески похлопал проводника по плечу, пожелав ему счастливого пути…

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

В Новосибирск въехали глубокой ночью. А дальше мне пришлось несладко: как раз со стороны моего выбитого окошка стали проноситься встречные поезда, в основном углевозы – утром слой чëрной сажи лежал в моëм купе слоем сантиметра в три. Пока наш паровоз сбавил скоростëнку, споткнувшись об очередных рельсовых ремонтников, я прямо на ходу выхлопал в окошко все три одеяла, вытер всю грязь – тряпку пришлось промывать не один раз – но моя «комнатка» через каких-то полчаса опять засверкала почти первозданной чистотой.

«Не обижай, жених, не обижай девчонку-малолетку…»

В последнем, девятом, купе ехал молоденький парнишка и три таких же девчушки – «челноки» с товаром. Они везли в Красноярск посуду – всякие чашечки и пиалочки с капчагайского фарфорового завода. Увидев, что моë купе – «для курящих», паренëк стал всë чаще и чаще захаживать ко мне, а ближе к Ачинску даже принëс бутылочку водочки – подмигивающего «Распутина» по 0,7.

Когда наш поезд остановился на этой станции, на соседнем пути оказался встречный «Чита-Челябинск». В тамбуре вагона того поезда, вставшего как раз напротив нас, тоже не оказалось стекла. Там грустно так стоял и курил папироску мужичок, которому давно уже пора было бы включить «похмелятор». Увидев, как классно мы сидим, он так тяжело вздохнул, что я ему немедленно сказал: «Мужик, открывай дверь и иди сюда, мы тебе нальëм!» Он минут пять мучился, пытаясь открыть дверь нерабочего тамбура, но так и не успел – наш поезд тронулся…

Седьмой троллейбус вëз меня через весь город на улицу Тельмана. У моих ног стояло пластмассовое ведро с абрикосами, которые подруга моей матери передала для своих родственников. Ведëрко после двух суток дороги стало издавать такой аромат, что народ в салоне смотрел на меня как-то уж очень недобро – купленное в Алма-Ате за 330 рублей, здесь оно стоило уже 800. Я заселился в гостиницу, за ведром приехали через час, а потом я пошëл в душ. Из моей причëски потекла густо-чëрно-зелëная вода, и я подумал, что сейчас забьëтся вся канализация этой девятиэтажки.

Мои знакомые барышни были в отпусках, и я откровенно скучал. За четыре дня отметил все три командировки, и купил себе на обратную дорогу три плацкартных билета – купейных, разумеется, не было. Собрав в дорогу всяких продуктов, я приехал на вокзал. Проводники обрадовались двум «пустым» билетам, но напрасно – вагон всю дорогу шëл полупустым. Но проводники, два родных брата, сразу же взяли меня в свою проводниковскую компанию, и общий дастархан мы всю дорогу накрывали в моëм полукупе, где больше так никто и не сел.

От Красноярска мы отъехали, припИваючи! Старшего брата звали Ташкенбаем, младшего – Эриком. К нашей тëпленькой компании тут же прибились какие-то девчушки, ехавшие до Новосибирска, и нам было очень весело. А за Новосибирском небо покрылось тучами, но сквозь них временами проглядывало солнышко.

Едва отъехали от Черепаново, как одна из этих тучек вдруг резко заслонила собою полнеба, и на наш поезд обрушился совершенно жуткий град и ливень. Огромные, сантиметра в два-три, куски льда тут же забили проëмы между опущенными окнами и корпусом вагона так, что мы не смогли их закрыть. На полу через пару минут уже натекло воды по щиколотку! Вода лилась из вентиляции, со светильников – короче, абсолютно отовсюду. А машинист электровоза сорвал стоп-кран прямо посреди перегона, и стоял так все те десять или пятнадцать минут, пока нас поливало – видимо, опасался за свои лобовые стëкла…

Как только град кончился, он резко сдëрнул состав, и вся вода бурным потоком понеслась в хвост вагона, где стала вытекать через дырочку в полу туалетной кабины. Из своего купе вылез сонный Ташкенбай, взял швабру и, жутко матерясь, протëр все полы. В вагоне сразу же запахло весной. Через какой-то десяток километров, на перроне в Усть-Тальменской, было абсолютно сухо! Какой-то мужик, ждавший электричку, удивился, что наш поезд такой мокрый! Эрик, ещë тот приколист, тут же ему и выдал, что в Черепаново теперь все транзитные поезда обязательно загоняют на мойку! Мужик удивился ещë больше, а мы поехали дальше, умирая от хохота…

Наутро у моих проводников кончились брикетики для растопки титана. Электронагрев тоже не работал, и в Тансыке, пока наш поезд пропускал встречный, мы с Ташкенбаем пошли по насыпи в поисках деревяшек и кусков угля. Но первым делом наткнулись на огромного щитомордника, и на пару хотели его поймать, но не смогли. Зато рядом со змеëй оказался огромный осколок шпалы, и нам стоило немалых усилий затащить его в тамбур. Таке при помощи топора и ножа раздербанил шпалу на лучины, и вскоре все желавшие смогли набрать кипятку.

За всю дорогу от Аягуза до Уш-Тобе нам навстречу попалось всего два поезда: пассажирский 202-й Ташкент-Новосибирск и пригородный Уш-Тобе–Актогай. Новосибирский состав был ещë страшнее, чем наш, и это при том, что этот поезд был не летний и не дополнительный! Он ходил круглый год с той самой поры, когда был построен «Турксиб». Но потом, с 1993 года, новосибирское депо отказалось ездить к узбекам, и этот график забрала себе Алма-Ата, пустив свой 202-й поезд до Новосибирска.

А пока мимо нас проехал состав вагонов непонятного цвета (уже не зелëного!) с мутными стëклами, треть из которых была выбита. В нашем «летнем» поезде вагоны, прямо скажем, тоже не отличались новизной, но были чистыми, зелëненькими и с помытыми окошками.

Шедшая следом за ним актогайская «электричка» представляла собой двухсекционный тепловоз, к которому прицепили один-единственный плацкартный вагончик, который «трамвайщики» забили так, что тамбурные двери уже не закрывались. В былые времена по этой дороге ходило столько грузовых составов, что они с трудом успевали пропускать друг друга на разъездах! После развала СССР их не стало ни одного…

Начало темнеть, когда мы заехали в Коскудук, и Ташкенбай, который здесь родился, стал показывать мне, где у них тут были субботники и пионерские линейки. Взяли несколько бутылок пива, и эта же бабка-торговка долго пыталась уговорить нас купить у неë последнюю бутылку водки за 180 рублей, но мы ответили, что не пьëм. Она сильно расстроилась и, сказав: «Все вы, б…, за свой счëт не пьëте!», побрела по перрону домой. Ещë через полтора часа пути, в Жетыгене, жили родители моих братьев-проводничков, и там на перроне их уже встречала целая делегация. За время короткой стоянки они успели вытащить пустые пластмассовые ящики из-под фруктов и несколько мешков красноярской картошки.

Как-то через полгода, уже зимой, я вдруг встретил Ташкенбая на Алма-Ате-2. Повозив всë лето фрукты и картошку, он сумел-таки купить себе двухкомнатную квартирку в старом доме у ВДНХ и подержанный «Жигуль». И я пожелал ему снова попасть летом на 358-й…

66. ВИДЕОКЛИП

Я снова сидел в конторе и размышлял, куда бы снова поехать. И на сей раз долго думать мне не пришлось: директор института Георгий Иванович Ксандопуло собрался на какой-то очередной международный симпозиум, и ему срочно понадобился «рекламный» видеофильм про то, как идут футеровочные работы с нашим огнеупорным материалом.

Научно-производственный отдел упал на телефоны, и вскоре выяснилось, что в данный момент работы ведутся на Красноярском Алюминиевом заводе. Мне было немедленно приказано отвезти институтского телеоператора Саню Десяткова вместе с его телекамерой «Хитачи», на эту футеровку. Менее получаса понадобилось нашей бюрократии, чтобы – распоряжение директора! – оформить нам эту командировку. Сразу после выходных мы должны были лететь.

Я проснулся в пятом часу утра, когда до начала регистрации на мой рейс оставалось всего 10 минут. Хорошо, что летел всего на двое суток, и не надо было ничего особо собирать. Выскочив из дому, я поймал какой-то «развозной» автобус из 3-го парка, водитель которого довëз меня по Мира от Абая до аэровокзала всего за две с половиной минуты!

Уже начало светать, когда мы с Саней сели в самолëт. Самое обидное то, что я всегда записывал объявляемые по радио фамилии командиров экипажей. На красноярских самолëтах довелось прокатиться много раз, но как потом оказалось, я так ни разу и не попал к легендарному теперь Ездовому Псу Ершову, даже сломавшему один из красноярских самолëтов у нас в Алма-Ате, чтобы хоть раз в жизни почувствовать, как это делается КРАСИВО. На этот раз наши места оказались на самом последнем 33-м ряду, а ближайшее окошко оказалось перед дверью запасного выхода у 32-го ряда. Сидя на самом краешке кресла, в иллюминатор всë же можно было выглядывать, что я сразу и сделал.

Наш авиалайнер к этому времени выехал на полосу, и двигатель заревел у самого уха так, как будто он находился прямо внутри моей бедной головушки. Вдоль ряда иллюминаторов потянулась струйка то ли дыма, то ли пара, которая прямо у моего стекла вдруг строго под прямым углом заворачивала в сторону двигателя, а потом под таким же углом влетала внутрь него. За удивительной картинкой я наблюдал минуту или две, но, как только мы оторвались от полосы, эта струйка исчезла…

Красный емельяновский «Икарус», седьмой троллейбус, гостиница на улице Тельмана – мы оставили свои вещи в номере и, взяв с собой только кейс с видеокамерой, тут же поскакали на завод. Александр Фëдорович оказался на месте и быстро оформил нам разрешение пронести камеру на территорию, чтобы снимать свою футеровку. В цехе нас встретил старый знакомый, мастер-ремонтник Черешнев, и мы тут же начали делать видеоклип.

Санëк залез с «видиком» внутрь печи, а я стал работать осветителем – попросив у работяг хорошую яркую лампочку-переноску на длинном проводе, принялся ему подсвечивать. Десятков полз по печи, глядя только в глазок своей камеры, которую держал на плече, пока не соскользнул одной ногой в корыто с нашим же огнеупорным раствором, оказавшееся рядом с ним! Хорошо, что корытце было не такое огромное, чтобы он ушëл туда с головой!

Спустились под печку, где прямо на полу валялся толстый резиновый шланг, пустили воду и долго отмывали бедолаге Десяткову штанину и кроссовку, после чего продолжили свои съëмки дальше. Только теперь в телезвезду превратили меня: Санëк снял, как я хожу по печке и проверяю толщину кладочных швов. Потом сняли, как крутится соседняя печь, здание заводоуправления, и поехали назад в гостиницу.

Едва собрались поужинать, как вдруг появились Надюша и Инна, которые перед этим очень славненько отметили день рождения последней, и были уже «хорошенькие». Надя, во всëм избытке своих самых тëплых и нежных чувств ко мне, немедленно принялась очень эротично размазывать по моим щекам спелый помидор, а Санëк взялся снимать это всë на свой видик. Нахохотавшись от души, барышни притащили нас в «служебку» седьмого этажа, где накрыли нам дастархан с тремя половинками тортов, принесëнных Инной со своих именин…

На следующий день мы вновь прибежали на завод, заскочили в приëмную главного инженера и первым, кто попался нам на глаза, был Александр Фëдорович Кондрашов. Попытались взять интервью у него, но Фëдорыч лихо увернулся от телекамеры, подставив вместо себя начальника цеха анодной массы. А тому нужно было срочно ехать в аэропорт – встречать каких-то иностранцев. Поэтому он усадил нас в заводской служебный автобус «Ниссан» и прямо по дороге в город наговорил в камеру около пятнадцати минут хвалебного для нашего института текста.

Нас с Саньком высадили в самом центре города, и мы пошли по магазинам. На каком-то перекрëстке Десятков вдруг нарвался на тëтку, торговавшую назаровской сгущëнкой по 35 тогдашних рублей за банку, то есть примерно раза в два дешевле, чем на базаре в Алма-Ате, и Сашка, почти на все деньги, которые у него были, хапнул две коробки этих консервов – что-то около 90 банок!

Десятков умудрился увезти эти коробки в гостиницу на троллейбусе! Я остался в центре города и, зайдя в местный «ЦУМ», купил себе новый кинескопчик к маленькому чëрно-белому телевизорику. Когда я вернулся, Санëк умудрился сходить в хозтовары и уломать продавщицу отдела, закрытого на учëт, продать ему сумку на колëсиках! Саму сумку он снял, а к раме с колëсиками примотал проволокой эти две коробки и был безмерно счастлив.

К ночи поехали в аэропорт. Водитель какого-то нерейсового троллейбуса привëз нас двоих к старому аэропорту, но очередной емельяновский «Икарус» ушëл у нас прямо из-под носа. Дождались следующего. Водитель билетов почему-то не давал, но Десятков уже в аэропорту поплакался ему в жилетку, и тот принëс для него билет из какого-то другого автобуса! А я нашëл себе билетик для отчëта прямо под своим же сиденьем – число срасталось, и я сунул его в карман.

На регистрации к Санькиным коробкам, конечно же, докопались, и он вступил в долгие препирательства с багажными грузчиками, но всë же был вынужден сделать какую-то огромную доплату за неделимый груз. Когда мы стали садиться в самолëт, Десяткова выдернули из толпы пассажиров, и велели самому затаскивать свои коробки в багажный отсек. Сажали на свободные места – я занял два места и, пристроив на коленях драгоценный кейс с телекамерой, раза три отбивался от желающих пролезть на Санькино кресло…

Перед самой Алма-Атой над горами в зыбком свете Луны висел огромный облачный гриб. Из него периодически вылетали молнии, и я сказал Саньке, что у нас в городе льëт. Он мне не поверил, но едва наш самолëт застучал колëсами по бетону, как иллюминаторы покрылись мелкими капельками – шëл противнейший мелкий дождик. Десятков долго ругался на выдаче багажа, но всë-таки смог получить свою сгущëнку, не заплатив там ни копейки, а я в это время мок на остановке автобуса, спрятав под курточкой от дождя его видеокамеру.

Разъехались по домам, а к вечеру я нарисовался дома у Саньки, чтобы первый раз в жизни увидеть, как смотрится на экране телевизора моя собственная физиономия, да ещë и вымазанная в томатном соке! Желание стать телевизионной звездой у меня пропало навсегда! Но кто же тогда знал, что лет через десять придëтся…

67. ОСТАНОВКА В ПУТИ (1)

В одном из вагончиков, стоявших во дворе института, располагалась «производственная база» цементного сектора. Там постоянно колдовали над чем-нибудь Виталька Жиляков и Аркаша Чалый, почти без перерыва крутился Андрюха Ларин, и было весело. «Нардная» эпидемия, которую я плавно перенëс из «Казтехэнерго» в институт, продолжалась уже три или четыре месяца, и стала стихать только тогда, когда эти орлы оставили на всю ночь на электрообогревателе мои огромные пластмассовые нарды, сделанные народными умельцами с экибастузской ГРЭС-1. Доска от тепла погнулась, и к дальнейшему использованию была непригодна.

Но вместо «нардной» тут же началась «преферансная» эпидемия: играли все, кто умудрился хоть на какое-то время свалить с глаз начальства – Ларин, Виталька, Артурчик Неупокоев, ну и я, конечно…

«Полковник был такая сволочь, что пасовал на трëх тузах…» Обычным сентябрьским днëм 1992 года, когда очередная «пуля» была почти расписана, в вагончик вдруг прибежал заместитель директора и стал орать, что нужно срочно лететь в Нижний Тагил – начинается футеровка на местном цементном заводе. «Цементники» принялись выяснять, что к чему, а я прибежал в нашу лабораторию. Следом за мной туда пришëл Алик Перменев и сказал Викторычу, что нижнетагильскую телеграмму замутил лично он, чтобы отправить туда по каким-то «левым» делам Мишку Лазгиева, но большие начальники опять что-то перепутали.

Сторожев стал спасать Алика и взял весь огонь на себя, что обернулось тем, что я, единственный в своëм секторе, кто мог прямо сейчас поехать в командировку, имел к вечеру билет на ночной самолëт до Свердловска, который к тому времени уже успели официально переименовать в Екатеринбург. Викторыч довесил мне к Нижнему Тагилу ещë парочку заводов, и я, едва успев собрать сумку, помчался в аэровокзал…

Едва освещаемое несколькими прожекторами лëтное поле было залито огромными лужами. Аэровокзальский автобус, вздымая фонтаны грязных брызг, пронëсся почти через весь аэропорт и замер у самолëта. Моë место было во втором салоне и, пока нас туда стали запускать, я здорово промок.

«Город древний, город славный…»

Приземлились мы в таком же насквозь промокшем аэропорту, но там дождь уже кончился. Огромными голубыми буквами по верху здания горело «Свердловск». Какие Екатеринбурги?!! Асфальт привокзальной площади был уляпан жидкой грязью на сантиметр, а в самом еë центре оказался кругленький домик автобусных касс. Там же висело и расписание – автобус в Нижний Тагил уходил через час, и я взял билет.

Красный «Икарус» тоже оказался облепленным грязью по самую крышу. Но внутри было тепло. Водитель сам проверил наши билеты, закрыл дверь, тронулся с места, но, не проехав и трëх метров, заглох и остановился. Что-то сломалось, и он минут двадцать бегал с гаечными ключами вокруг автобуса. Чудо венгерской автобусной техники в конце концов всë же завелось, и мы поехали.

Рядом со мной разместилась барышня с маленьким ребëнком, и было тесновато. Грязь на окнах практически не давала ничего рассмотреть, но мне показалось, что наш автобус, пока доехал до города, очень долго крутился по эстакадам каких-то транспортных развязок. Свердловск подмигнул нам жëлтенькими огоньками светофоров на своих перекрëстках, и мы вскоре оказались на трассе.

Через час мучений, когда некуда деть свои затëкшие ноги – на коленях лежит спинка переднего кресла – впереди заблестели огонëчки сонного Невьянска. Одна тëтка взялась там выходить, и потребовала свой чемодан из багажного отсека. Водила, матерясь, разбудил добрую половину автобуса, чтобы люди убедились в том, что эта мадам забирает именно свой багаж. Ещë через час, в узенькой полоске чуть посветлевшего горизонта впереди, вдруг возник огромный город, укутанный ярко-оранжевым заревом металлургических комбинатов. Покрутившись немного по улицам, «Икарус» подъехал к местному автовокзалу.

Только что начали ходить трамваи, и я стал узнавать, как же мне доехать до гостиницы «Металлург». Мне попался мужичок, который объяснил так: «Прямого маршрута нет, но как подойдëт «девятка» – внимательно слушай объявления в салоне: если скажет, что едет на «Тагилстрой», садись и езжай до самой гостиницы без пересадок!» Бродя по остановке напротив железнодорожного вокзала, я стал чутко ловить все звуки, доносившиеся именно из 9-х трамваев. На третьем по счëту из них мне и вправду повезло – вагоновожатая начала бубнить в хриплый микрофон: «Еду на «Тагилстрой», на «Тагилстрой…» – и бегом залетел в этот вагон.

Вся улица у гостиницы оказалась затопленной водой по щиколотку. Посреди этой лужи возвышалось трëхэтажное здание с помпезными колоннами у входа в духе социалистического реализма. Прямо с подножки трамвая я, крепко зажмурившись, плюхнулся в грязную воду, доплыл короткими саженками до самого крыльца и бросил якорь. Меня быстро оформили и дали небольшую «двухместку», добравшись до которой, я немедленно упал в постель…

Часам к двенадцати дня я всë же нашëл в себе силы встать и поехать по заводам. Все дела решились гораздо быстрее, чем я себе это предполагал, и утром следующего дня можно было ехать дальше.

Скоростная электричка до Свердловска уходила в 6.45, но до неë же надо было как-то доехать! Трамвай по своим разбитым рельсам довëз меня до какой-то развилки, с которой до железнодорожного вокзала нужно было ехать ещë одну или две остановки. Но трамваев в сторону вокзала в столь ранний час не оказалось, и я попëр пешком. Успел прибежать туда минут за пять до отправления этого электропоезда, найти кассу и взять билетик.

Место у самого чистого окошка мне подвернулось в первом вагоне. Едва я устроился, как электропоезд судорожно дëрнулся и поехал. В такую древнюю электричку – «ЭР1» – я ещë ни разу не попадал. Впрочем, по Свердловской железной дороге ползал такой хлам, что я, когда чуть позже увидел живьëм электровоз «ВЛ22», уже ничему больше не удивлялся. В Невьянске почти весь народ из нашего вагона вышел, но в Верх-Нейвинске людей снова набилось столько, что ходить по проходу стало невозможно, а рессоры старенькой электрички дошли до последнего своего упора, и вагон с глухими ударами подпрыгивал на каждом стыке…

Едва не заблудившись в крайне бестолковых и запутанных переходах внутри здания свердловского вокзала, я нашëл пригородную кассу и буфет. До моей следующей электрички оставалось ещë много времени, и я жевал какой-то пирожок, глядя, как все женщины, оказавшиеся в этот момент здесь, быстренько ссосались к телевизору, работавшему у буфетчицы, чтобы посмотреть очередную серию фильма про Марианну.

Электропоезд до Каменска-Уральского оказался таким же древним, как и нижнетагильский скорый. В одном из окошек не оказалось стекла, и я уселся прямо там – обозревать солнечные и сочные осенние зелëно-жëлтые окрестности. В компанию мне попался мужичок, работавший механиком на секции вагонов-рефрижераторов, и всю дорогу рассказывал разные смешные истории.

От вокзала Каменска-Уральского я хотел доехать до алюминиевого завода, но мост через местную речку, которая называлась Исеть, оказался разобран. Автобусы доходили только до «вокзального» края берега. Весь народ там выходил и, виляя между электросварщиками и монтажниками, работавшими на этом мосту, спотыкаясь о торчащие на каждом шагу арматурины, переходил на другой берег, где была сделана временная конечная остановка для троллейбусов. А машины уходили куда-то влево и вниз, где виднелась наведëнная через речку военная понтонная переправа, у спуска к которой стоял огромный плакат: «Проезд частных автомашин с 7.00 до 19.00 запрещëн». Рядом с этим плакатом скучал унылый «ГАИшник» с мотоциклом.

Я доехал, наконец, до завода. Отметил командировочное, и мне дали направление в служебную гостиницу.

Проехав две или три остановки обратно до площади на троллейбусе, и полчаса поблукав по каким-то задворкам, я нашëл этот самый Больничный переулок и пятиэтажную общагу алюминиевого завода, половину первого этажа которой занимала служебная гостиница.

Номера были двухместные. Тот, в который меня заселили, оказался завален грушами, банками с пивом и прочей дребеденью, а за столом сидели и квасили полуголые парень с девицей, оба чуть помладше меня и очень спортивно-красивые. Оказалось, что они из Днепропетровска. Паренëк пошëл и договорился с дежурной гостиницы, чтобы переехать в номер к своей подруге. Они перетащили туда все свои банки и коробки, потом угостили меня настоящей украинской горилкой и копчëным салом. Через часок, когда уровень горилки в ëмкости уже подходил к концу, громадяне славной Украйны вдруг устроили мне настоящее стрип-шоу минут на сорок! Они, совершенно не обращая внимания на меня, начали очень эротично обниматься и целоваться, в конце концов разделись почти догола и, едва не потрахавшись прямо на моих глазах, исчезли в свой номер.

Я в «групповухи» в чужом городе не играю…

Два оставшихся дня я жил в этом номере один. Доделав свою работу на Уральском алюминиевом заводе, я собрался переехать во время выходных в Новосибирск, где мне надо было посетить ещë один завод. Вечером пятницы я сдал номер и поехал на вокзал к кемеровскому поезду, который проходил Каменск-Уральский в три часа ночи.

Конец рабочей недели, одиннадцатый час вечера – народ из двух общаг, стоявших друг против друга, был уже изрядно навеселе. Одновременно орало с полсотни магнитофонов, высунутых на подоконники открытых настежь окон. На площадке между общежитиями выясняли отношения человек пять или шесть, а остальной народ расселся вокруг них на лавочках – пить водку и целоваться. Аккуратно обойдя дерущихся, я поднялся по переулку к площади и встал на остановке троллейбуса. Возле неë бродили трое абсолютно «кривых» мужиков, один из которых вдруг наткнулся на меня и заорал: «Ну ты, интеллигент, дай сигарету!» Рядом стояла молодая девка с ребëнком – подумав, что эти трое сейчас начнут меня пинать, она даже закрыла лицо руками. Но я спокойно достал пачку сигарет и угостил мужика.

Его ответная реакция оказалась совершенно неожиданной – этот орëл завопил про меня на всю остановку, что, мол, вот он – настоящий друг, которому даже за такие деньги сигарет не жалко! Я сел в троллейбус – хвалебные вопли в свой адрес мне было слышно почти до следующей остановки – и приехал к разобранному мосту.

На понтонной переправе зыбко колыхалась вереница автомобильных фар, работяги на самом мосту вовсю искрили электросваркой, а на той стороне стояла обычная толпа народа. Рядом урчал один-единственный автобус, да и тот шëл не до вокзала. Я снова стал ждать.

Возле меня стояли парнишка и девчушка какого-то панк-рок-хэви-металлического вида и, когда я закурил, пацанчик попросил сигаретку. Я протянул ему наши «Казахстанские». Он долго разглядывал сигарету и пачку, а потом спросил, откуда я. И вдруг начал тормошить свою сонную подругу, вопя благим матом на всю остановку: «Манька, смотри, к нам даже из Алма-Аты ездят!!!» Не выдержав повторного издевательства над своими нервами, я поймал какого-то частника и добрался, наконец, до вокзала.

Билеты на кемеровский скорый в кассе ещë были, я взял себе билет в купе, и три часа ждал этот поезд, который пришëл с получасовым опозданием. Мой вагон оказался предпоследним, вышла проводница, очень деловая мадемуазель лет восемнадцати-двадцати и сказала, что моë место – в полукупе. Дело в том, что с того лета железные дороги России ввели у себя правило, по которому «служебку» для проводников перенесли из двухместного десятого купе в четырëхместное первое. В их бывшей клетушке мне и предстояло теперь прокатиться. На нижней полке кто-то спал, я тихонько постелил себе на верхней и улëгся.

Маленький чешский электровоз разогнал состав до какой-то совершенно фантастической скорости: минут через двадцать послышался странный звук – буксы вагона стали издавать такое же завывание, как задний мост автобуса «Икарус» при скорости за сто! Под него я и уснул…

Через четыре часа, в Кургане, наш поезд уже никуда не опаздывал. Восемнадцатый «курганский» вагон отцепили, и мы стали последними. Фирменный поезд «Кузбасс» стал уже не таким фирменным, каким он был шесть лет назад: не было ни ковровых дорожек, ни чая, а на два последних вагона поезда оказалось трое проводниц, очень молоденьких и удивительно наглых, которые всем своим гуртом торчали то в шестнадцатом вагоне, то в нашем. Я совершенно выпал в осадок, когда попросил у одной из них стакан, чтобы сделать себе чаю, а она ответила мне: «Не дам – вдруг ты заразный?!!»

Вскоре проснулся мой сосед на нижней полке – пацана звали Геной, он был чуть помладше меня и ехал в Новосибирск к своим родителям. Но самое интересное случилось ещë через несколько минут: простыни и одеяла его постели зашевелились, и на белый свет, сладенько позëвывая, выкарабкалась забавная девчушка двух или трëх лет, его дочка Настенька. Мы вдвоëм принялись с ней нянчиться. Пока я носился с банкой от «Глобуса», заваривая чай, Генка потчевал дочу печеньками с маслом, а потом милая барышня совершенно самостоятельно отправилась путешествовать по вагону. Вскоре она вернулась, перемазанная с ног до головы шоколадом и с огромным яблоком в руках, после чего, пыхтя, взобралась на полку и принялась строить мне глазки…

Когда наш поезд заехал на какое-то время в родной Казахстан, на первой же станции в Северо-Казахстанской области я увидел такую картину: на самом краю станционного посëлка, точно посредине огромной ярко-чëрной лужи стояла покосившаяся глинобитная хибара с крохотными окошками, плоская крыша которой заросла травой. Дворик с облупленной сараюшкой был окружëн остатками бывшего забора, а в самом его центре, рядом с печкой-тандыром, была вкопана металлическая эстакада, на которой гордо стояла абсолютно новенькая беленькая и чистенькая «Тойота-Королла». И я пожалел, что у меня нет с собой фотоаппарата…

К Новосибирску подъехали в 4 утра. Гена, так и не сумев разбудить дочку, наскоро закутал еë в пальтишко и вынес встречавшему его отцу, а я помог ему с сумками. Мы попрощались и я, дождавшись, когда откроют метро, поехал на «Юго-Западный». Там я от соседок узнал, что моя тëтка лежит в больнице и поехал заселяться в гостиницу. После всех расчëтов у меня оставалось 1800 рублей и я, не зная, сколько стоит билет на самолëт до Алма-Аты, решил ехать домой на поезде. Приехал в центр города, но предварительные железнодорожные кассы по случаю выходного дня оказались закрыты.

С трудом отбившись от огромной толпы цыганок, крутившейся на площадке возле касс, я проскочил по этой улице ещë квартал и свернул к авиакассам. Там всë работало, а в самом центре зала даже оказался справочный терминал. Похлопав по кнопкам, я увидел, что билет на самолëт до Алма-Аты стоит-то всего 1225 рублей, и немедленно его купил.

В понедельник я съездил на электродный завод, находившийся почти в трëх часах езды от Новосибирска, а во вторник уже улетал домой. Ранним утром над городом навис туман. Только-только начало светать, и в лучах уличных фонарей было хорошо видно, как по воздуху плывëт себе куда-то густая мокрая слизь. По платформе электричек, несмотря на седьмой час утра, бродил абсолютно пьяный мужик и орал, что он неоднократно и в самой извращëнной форме поимел и Горбачëва, и Ельцина, и разных прочих гайдаров. Как там дальше у Ильфа и Петрова: «…слабое женское население, густо облепившее подоконники дома №7 по Перелешинскому переулку, очень негодовало на дворника, но от окон не отходило!»

На остановке возле железнодорожного вокзала «Новосибирск-Главный» экспрессов до «Толмачëва» не оказалось. Зато стоял обычный городской «ЛиАЗ-677» 122-го маршрута, шедший в аэропорт со всеми остановками. Вся задняя площадка была уставлена тюками и чемоданами, но народу было совсем немного. Автобус вскоре поехал, а кондукторша, сидевшая у меня за спиной, громко выкрикивала названия остановок, и мне не составило труда записать их в блокнотик…

Аэропорт был укрыт таким же густым туманом. Вскоре стали объявлять задержки рейсов – про наш самолëт даже сказали, что идя с Алма-Аты, он сел пережидать плохую погоду в Кемерово. На первом этаже здания аэровокзала торговали мороженым серо-жëлтого цвета, выдавливаемым из автомата сразу в вафельные стаканчики. Именовался сей продукт «Орехово-абрикосовым десертом» и стоил 8 рублей 73 копейки, но сдачи с червонца я от продавщицы так и не дождался.

Туман рассеялся через три часа и самолëтики начали летать – сначала робко, по одному, потом всë смелее и смелее… Прилетел наш, и объявили регистрацию. Начальство толмачëвского аэропорта, хоть и заметно поприжало свои таможенные зверства, но не устроить хоть какой-нибудь пакости улетавшим просто не могло: на сей раз оказалось, что при регистрации на любой рейс абсолютно каждый пассажир должен заплатить 25 рублей «аэропортовского сбора» без всякой квитанции! И, когда целая толпа командированных возмутилась этим беспределом, пришла начальница смены и милостиво разрешила регистраторшам ставить нам в билеты штампики с указанием дополнительно взыскиваемой суммы.

Когда наш самолëт поднялся в воздух и пробил облака, оказалось, что где-то там, на высоте «девять-сто», по-прежнему продолжает светить солнышко. Дома в Алма-Ате тоже моросил мелкий и нудный дождь…

68. ОСТАНОВКА В ПУТИ (2)

Прошло три недели, и меня вновь выпихнули в круиз, но теперь в обратную сторону – через Новосибирск на Урал. В Алма-Ате лил дождь, когда длинный «ЛАЗ» 101-го маршрута повëз нас из города в аэропорт. Едва отъехав от аэровокзала и повернув с улицы Пастера на улицу Мира, наш водитель дëрнул рычаг скоростей, но его вдруг заклинило на какой-то средней, второй или третьей скорости. Нейтралка или какая-то другая передача больше не включалась – рычаг встал колом. Но наш мужик нисколечки не растерялся – всë таки на 101-й рейс ставили самых лучших водителей 1-го автопарка, и тут я увидел высший пилотаж настоящего шофëра!

Автобус практически по инерции скатился вниз по Мира. Повернув на Ташкентскую, шофëр принялся так виртуозно шуровать педалями сцепления и газа, что доехал до «Саяхата», ни разу не остановившись. На Красногвардейском он остановился, вылез со своего сиденья, и попытался двумя руками сдëрнуть рычаг с этой скорости – не получилось. Так и поехали дальше.

Бедный наш водила периодически отпускал сцепление и давал газу – автобус дико ревел и начинал мелко дрожать, но разгонялся километров где-то до пятидесяти. Потом ехали по инерции, сколько получалось. Но самое главное испытание ждало его перед воротами въезда на лëтное поле. Они были закрыты, и ему пришлось остановиться. Когда охранник открыл калитку, шофëр, дав газу и шуруя вперëд-назад сцеплением, смог тронуться с места и выкатился к самолëтам. Доехав до нашего «Ту-134», он просто выключил двигатель, и автобус моментально остановился. Высадив нас, он не менее виртуозно исхитрился уехать.

Тот же самый рейс, тот же самый борт, та же самая погода, что и три недели назад – 122-й автобус вëз меня из Толмачëво в город, и даже не верилось, что я вообще куда-то отсюда улетал. Моя тëтка выписалась, наконец, из больницы, и встретила меня вкусным обедом. Съездив на следующий день на электродный завод и подписав там наш договор, я собрался в следующий пункт своей командировки: документы от наших доблестных «цементников» нужно было доставить на «Богдановичский фарфор».

Посмотрев на карте, что Богданович – крупный железнодорожный узел, я пришëл в кассу дальнего следования на Новосибирске-Западном, и попросил купейный билет на «Сибиряк». Но оказалось, что он там не останавливается, и поэтому меня запихали в какой-то пассажирский. Идя с вокзала с этим билетом, я вдруг увидел в каком-то «комке» наши родные сигареты «Казахстанские» по 45 рублей за пачку, когда в Алма-Ате на «Николке» они шли уже по 50! Я купил их аж 15 пачек, чем дико удивил киоскершу: «А у нас их никто не берëт!» Новосибирск предпочитал курить болгарские…

Воскресным утром я приехал на Новосибирск-Главный. С соседнего пути у меня на глазах сорвался и унëсся в пасмурные дали «Сибиряк», а спустя 10 минут следом за ним поплелись и мы. Вагон шëл почти пустой. Лишь через несколько часов, в Татарской, у меня в купе появилась попутчица, а в два соседних купе заселилось семеро кавказцев.

Моя новая соседка, которой было уже далеко за сорок, застелила себе полку, обложилась двумя десятками клубков разноцветной пряжи и выгрузила на столик около сотни всяческих спиц и крючков. Принявшись что-то вязать, она вдруг устроила мне форменный допрос – кто я такой, куда и зачем еду, и так далее. Через час я уже готов был послать еë очень далеко, но не стал связываться и просто выбрался в проход. Обратно в купе я вернулся только тогда, когда мадам уже спала…

Рано-рано утром, в Тюмени, моя соседка выходила. Я выбрался на перрон чуть раньше неë, и о чëм-то разговорился с одним из кавказских мужиков. Когда мадам, собрав все свои крючочки-клубочки, вышла, наконец, на перрон, то оказалось, что еë встречает не в меру любвеобильный муж. Супруги закатили шикарную сцену из «Шербурских зонтиков» с долгими и смачными поцелуями прямо перед нашим вагоном. Кавказцы, которые тоже почти все вышли на свежий воздух, пристально наблюдали за этим спектаклем, а когда парочка влюблëнных ушла с перрона, тот мужик, с которым я мило беседовал, повернулся к одному из своих, и спросил: «Ти би свой жена так же встречаль?» – и раздался дружный хохот…

Я вышел из поезда в Богдановиче и поднялся на переходной мост. И, когда окинул взглядом окрестности, в голову сразу пришла мысль, что свою повесть «Смерть этажом ниже» Кир Булычëв написал именно про этот город! Фарфоровый завод принялся разбираться с лебедевскими бумагами, а мне дали направление в заводскую гостиницу. Это тоже была общага, причëм мало отличавшаяся от каменскоуральской, находившейся всего в сорока километрах отсюда. Через этот город текла та же самая речка Исеть, и вода в кранах была настолько же напичкана известняком.

Я кипятил себе воду крохотным кипятильничком в стеклянной банке и, когда она закипала, сразу же становилась мутно-белой. Через несколько минут осадок покрывал дно банки слоем в сантиметр-полтора. Я аккуратно сливал воду с осадка, и только тогда заваривал чай…

Прожив два дня в Богдановиче, я поехал в Первоуральск. Рано утром проходил какой-то пассажирский поезд, на котором можно было доехать туда напрямую, не пересаживаясь в Свердловске. На крохотном вокзальчике не было ни буфета, ни киосков, а по дальним углам рассосалось несколько бомжей. Я разбудил кассиршу, дремавшую в своей будке. Она долго не могла включить свой компьютер, и я подумал, что придëтся ехать без билета. Но до прибытия поезда тëтка всë же успела разобраться в своих кнопках, и выдала мне место в четвëртый вагон.

Поезд уже подошëл к перрону. Этот вагон не открылся, и меня впустила проводница с соседнего. Когда я перебрался в свой четвëртый, из «служебки» высунулась заспанная проводница, отобрала у меня билет, и снова улеглась. Плацкарт был практически пуст: двое человек спало в первом полукупе, и очень старенькая бабуля с маленькой внучкой сидела в шестом. Я занял место в восьмом и сходил в другой вагон за кипятком.

Пока я пил чай, девчушка расхныкалась, и бабушка стала рассказывать ей сказку, да так красиво, что я не выдержал, и перебрался к ним поближе: такого мне ещë слышать не приходилось! Бабуля выдала невообразимую смесь из «Конька-Горбунка», «Хозяйки медной горы» и ещë парочки других сказок, и мастерски сплела их в один, почти детективный, сюжет!

Как мы доехали до Свердловска, я даже как-то и не заметил, но там в наш вагон прибежало народу больше, чем в нëм было мест: какой-то мужик ещë целый час сидел на краешке полки и ждал, пока я сойду… В Первоуральске я не стал селиться в гостиницу, ибо все вопросы на заводе «Хромпик» до конца рабочего дня всë же утряслись. Я взял билет на следующий поезд и часа на три поехал побродить по центру города. Быстро темнело, магазины стали закрываться, и обратно на вокзал пришлось вернуться задолго до отправления. Фотоаппарата, чтобы побегать с ним за «паровозиками», у меня тогда не было. Окоченев в зале ожидания от холода, я с трудом дождался своего поезда.

С получасовым опозданием приполз состав из абсолютно разномастных по цвету вагонов, и жëлто-красных, и жëлто-голубых, и просто зелëных. Дверь моего вагона уже была открыта, и я заскочил внутрь. Проводница, милая и забавная крохотная рыженькая девчушка, напевая: «Верьте в любовь, девчонки…», сортировала возле своего купе использованные простыни – огромные тюки с этим бельëм были больше еë!

Меня разбудило радио – бригадир поезда объяснял, что мы прибываем на станцию Пермь-2. Едва начало светать, шëл мелкий дождик, дорога хитро петляла между косогорами, и на очередном причудливом повороте рельсов, где-то внизу вдруг возник огромный сиреневый город, приветливо подмаргивавший мне тысячами своих разноцветных огоньков.

Доехать напрямую до «Нефтеоргсинтеза» не получалось, и мне сказали, что сначала нужно попасть к базару. Переполненный «Икарус с гармошкой» полз туда почти полчаса. Я вышел у центрального входа на рынок. Дикая инфляция, захлестнувшая бывший СССР, когда цены каждый месяц вырастали минимум вдвое, привела к тому, что в совершенно жутком дефиците оказались вдруг самые мелкие деньги! И у входа на базар стояли мужички с огромным чемоданом, полным мелких денег, по 10, 25 и 50 рублей, и предлагали размен крупных бумажек (от тысячи и выше), причëм аж за 10 процентов с размениваемой суммы!

Трамваи усть-катавской модели «71-605» в Перми были тогда даже не из двух, а из трëх вагонов. Причëм с самого переднего и самого заднего из них пантографы были сняты, а на крыше среднего токосъëмников стояло сразу два – друг за другом! Я влез в тот трамвай, который мне подсказали, и поехал на комбинат. Внутри салона по всем светильникам были накрашены ярко-красные трафареты с одинаковой грозной надписью: «Лампочки не выкручивать – они на 54 вольта!»

«Нефтеоргсинтез» оказался далеко за городом, и трамвай половину своего пути прошëл, как электричка. На заводе я быстро нашëл нужных мне людей и, после того, как закончилась «оперативка», на которую за компанию затащили и меня, решил сходить пообедать, а потом ехать в гостиницу. Но в столовую комбината охрана меня по выдававшемуся командированным трëхдневному временному пропуску не пустила. Уж и не знаю, почему, но туда могли пройти только сотрудники самого завода. Я уехал в город, заселился в гостинице, и пообедал в кафе рядом с ней…

Через два дня я собрался ехать домой. Через Пермь-2 проходил наш скорый Ленинград–Алма-Ата, но билетов на него в предварительной продаже не было. Поздно вечером я поехал на вокзал, надеясь, что за три часа до прибытия бригадир состава обязательно «скинет» несколько мест.

Желающих попасть именно на этот поезд оказалось человек восемь, но всем остальным нужно было ехать не дальше Караганды. Подошëл положенный срок, и оказалось, что Балезино не передало в Пермь ни одного места! Кассирша оказалась человеком, и сказала нам, что если места освободятся в самой Перми, то она постарается продать их столько, сколько успеет за пятнадцать минут стоянки этого поезда.

Через пять минут после прибытия состава телеграммка от бригадира оказалась в «комплектовке». Все места были только в прицепной вагон до Кустаная, и мы минут за пять успели их раскупить – кассирша, ну просто классная тëтка, посчитала нам заранее, сколько мы должны будем заплатить за билеты, и каждый уже стоял с готовой суммой денег без сдачи. Я оказался предпоследним и ещë помог женщине с ребëнком, взявшей последний билет, добежать до конца перрона, и забраться в наш самый хвостовой вагон. Поезд тут же тронулся.

Кустанайская «прицепка» оказалась до неприличия новенькой. И стерильно чистой! Проводниками были пожилые муж и жена – не то чеченцы, не то ингуши. Проводница, как только рассвело, постоянно ходила по вагону то с веником, то с тряпкой, и всë время что-то протирала, мыла, подметала. Пол в вагоне блестел! На подоконниках не было ни единой пылинки, а стëкла были абсолютно прозрачные! Туалет сверкал, как на рекламной картинке!!! В такой чистоте как-то неловко было даже соринку после себя на столике оставить!..

После Свердловска стало чуть посвободнее, и я перебрался с верхней на нижнюю полочку. Соседнюю полку занимал старый дед-башкир, ехавший до Челябинска. И с самого утра он начал вопить, как русские испохабили всю его Башкирию разными там нефтяными скважинами и споили весь народ, но теперь у них своя власть, и они сами хозяева своей земли! Короче, что хотим, то и будем теперь делать, и никакая Москва нам больше не указ!

Что возьмëшь со старого – ввязываться с ним в эту дискуссию никто из нас не стал, и дед сидел ну просто орлом! В этот самый момент ему вдруг улыбнулась злая звезда. Старый принялся завтракать – достал огромный газетный свëрток, где у него было варëное мясо и хлеб и, не прошло и пяти минут, как весь пол в купе оказался усыпан крошками! Дожëвывая, дед ещë продолжал что-то вопить, и тут мимо нас в очередной раз проходила проводница с веником и тряпкой. Увидев на полу такую грязь, она сначала просто оторопела, а потом со всего размаху звезданула деда своим веником по голове. Старый потерял дар речи, а пол и столик в нашем купе ровно через две минуты опять сверкали стерильной чистотой! До самого Челябинска дед не проронил больше ни слова!!!

Поздно вечером наш поезд пришëл в Кустанай. Сразу за Челябинском я взял у нашего проводника свои билеты и прошëл с ними по составу до штабного вагона. Билетов у меня было два: один для проезда в общем вагоне пассажирского поезда от Перми до Алма-Аты, второй – доплата за плацкартный вагон скорого поезда от Перми до Кустаная. Я показал их бригадиру и попросил, чтобы меня за какую-нибудь доплату перевели в другой вагон, чтобы доехать сразу до Алма-Аты, но тот полистал свою «амбарную» книгу и сказал, что мест не будет.

К кассе кустанайского вокзала за те двадцать минут, пока этот поезд стоял там, подойти было просто невозможно. Поэтому я подождал с полчасика и, когда этот поезд ушëл, подошëл к опустевшей кассе, и попросил себе билет назавтра. Купейных билетов опять не оказалось. Потом выяснилось, что откуда им было взяться, если в составе из девяти вагонов было всего два купейных? Плацкартный билет мне выписали без проблем, да ещë и с нормальным нижним местом.

Время шло к двенадцати ночи, и нужно было ещë как-то доехать на самый край города до господ Кичигиных. Троллейбусы до вокзала тогда ещë не ходили, а маршрутные автобусы уже все спрятались. На остановке осталась толпа человек в сорок, безуспешно атакуемая озверевшими в предвкушении близкой наживы разномастными частниками-таксистами. В этот момент появился какой-то «развозной» на «ПАЗике». Ему было абсолютно поровну, в какой край города ехать, и он стал «заводить» толпу на тему: «Кому – куда?» Народ мигом разделился на две примерно равные группы – одни орали: «КСК!!!», вторые – «КЖБИ!!!» На моë счастье победили «КЖБИ», водила поехал по маршруту, сильно напоминавшему 27-й, и я через каких-то полчаса оказался у строительного техникума…

Дверь открыл ошалевший Игорëк: он подумал, что это неправда, и ему всë снится! Но я стоял вот – живой, здоровый и настоящий! Наступало воскресенье, и можно было тарахтеть хоть всю ночь. Было бы с чего! На кухне у Кичигина стояла огромная десятилитровая бутыль с домашним вином из мелких дачных яблок, и мы на пару, несмотря на доносившиеся с дивана ноты протеста Олечки Витальевны, принялись его дегустировать. Нам хватило…

Наутро Ольга уехала на барахолку, а мы, взяв с собой в коляске Витальку, принялись бродить вокруг дома. Когда Олечка вернулась, она отобрала у нас с Кичигиным «пассажира», а мы тут же пошли в «25-й» магазин, накупили мяса, и Игорëк изобразил праздничный ужин. Уже совсем стемнело, когда господа Кичигины, все втроëм, посадили меня в автобус, и я приехал на вокзал.

Моими новыми попутчиками оказались два пацана, моих ровесника, разрисованных наколками так, что свободного места на них уже не осталось. Звали их Васькой и Серëгой. Один из них с ходу попытался наехать на меня, чтобы я уступил ему нижнюю полку, но у него ничего не вышло – общаясь на нашем производственном участке с работягами, половина из которых была разрисована не хуже этих орëликов, я тоже имел более или менее полное представление о «понятиях». Тогда эти приятели пошли в вагон-ресторан, набрали там пива, и угостили меня бутылочкой.

Два друга рассказали, что едут проведать третьего, который попал в автомобильную аварию, и теперь лежит в больнице.

Я объяснил, что возвращаюсь из командировки.

Наутро в Целинограде Васька с Серëгой накупили себе заварки, кефира, полукопчëной колбасы, зефира, пива, водки, и уставили весь столик. Чего уж там говорить – Васька шуршал в кармане такой пачухой «капусты», которая лично мне никогда и не снилась. Орлы стали подтягивать меня в компанию, и поить нищего младшего научного сотрудника водочкой. Мы позвали ещë нашего проводника Гошу, и вчетвером выпили две бутылки. Потом мы с Серëгой заварили себе чайку, а Василь никак не мог угомониться, и попëр в соседний вагон-ресторан, намереваясь заказать столик на всю нашу компанию.

Не было его очень долго и, только выйдя в тамбур покурить, мы поняли, где он пропал: сломался замок двери междувагонного перехода и Вася повис в тамбуре ресторана, бесполезно пиная эту дверь и так, и сяк. Серëга попытался просунуть в замок свой ножик, а я побежал за проводниками. Гоша с дверью церемониться не стал: он изрубил топором всю еë обшивку и пенопласт, который оказался под нею, добрался до замка, открутил его и выкинул прямо на рельсы. Проход был снова открыт, и Васька всë-таки потащил нас в ресторан, как мы не отнекивались.

Сидели там недолго, ещë одной бутылочки вполне хватило, и мы расползлись по полкам. Проснулись поздно вечером в Сары-Шагане, где Серëга набрал пива и огромного копчëного сазана. Опять пришëл проводник Гоша, снова откуда-то появился пузырь водки, и мы славно посидели ещë часок. Утром в Отаре Васька опять набрал пива, включили «похмелятор», и вскоре подъехали к Алма-Ате.

Орлы попрощались со мной и взяли такси до Нового автовокзала – им нужно было куда-то за город, ну а я вернулся домой аж с тремя подписанными договорами, и дядя Саша Сторожев на следующий день зачитал мне благодарность перед строем…

69. ЭРВИН

Через десять дней меня запихали в новую командировку. На сей раз в Москву. Дело было в том, что наши шефы, Иванов с Лебедевым, поехали делать футеровку цементной печи в Италии. Фирма, которая их туда вызвала, попросила их задержаться на две недели после розжига печи, чтобы вместе посмотреть результаты и составить акт. Мужикам купили за счëт фирмы проживание в небольшом пансиончике возле Милана, и они там и забичевали. Их билеты на обратный самолëт из Москвы в Алма-Ату уже пропали, и орлы прислали телекс с просьбой встретить их в Москве.

Заместитель директора по внешнеэкономической деятельности Клеменчуков, отставной полковник спецслужб (куда же в то время без таких-то?), долго не мог понять, чего же от него, собственно, вообще хотят. Но потом вызвал меня и приказал взять по чековой книжке два новых билета с открытой датой для них, авиабилеты для себя, и сгонять на неделю в Москву, где либо дождаться наших «итальянцев», либо оставить билетики их родственникам.

Собравшись лететь, я позвонил маме Гоши Гурова тëте Тоне и та на радостях насобирала мне две полных сумки яблок и прочих продуктов. Я поднял их с большим трудом – вместе обе сумки весили 48 кг. Багажный грузчик аэровокзала ошибся при регистрации не в свою пользу: написал доплату не за 28, а за 18 кг, впрочем, мне хватило и этого – 578 рублей. С трудом волоча свой багаж, я кое-как влез в самый последний автобус, шедший с аэровокзала к моему самолëту, и уместился на полупустом заднем сиденье. В аэропорту выволок сумки из автобуса – водила пробурчал мне вслед что-то явно нецензурное – заполз по самому заднему трапу в «Ил-86», разместил их на первом этаже багажного отсека и, взяв с собой наверх только пакет, в котором был сборник детективов и десяток самых вкусных яблок, пробрался на среднее кресло своего 41-го ряда. Теперь можно было и полетать…

У окна, на месте «И», расположился толстый холëный мужик-азиат, весь в золоте и с шикарным портфелем в руках. Он брезгливо озирался по сторонам, видимо недоумевая, как это ему не предоставили отдельный спецлайнер. Возле прохода, на «Ж», оказался примерно такой же орëл, но европеец, потоньше в комплекции, во всëм иностранном – этот сунул в уши поролоновые наушнички, врубил плеер, и принялся читать книжку на английском языке, название которой переводилось вроде, как «Экономика восточной Европы». Я зримо представил себе обоих этих фаршированных гусей едущими в одном полукупе кустанайской плацкарты в компании с уголовниками Васькой и Серëгой…

За четыре часа дороги я успел прочитать почти весь свой детектив, съесть яблоки и даже поговорить с тем своим соседом, которому к концу полëта надоела и книжка на английском, и плеер – мужик вдруг решил «выйти в народ». Самолëт приземлился в Домодедово и встал в торце той эстакады, которая была ближе к платформе электричек.

Сделав пять или шесть остановок, чтобы передохнуть, я дополз до перрона, и предпоследняя в тот день электричка ушла у меня прямо из-под носа. Дождался последней, шедшей на 23.04. Доехал до Павелецкого, долго полз по переходу под Садовым кольцом, потом успел ещë влезть в трамвай и добрался до иранского посольства. Заветный Хохловский переулок был уже совсем рядом, но по дороге до Гошиного дома мне всë равно пришлось останавливаться и отдыхать. И не раз…

Открыв мне дверь, Гуров чуть не выпал в осадок: оказалось, что в одном самолëте со мной прилетели ещë два его друга, ехавшие куда-то дальше на Украину. Они-то сели в автобус до метро «Домодедовская» и поэтому появились там почти на час раньше меня! Немудрено… Мужики посмеялись, но тут же стали отпаивать меня водкой с чаем, и мы протарахтели так аж до 4-х утра.

На следующий вечер у Гоши собралась приличная компания: Анжелика, еë подруга Света, которая притащила с собой редактора какого-то умного журнала, и Макс. А гвоздëм программы стал самый настоящий бельгиец. Всë дело было в том, что вокруг Гурова каким-то непонятным образом умудрялись собираться иностранцы, окончившие у себя в странах факультеты русского языка, поступившие на работу в русские отделы крупных газет, и отправленные затем своими редакциями в Россию – либо на стажировку, либо уже на работу.

При этом больше всего повезло одному японцу, корреспонденту газеты «Асахи», которого Гоша исхитрился свозить без всяких там тебе въездных виз из России, где тот был аккредитован, в Алма-Ату в гости. Японца спрятали в служебной кухне на первом этаже нашего рейсового «Ил-86», лихо договорившись с его экипажем…

Очередную иностранную «жертву» Гурова звали Эрвином. Скромный и симпатичный пацанчик тоже приехал из своей Бельгии в Москву для стажировки. Компания устроила застолье с самыми тëплыми напутственными словами для Эрвина, которому уже через два дня предстояло уезжать домой. Тут выяснилось, что бельгиец хочет купить и увезти с собой полное издание «Большой Советской Энциклопедии». И на следующее утро Гуров повëл его в маленький букинистический магазинчик на угол Маросейки и Армянского переулка. Книг было очень много, и мне тоже пришлось поработать носильщиком.

Когда мы, отчаянно буксуя на совершенно жутком гололëде, каждый с десятью или пятнадцатью томами этой самой энциклопедии в руках, двинулись по Маросейке обратно, Гоше вдруг захотелось кому-то позвонить, и он нырнул под козырëк телефона-автомата. Мы остановились его подождать, и в это время между мной и Эрвином, стоявшими в метре от друг от друга, оторвалась и прилетела с крыши сосулька размером почти с троллейбус. Бельгиец начал заикаться…

К вечеру вновь повалил снег. В Хохловском собралась ещë большая компания и, когда вновь появился Эрвин, у кого-то возникла мысль пойти всей толпой на улицу. Орава человек в десять выкатила с криками и визгами из подъезда, и устроила битву снежками. Я, а потом и Анжелика, впряглись за бельгийского мальчонку, который мало что понимал в таких чисто русских забавах, а Гуров с Максом устроили нам совершенно хладнокровный расстрел.

После этого мы оказались на аллейке напротив посольства Ирана, и там решили слепить снеговика. Снег падал огромными хлопьями и был абсолютно мокрый. Слипался он здорово, и снеговичков мы сделали даже два, причëм в «бороду» одного из них Гоша натыкал мелких веточек, имитируя ему сходство с Крыловым, а второму снегов

ичку придал некоторое сходство с крыловской Машкой. Толпа умерла со смеху, мы сфотографировались у этих снежных баб, и пошли в сторону Чистого пруда.

Сотрудники спецслужб, охранявшие посольство, внимательно наблюдали из своей будки всë это время за нами и, видимо, не докопались до нас только потому, что поняли – среди нас есть иностранцы. Едва мы отошли метров на пятьдесят, как они, все втроëм, перешли улицу и сломали наших снеговичков…

Анжелика тем временем притащила бельгийца на берег «Чистого» пруда, где в полынье плавало несколько полуживых уток. Она специально взяла из дому почти полбулки хлеба, чтобы покормить несчастных птиц. Потом мы зажгли несколько бенгальских огней, и Гоша снова принялся нас всех фотографировать…

Назавтра, в 6 вечера, с Белорусского вокзала уходил скорый поезд номер 15 Москва–Брест. Половина его вагонов были «прицепными» до разных городов Европы. Эрвин должен был сесть в один из них, шедший по маршруту Москва–Остенде. Уже стемнело, когда Гоша, я и Анжелика поехали провожать бельгийца на поезд.

Нам нужно было попасть сначала на «Речной Вокзал», где Эрвин снимал себе хату. У того же самого иранского посольства мы влезли в 39-й трамвай, который на участке между двумя мостами вдруг решил сломаться. Чëрт с ним – до «Новокузнецкой» добежали пешком, и нырнули в метро. На «Речном Вокзале» Гоша сначала вполне уверенно бежал по гололëду между пятиэтажками, но потом начал как-то странно метаться: оказалось, что он забыл номер эрвинского дома! Гуров стал бегать от одной пятиэтажки к другой, периодически крича: «Эрви-и-и-ин!!!», а Анжелика вопила что-то вообще не по теме. Народ стал шарахаться от нас, как от больных, и тогда Гоша дал команду ехать на «Белорусский». Они с Анжеликой махом проскочили в метро и сели в первый же поезд. Я остановился перед лестницей, чтобы протереть свои мигом запотевшие окуляры, и в этот поезд вместе с ними не успел. Заскочил в следующий и, когда вышел на «Белорусской», эти орлы ждали меня на платформе и «ссали кипятком».

А поезд номер 15 стоял себе у платформы и, когда мы добежали до остендской «прицепки», проводница сказала нам, что человек, похожий по описанию на Эрвина, в вагон не садился! Постояв ещë минут пять-шесть, «пятнашка» отправилась в свой дальний рейс. Рельсы, с которых она только что ушла, оказались засыпаны кучами мусора, и по этим кучам бродили три здоровенных крысы – поездов, видать, они уже не боялись…

Мы посмотрели вслед ушедшему поезду и пошли недоумëнно с перрона в сторону здания вокзала. И ровно через минуту остолбенели: по перрону в нашу сторону, в сопровождении багажного носильщика, вëзшего на тележке все тома «БСЭ», бодро вышагивал Эрвин! Оказалось, что он сам поймал возле метро такси, которое по дороге тоже сломалось!!! Всë было один к одному, Гоша с Анжеликой понеслись узнавать, как переделать его билет, а мы с Эрвином пошли на привокзальную площадь.

Носильщик, довезя туда свою колымагу и давно поняв, что перед ним иностранец, зарядил за свои услуги цену в десять тысяч (а авиабилет из Алма-Аты в Москву стоил тогда 3300)! Хорошо, что бельгиец не стал встревать, когда я втëр этому грузчику чисто по-алмаатински: «Да ты чë, братан, в натуре, быкуешь – какие десять штук?!! Да за такое бабло я тебя сам на этой тележке прямо сейчас по всему Садовому прокачу!», ну и дальше в том же духе. Наша душевная беседа кончилась тем, что носильщик взял всего пять сотен тогда ещë советских рублей и, матерясь на чëм свет стоит, уехал себе дальше…

Вернувшиеся из справочной Гоша и Анжелика договорились с каким-то частником, и привезли Эрвина вместе с его багажом на Хохловский. А на следующее утро Гуров с Эрвином поехали в международные кассы, находившиеся где-то там же, возле Белорусского и, доплатив ещë где-то около пятнадцати долларов, переделали ему билет ещë на два дня позже.

В их следующей «отъездной» эпопее я уже участвовать не смог: пора было домой. «Эвакуатора» из меня не получилось – наши орлы задержались в Италии ещë на неделю, и я отдал их билеты какой-то знакомой Борисыча, жившей в Ясенево. Поставив себе отметку на электродном заводе, я улетал в Алма-Ату в обед воскресенья.

Полупустая электричка покатилась себе с Павелецкого, абсолютно никуда не спеша. Я сидел в самом первом вагоне и наблюдал, как у кабины машинистов билась в истерике шикарная девочка, упрашивая их ехать побыстрее – она опаздывала на самолëт во Владивосток. Машинисты еë, конечно же, послали, причëм куда-то очень далеко. Но, когда мы приехали в аэропорт, на свой рейс она, вроде бы, успела. А я, специально имея на всякий случай примерно получасовой запас по времени, бродил возле здания аэровокзала.

Возле ближнего от платформы входа в здание расположился небольшой духовой оркестр и давал концерт «по заявкам». К музыкантам подкатили целой толпой грузины, кинули им крупную купюру и заказали классическое «Сулико». Один из них, самый седой и толстый, принялся самозабвенно танцевать, а остальные окружили его, и стали громко орать и хлопать в ладоши. Мужик танцевал настолько классно, что через пару минут вокруг оркестра и этой оравы грузин собрался полный аншлаг…

Регистрация, досмотр и знакомая «новогодняя» эстакада, на которой так и не догадались сделать отопление. Какая-то тëтка из пассажирок вдруг сбила с панталыку всю толпу и поскакала вниз на лëтное поле. Остальной народ, подумав, что посадчицы уже прошли, двинул за нею. И потом мы ещë целых полчаса простояли на улице под крыльями нашего лайнера, матеря эту бестолковую бабу…

70. ДВЕ ТАБЛЕТКИ АСПИРИНА

Декабрь 1992-го. Вечером мне уже нужно было улетать домой в Алма-Ату. Доделав все дела на устькаменогорском титано-магниевом комбинате и подписав договор на поставку ещë шести тонн нашего огнеупорного материала, я уже в обед поехал в город – собираться. 43-й экспресс привëз меня в город на остановку возле Центральной сберкассы и, выходя из автобуса, я вдруг почувствовал, что со мной творится что-то очень странное: в голове сильно шумело, а ноги были, как ватные. Моей тëти Светы дома не оказалось, но я уже знал, где у неë лежит градусник, нашëл его и сунул под мышку.

Тридцать девять!..

Самолëт улетал в восемь вечера – до отъезда в аэропорт мне оставалось ещë часа три. Я нашëл упаковку аспирина, проглотил две таблетки, потом увидел в аптечке пакетики «Антигриппина» и, следом за таблетками, всыпал их в себя пару штук… Упал на диван, закутался одеялом и принялся ждать, когда же, наконец, начнëтся пот. Вернулась с работы моя тëтка и посмотрела на меня как-то очень подозрительно. Человека, всю жизнь проработавшего участковой медсестрой, обманывать было бесполезно, и пришлось сознаться, что у меня температура.

«Как ты полетишь?!!»

А хоть как, лишь бы домой… В шесть вечера я, так и не дождавшись пота, с горем пополам оделся и поехал в аэропорт. На улице весь день шëл снег, но как только стемнело, он перестал, и стукнуло минус двенадцать. Я сел в какой-то автобус к «калымщикам», и на где-то на середине дороги с меня всë-таки потекло. Блин, ни раньше, ни позже…

Самолëт, шедший рейсом из Москвы, временно пригрелся в аэропорту Семипалатинска. А снегоуборщики Усть-Каменогорска поехали шлифовать свою полосу только тогда, когда этот же борт уже должен был улетать дальше, в Алма-Ату. С момента окончания снегопада при этом прошло уже целых четыре часа. Ну да ладно, к десяти вечера снег был более или менее расчищен и «Ту-154» перебрался, наконец, из Семипалатинска сюда.

Объявили регистрацию сразу на два рейса – на наш, и маленький «Як-40», шедший 530-м рейсом в Джамбул, но садящийся по дороге в Алма-Ате. На 30 мест, имевшихся в таком маленьком самолëтике, пошло всего 8 человек и нет бы мне, идиоту, уйти на «подсад» на джамбульский рейс – остановило только то, что «яшка» летит до Алма-Аты почти на час дольше!

Знал бы, где упадëшь…

Народ с обоих рейсов загнали в накопитель одновременно. Но «Як-40» вскоре улетел, а нас, продержав в накопителе почти час, выгнали обратно, и снова объявили задержку, на сей раз уже до полуночи. Я поднялся на второй этаж здания, нашëл лавочку у самой батареи, и улëгся, подложив вместо подушки сумку. До батареи нельзя было дотронуться рукой – такая она была горячая. Устроился так, чтобы прислоняться к ней спиной, и от меня, мокрого внутри абсолютно насквозь, очень скоро повалил парок. В башке шумело так, что я уже практически ничего не соображал, вдобавок рядом со мной грохотал на все лады видеосалон, крутивший фильмы всю ночь. Мысль о том, чтобы пойти в местный медпункт, я отмëл сразу: не хватало ещë, чтобы эскулапы, посмотрев на мою температуру, сняли бы меня с рейса и отправили отсыхать в какую-нибудь местную облбольницу!..

В двенадцать ночи задержку нашего рейса продлили до трëх. В три часа ночи задержку продлили до восьми утра. В полдевятого утра объявили регистрацию на местный «Як-42», летевший в Алма-Ату рейсом Х-1702. И всех пассажиров с рейса 4276 погнали на досмотр вместе с пассажирами большого «Яка» – на его 120 мест в сумме с обоих рейсов набралось 112 человек. С рассветом снова потеплело, и на аэропорт опустился густой туман. Несмотря на это, нас посадили в самолëт, который быстренько завëлся и поехал в тот конец полосы, который был ближе к Прапорщиково.

Орлы в пилотской кабине встали на самом краешке взлëтной полоски, дали газу и вроде бы разогнались, но вдруг сбросили скорость, доехали до другого края полосы, развернулись и снова дали газу. Проехав ещë чуть-чуть, они вдруг снова развернулись, зарулили обратно на ту же стоянку и велели вылезать…

Пока мы выходили, у самолëта образовался консилиум, и один из лëтчиков громко орал: «Ну не могу я так взлетать, когда конца полосы не вижу!!!» Так какого ж чëрта – ты только сейчас, что ли, густой туман на улице разглядел?!! На своих ватных ногах я снова доплëлся до знакомой батареи и упал.

Видеосалон к утру, наконец-то, заглох, и можно было спокойно полежать… Через два с половиной часа снова объявили посадку. Туман стал чуть пореже, и на сей раз наши доблестные орлы смогли разглядеть конец и взлететь. Полтора часа нас болтало в пасмурном небе – даже на той высоте, на которую мы попали, солнца не было! Снижаясь к Алма-Ате, мы пробили несколько слоëв плоских облаков и сели на абсолютно белую полосу – сыпал мелкий и противный снежок. Да и не снежок даже, а мельчайшие ледяные шарики.

Я каким-то чудом не потерял сознания в автобусе, дополз до дома, снял с себя вымокшую внутри кожаной куртки одежду, переоделся в сухое и тут же свалился – температурка подбиралась уже к сороковнику…

На следующее утро, когда мать уже собиралась вызвать мне врача, температура вдруг исчезла, как будто еë целые сутки и не было! Я, с абсолютно ясной головой попëр с обеда на работу, где сдал Викторычу рапорт о своих приключениях, и был угощëн спиртом. А меховая подкладка той куртки, в которой я провëл всю ночь в аэропорту, не могла досохнуть ещë недели две…

Впрочем, это ещë что! Незадолго до этого мой отец, возвращавшийся из командировки из Москвы, дал на «Ту-154» такой круиз по Казахстану, что оставалось только удивляться…

Дополнительный рейс с лихим номером 531 (в расписании такого не было) запустили к ноябрьским праздникам. Самолëт должен был лететь из Москвы в Алма-Ату с одной промежуточной посадкой в Уральске. И сначала он так и полетел, добрался себе до Уральска и, едва сел там, как на аэропорт упал густой туман! Народ просидел в аэропорту 8 часов. Как только рассвело, туман чуть-чуть рассеялся, и «Ту-154» смог взлететь, но вскоре было объявлено, что топлива ему до Алма-Аты не хватит, и рейс сядет на дозаправку в Кокчетаве. Сели. Народ опять часа три или четыре блукал по зданию аэропорта, а экипаж несчастного рейса носился в поисках горючки по всем кабинетам аэродромного комплекса. Наконец кто-то им сколько-то этого керосина нацедил, и самолëт ненадолго взлетел, чтобы через каких-нибудь полчаса плюхнуться на полосу Целинограда.

История с керосином повторилась и там: после дозаправки рейс 531 ненадолго взлетел и вскоре приземлился в… Павлодаре!!! Через два или три часа командир экипажа вышел к пассажирам, сгрудившимся в кучку в углу здания аэропорта, и сказал: «Граждане, топлива до Алма-Аты и здесь не дают, поэтому выбирайте сами аэропорт, куда дальше полетим – Караганду или Балхаш!» Народ стал голосовать за Балхаш – всë ближе к дому! – но тут аэродромные службы всë же выискали в каких-то своих анналах лишний «МАЗ» с керосином, и самолëт всë же смог добраться до самой Алма-Аты, куда пришëл с опозданием на 26 часов! А мне и всем остальным, кто хотел встретить этот рейс, пришлось ездить в аэропорт не то пять, не то шесть раз…

А года не то за два, не то за три до этого, на рейсе 4276 из Усть-Каменогорска в Алма-Ату досталось прихворнувшему заму Сторожева – Карпову. Юрьич, тоже с какой-то температуркой, забрался хорошо, что во второй салон «Ту-154». Сразу после взлëта у этого самолëта вдруг самопроизвольно открылась входная дверь, слева в тамбуре между кабиной пилотов и первым салоном! Лëтчики почему-то не стали возвращаться назад в Усть-Каменогорск и, даже не убирая шасси, минут через пятнадцать, что ли, приземлились в Семипалатинске. Резервный самолëт больному Карпову пришлось ждать там не то шесть, не то семь часов…

Граждане! Покупайте лотерейные авиабилеты!.. (© «Русское Радио»)

71. ВАЛЮТНЫЙ ОТДЕЛ

7-го января 1993 года я вышел из отпуска, а 9-го уже улетал в командировку на Николаевский глинозëмный завод. Прямых рейсов на Украину уже не было, поэтому я взял себе билеты туда-обратно на самолëте в Москву, а там решил ехать поездом.

И вот он снова, тот же самый «баклажан» с бортовым номером 86071 и тот же самый, что и два месяца назад, рейс 504. Отличие состояло в том, что новенькая авиакомпания «Казахстан Эуе Жолы» на волне всеобщего парада суверенитетов и независимостей поймала такой «бзик»: время вылетов и прилëтов во всех расписаниях и билетах стали вдруг указывать даже не по московскому времени, как раньше, а по гринвичскому! Мотивировали это тем, что авиадиспетчеры всего мира работают именно по этому часовому поясу, а то, что бедным пассажирам приходится прибавлять к этому времени аж целых шесть часов до алма-атинского времени, никого в авиакомпании не волновало.

Новшество отменили где-то через полгода…

Наше дело телячье – где привяжут, там и мычим! – народ сел в самолëт и по гринвичскому времени… Я забрался к окну в самом конце второго салона и стал ждать, когда полетим. Но техники и прочие работники аэропорта продолжали бегать под самолëтом, двигатели не запускали, и мы простояли так целый час, причëм никто, естественно, так и не объяснил – почему…

На двух соседних креслах оказались какие-то крутые мужики, а их третий друг оказался на среднем кресле сразу за нами. Через полчаса им стало скучно, и один из тех двух, что сидели рядом со мной, шепнул что-то парнишке-стюарду и спустился вместе с ним обратно на первый этаж, где были багажные полки. Вернулся он оттуда с двумя бутылками «Финляндии» по 0,7 и огромным пакетом, в котором оказался здоровенный кусок мяса «жая» (копчëная конина).

Мужички бегом откинули два своих столика, попросили у стюарда пластиковые стаканчики и принялись гужбанить. Наливая по третьей, тот орëл, что сидел рядом, повернулся ко мне и спросил: «Будешь?» Я, разумеется, согласился, и получил полный стаканчик водки и кусок мяса. Ни разу до этого не пробовав пить спиртное в самолëтах, даже удивился, как она, оказывается, хорошо пошла!..

«Баклажан», наконец-то, собрался лететь, а мы стали знакомиться. Мои соседи оказались сотрудниками валютного отдела одного из крупнейших алма-атинских банков, ехавшими на какую-то «тусовку» банкиров со всего света, проходившую во Франкфурте-на-Майне. Самого ближнего ко мне парня звали Рашидом, сидевшего у прохода – Олегом, а того, кому досталось место сзади нас – Ерланом. Когда первая бутылочка кончилась, как раз подоспел авиазавтрак, и Олег открыл под него вторую. Потом заплатил стюарду 2 тысячи рублей, и мы с ним сходили покурить в самый хвост – почти весь народ в третьем салоне был тоже навеселе…

К середине полëта Рашиду стало совсем нехорошо, и я пересадил его на своë место к окошку. Ерлан (а именно он был у них за главного) принялся его тормошить и обкладывать жуткими матюками (шëпотом, разумеется), но Олег вступился за своего кента – мол, типа того, что хай поспит. Сам он вскоре снова сходил со стюардом к сумкам и принëс третью.

Я рассказал парням про свой институт и наши огнеупоры. Нам-то было вполне нормально, и эту бутылочку за полтора часика мы прибрали уже на троих…

Над Москвой в три слоя висели уныло-серые облака. Самолëт, снижаясь, стал пробивать эти слои один за другим, и за окошком становилось всë темнее и темнее. Перед самой полосой на очень маленькой высоте висело одинокое облачко, такое крохотное и беззащитное, что мне стало его чисто по-человечески жаль, когда «Ил-86» безжалостно разнëс его своим мощным торсом на мелкие клочки, которые взвились клубами вокруг крыльев, и тут же застучал колëсами по бетонке.

Ерлан с Олегом взяли бедолагу Рашида подмышки и вынесли на лëтное поле. Я вышел следом. Ерлан шипел на него: «Ты, …, если ты сейчас же не примешь божеский вид, мы заберëм вместо тебя во Франкфурт Мишку, а ты поедешь вместо него в Николаев!!!» Но на бедолагу Рашида такие жуткие угрозы уже не действовали, и он мычал в ответ что-то совсем невразумительное. Мужики ждали микроавтобус из казахстанского посольства, который должен был прийти за ними прямо на лëтное поле.

Едва отошли от трапа самолëта на пару метров, как Ерлан сказал: «Давай вмажем за то, что долетели!» Олег достал из баула бутылку какого-то иноземного «Шампанского», которого я больше никогда не видел – вся бутылка была полностью обëрнута бело-позолоченной фольгой с иноземными золотистыми надписями – и открыл его. Ерлан сделал глоток, потом Олег – в них уже толком не лезло. Я понял, что нельзя ударить в грязь лицом, приложился к горлышку и выдул почти половину…

Внутри меня возникло ощущение, что я надуваюсь, как воздушный шарик, и прямо сейчас взлечу! Но я спокойно отдал бутылку Олегу, а Ерлан смотрел на меня во все глаза и, придя в себя, произнëс: «Сильна Cоветская Наука!!!» После чего вручил мне свою визитку и изобразил фразу Джигарханяна из мультфильма «Жил-был пëс»: «Ты заходи, если что!..»

Такую же визитку я получил и от Олега. За ними и вправду приехал микроавтобус, и мужики предложили мне поехать с ними, но я отказался и пошëл к зданию аэропорта.

Самым обидным было то, что мне как раз и надо было почти в то же место Москвы, куда поехали банкиры! Но перед вылетом Габаев сунул мне пачку денег, которые нужно было передать какому-то его другу, специально приехавшему в аэропорт к этому рейсу, и теперь мне нужно было выйти вместе со всем народом, чтобы там с ним встретиться. Когда я проскочил через накопитель, то и впрямь увидел паренька, который держал в руках листочек бумаги с моей фамилией. Мы ещë поговорили с ним минут пятнадцать, и я поскакал на электричку.

Меня начал прибивать жуткий «сушняк», вместе с билетом на поезд я купил в «комке» три алюминиевых баночки теперь уже не существующей своей любимой иностранной малиновой газировки под названием «Vimto» и, упав на лавку в вагоне, принялся пить их одну за одной. Но вода была дико сладкая и меня это не спасло – лишь доехав до Павелецкого, и найдя там минералку, я, наконец-то, пришëл в себя…

Вернувшись из этой командировки, я вдруг прочитал в газетах, что тот самый банк, из которого были эти валютные орëлики, вдруг объединили с ещë одним банком, а на многих людей из него после проведëнной ревизии завели уголовные дела. Тогда я достал визитные карточки своих бывших попутчиков и решил позвонить в этот банк, чтобы узнать, как они там. Очень вежливый голос ответил мне, что эти люди у них больше не работают…

72. СНЕЖНОЕ КОРОЛЕВСТВО

Мы приехали в Усть-Каменогорск на титано-магниевый комбинат, и Сторожев решил улаживать там все дела самостоятельно. Меня же он отправил «пошшупать» два других завода – цементный в Октябрьском и свинцовый комбинат в Зыряновске. Сначала я потратил почти весь день, чтобы прокатиться на поезде до Бухтармы и обратно, а потом, более обстоятельно, собрался и в Зыряновск – поезда ходили так, что нужно было уезжать почти на два дня…

Воскресным вечером я взял себе купейный билет до Зыряновска. Самое интересное было то, что огромный поезд, состоявший из пятнадцати общих, плацкартных и купейных вагонов, считался не пассажирским, а пригородным! Говорили, что это позволяло железной дороге значительно повысить стоимость проезда. Наш купейный вагон оказался полным. Поезд тихонько тронулся от «У-Ка вокзала» и медленно-медленно покатил в горы, останавливаясь через каждые пять-десять минут.

Железная дорога до Зыряновска была проложена сразу же после войны. Поднявшись от Усть-Каменогорска на сравнительно невысокую плотину Устькаменогорской ГЭС, рельсовый путь попадал возле неë в небольшой тоннель. Он появился там тоже не сразу – дорога первоначально шла совсем рядом с плотиной, но через некоторое время после пуска линии в эксплуатацию в этом месте случилась большая лавина, прочистить старый путь не смогли, и построили новую дорогу в обход обвала с этим самым тоннелем.

Водохранилище представляло собой довольно узенькое скалистое ущелье, и дорога дальше шла по самому берегу как бы на «полочке», специально вырубленной для этого в скалах. Это был практически тот же тоннель с глухой бетонной стеной в сторону скалы, бетонной крышей и колоннадой со стороны водохранилища – такая вот защита от лавин и камнепадов.

Там, где скалы пересекались поперëк железной дороги небольшими ущельицами с речушками, были расположены многочисленные дачные домики. Наш поезд стал останавливаться на каждой платформе: кое-где жили люди, а железная дорога в это зимнее время года вообще была там единственным средством сообщения, ибо автомобильной дороги к этим посëлкам не существовало…

В районе платформы «О.п. 75 км» поезд перебирался с левого на правый берег водохранилища и подъезжал к вокзалу Серебрянска. Поезда проходили через эту станцию дважды в сутки туда и дважды обратно – стоянка здесь была длинная, и местные стояли на перроне даже ночью, торгуя пирожочками и прочей снедью.

Сразу за Серебрянском железная дорога уходила в обход плотины Бухтарминской ГЭС на очень крутую гору, и одному «двойному» тепловозу не хватало силëнок вытянуть состав на такой подъëм – поездам, шедшим в Зыряновск, прицепляли на этой станции ещë один такой же тепловоз до Бухтармы. А поезда, шедшие обратно, обязательно останавливали на разъезде в Селезнëвке и тщательно проверяли у них перед этим спуском все буксы и тормоза…

За Бухтармой железная дорога уже шла ровнее, и машинисты поддали газу. В купе было очень холодно. Укутавшись в одеяло и накинув ещë сверху шубейку, я попытался часика три поспать. Когда перед самым Зыряновском стало немного рассветать, мы подняли дермантиновую занавеску на окне и увидели, в чëм же дело: оконная рама была опущена сантиметра на два или три, и до конца не закрывалась! А поезд почти всю дорогу шëл так медленно, что занавесочка-то и не шевелилась!!!

Железная дорога, хоть и заходила в Зыряновск, но пассажирские поезда не доходили до самого города километров семь – вокзал для них был сделан в посëлке Зубовка. Дальше нужно было ехать уже на автобусе. В семь утра на конечной станции хлопьями валил снежище, а у здания вокзала стояло три разномастных автобуса – «ПАЗик», «КАвЗик» и «ЛиАЗ». Я влез в самый последний и самый большой из них. Двери закрылись с большим трудом, и водитель пристроился в самый хвост колонны из этих машин, возглавлял которую огромный грейдер, пытавшийся хоть немного почистить снег впереди нас.

Маршрут проходил по дороге, забиравшейся сначала на приличную гору, а затем замысловато спускавшейся с неë, плавно переходя к концу спуска в городскую улицу. Маленькие автобусики, хоть и тоже были заполнены до отказа, тем не менее успели пересечь горушку следом за грейдером, а наш «ЛиАЗ» крепко забуксовал и выбрался из очередного сугроба просто чудом. Мы въехали в город и человеку, попавшему туда впервые, невозможно было понять, где мы вообще едем: автобус шëл по «тоннелю» из огромных сугробов, закрывавших от взора первые, а кое-где – и вторые этажи домов. Я спросил, где находится заводоуправление «ЗСК», и мне велели выйти на следующей остановке.

Автобус достиг какой-то большой площади, в самом центре которой был навален самый огромный сугроб в этом городе, сразу за ним повернул направо и остановился. Позади сугроба и вправду оказалось здание дирекции свинцового комбината. Ещë не было и восьми утра – огромная контора почти пустовала, но меня всë же пустили внутрь, когда я показал командировочное. К девяти утра пришëл, наконец-то, главный энергетик, и я коротко рассказал ему, чем занимается наш институт, и что мы хотим им предложить. Но мужику было не до меня – на заводской котельной, обогревавшей практически весь город, угля осталось ровно на 30 часов работы, и новый не предвиделся!!! Энергетик вскоре куда-то убежал, а я выглянул из окна его кабинета на улицу: с третьего этажа оказалось, что посреди площади перед конторой стоит отнюдь не маленький, но окружëнный сугробами почти одинаковой с ним высоты памятник Ленину!

Снег прекратился. Вернувшийся с оперативки главный энергетик позвонил в цех, где у него работала шахтная печь по обжигу известняка, договорился, чтобы меня там ждали, и тут же отправил в другой конец города на служебном «УАЗике». Пока мы ехали, снег начался во второй раз, и снова хлопьями! Пару часов я провëл у руководства цеха, проводя переговоры, а когда всë это закончилось, решил ехать заселяться в комбинатовскую гостиницу – оба поезда на Усть-Каменогорск в этот день уже ушли.

Машины не было, и я пошëл обратно пешком. Снег кончился во второй раз, и в разрывах облаков даже попыталось выглянуть какое-то солнышко. Дорогу, по которой меня привезли от заводоуправления, я запомнил очень приблизительно и, когда в одном месте у неë случилась развилка, встал в раздумьях – а куда же дальше. Машины ездили очень редко и примерно поровну – вправо и влево. Я начал голосовать, чтобы хотя бы спросить, в какую же сторону контора комбината. И тут из-за угла выскочила «Волга» директора комбината, в которой сидел один водитель. Молоденький парнишка лихо тормознул возле меня и сказал: «Чë пойдëшь пешком, если подождëшь, пока я заправлюсь – то поехали со мной!» Я уже никуда не торопился и сел в машину.

Меня привезли почти туда же, где я только что был. Автохозяйство было недалеко от печи обжига, мы заехали на территорию гаража, парнишка оставил меня в машине, и я просидел так минут сорок. Потом он вернулся, заправил машину, и всë-таки привëз меня к заводоуправлению. Гостиница находилась в соседнем здании, внутри неë было чисто, уютно и, просто до неприличия жарко (что там с углëм?!!). Я заселился и немедленно упал спать.

К пяти вечера за окошком моего номера снова валил огромными хлопьями снег! Я не выдержал, взял фотоаппарат, вышел в парк, который был недалеко от этой гостиницы, и ещë успел сделать в наступавших сумерках несколько снимков, как зажигаются фонарики, на каждом из которых надета снежная шапочка больше полуметра высоты…

Раненько утречком я побежал на паровоз. Было пасмурно, но снег уже не шëл, улицы города за ночь успели почистить, а сугробы вдоль дорог стали раза в два выше. Маленький «ПАЗик», шедший от автовокзала на станцию в Зубовку, опять набился народом до отказа. Дорогу на горе тоже успели почистить, и до вокзала мы доехали без приключений.

Наш поезд стоял на одном из средних путей, но посадки ещë не было. У единственного окошка в кассовом зальчике столпилось человек с полсотни, и тогда пришла вторая кондукторша, которая вообще-то продавала билеты только внутри состава. Она открыла свой чемоданчик и стала торговать билетами рядом с кассой. Я вновь взял себе купейный и пробрался по сугробам к вагону.

Едва мы отъехали от Зыряновска, как на втором или третьем по счëту разъезде наш поезд взялся пропускать товарняк: два двойных тепловоза волокли нам навстречу около полусотни вагонов с углëм. Господин главный энергетик! Продержись ещë чуть-чуть, помощь близка!!! А к пяти вечера мы прикатили в Усть-Каменогорск.

Оказалось, что в этом городе, расположенном всего-то в полутора сотнях километров от Зыряновска, за всë время моего почти двухсуточного отсутствия не выпало ни единой снежинки!!! Сей факт, конечно же уже не мог меня сколько-нибудь расстроить – теперь-то я железно знал, где живëт Снежная Королева…

73. СЛИВА В ВИНЕ

Мотаться на новосибирских электричках до Линëво, Искитима и Дорогино приходилось часто. И редкий такой рейс проходил без каких-нибудь приключений…

Холодным зимним вечером мы с Жамалом поехали в Линëво на самой последней в тот день черепановской электричке. Напротив нас оказалась парочка интеллигентных мужичков, не то доцентов, не то кандидатов наук. Вскоре разговорились, и Габаев, окончивший Физико-Технический Факультет Томского Государственного Университета, лихо загрузил их разговорами о физике, причëм на таком уровне, который находился далеко за пределами моего понимания.

Немного не доехав до Речкуновки, электричка вдруг встала прямо посреди перегона, свет в вагоне погас, остались гореть только две или три аварийные лампочки. Машинисты ничего не объявляли, а я увидел проходившее рядом шоссе и спросил у Жамала:

– Если нас сейчас высадят, ты знаешь, как ехать в Линëво на автобусе?

– Знаю.

Мужички тут же поняли, что мы не здешние и заинтересовались:

– Ребята, а откуда вы?

– Из Алма-Аты.

Оба доцента вдруг резко переменились в лице:

– А чего вы в Россию ездите?

– В командировку на электродный, футеровку делать.

– А что, у нас в России своих футеровщиков нет?!!

– Ну, раз с нами контракты заключают, значит таких, как мы, нет…

– Вы, – злобно прошипел один из «кандидатов в доктора», – урючники, …дуйте назад в свой Чуркестан! Нечего в России кормиться! Захотели себе независимости, чего теперь сюда лезете?!!

Я ещë больше возненавидел Ельцина…

Электричка простояла без света минут пять, потом поехала снова, а доцент ещë долго возмущался в том же духе, и я уже подумал, что Габаев сейчас не выдержит и надаëт ему по башке. В Бердске оба орëлика выходили с таким видом, что дай им сейчас по автомату, перестреляли бы не только нас, но и ещë пол-электрички…

На место доцентов пришли две молоденькие симпатичные девчоночки. Жамал тут же начал с ними знакомиться. Барышни оказались без комплексов и, пока доехали до Искитима, рассказали нам, что учатся в техникуме, который готовит библиотекарей, музыкальных воспитателей для детских садиков и тому подобное. О том, в какой ужасающей нищете жили эти девчушки, можно было понять по их виду, и мы даже успели подкормить их конфетами. Счастливые девчонки вышли в Искитиме, в вагоне осталось человек пять или шесть, и мы с Габаевым до самой Койнихи обсуждали только что увиденное и услышанное…

Оставив в какой-то день Жамала самого разбираться с ОМТС электродного завода, я поехал на завод керамических изделий в Дорогино. Побеседовав час или полтора с его главным инженером, прибежал обратно на станцию, купил билетик и стал ждать электричку. Светило яркое солнце и снег начал подтаивать – крупнозернистые сугробы уже покрылись толстой плëнкой грязи. Я бродил по перрону и ненароком выронил билетик на поезд. Полез его доставать, но не угадал край платформы и тут же одной ногой почти полностью провалился в сугроб – меня вмиг перевернуло вверх ногами. Вынырнув из грязного снега, я всë же достал свой билет и, пропахав приличную траншею, выбрался обратно к лестнице, шедшей на платформу, по которой бродило ещë с десяток человек, с неподдельным интересом наблюдавших весь этот цирк…

Жамал уехал дальше, в Красноярск, а я, пока шла наша футеровка, ещë неделю жил в Линëво. Наконец все работы были завершены, и я собрался домой в Алма-Ату. Утром сдал номер в гостинице и пошëл на электричку, шедшую в Новосибирск на девять с чем-то утра.

Стояла хмурая и сырая мартовская погода. По платформе «Койниха» бродило в ожидании электрички несколько десятков человек, и я прошëл в тот еë край, где должен был остановиться самый первый вагон. Недалеко от меня уныло бродил помятый мужичонка, явно с хорошего бодуна. Наконец он не выдержал, достал из своей сумки литровую стеклянную банку, закатанную жестяной крышкой, и попытался еë открыть.

Сначала зубами…

Потом об железный уголок…

Но она оказалась закатана так крепко, что у мужичка ничего не получалось. Я не выдержал его мучений, достал свой ножик с «открывашкой» и протянул ему: «На, открывай, чего так мучаешься?» Мужик посмотрел на меня, как на ангела-спасителя. Банка оказалась продававшейся тогда почти во всех новосибирских магазинах молдавской «Сливой в вине» – в примерно литре портвейна плавало четыре или пять огромных слив.

Мужик отпил почти половину и дал банку мне: «На, попробуй!» Попробовал – оказалось очень вкусно, но больше всего мне понравились сливы, которые я выловил бывшей в моëм складешке вилочкой и съел. Мужичок тем временем пришëл в себя и рассказал, что вчера приехал сюда из Бердска и привëз к своей тëще дочку, у которой начались весенние каникулы. Ну, а тесть сразу же стал наливать своего, домашнего…

Когда подошла электричка, мужик сел в вагоне рядом со мной и, не успели мы доехать до Искитима, как он достал ещë одну такую же баночку. К Бердску мы еë прикончили, и он стал уговаривать меня сойти вместе с ним там, и пойти попить пивка: «Я знаю одно классное место и совсем недалеко от вокзала…» Но мне-то ещë надо было ехать по Новосибирску мимо всех ментов с Речного Вокзала до Юго-Западного, и я не рискнул. Мужик, довольный и счастливый, вышел в Бердске, а я поехал дальше.

Впрочем, в конце моего путешествия, у тëтки Тамары на Юго-Западном, меня тоже ждал самый радушный приëм…

74. «600 СЕКУНД»

В Ленинград я мечтал попасть всю свою жизнь…

Львович, крутой коммерсант и один из лучших друзей моего завлаба Сторожева, решил стать дилером производственного объединения «ЛОМО» в Алма-Ате. На пару с Викторычем они долго обсуждали саму возможность поездки в Санкт-Петербург, затем дядя Саша вытрясал разрешение на эту командировку у руководства института, и в один прекрасный солнечный день 22 апреля 1993 года наша команда из четырëх человек собралась, наконец-то, лететь.

Сторожев, Львович, снабженец нашего института Григорий Семëныч и я собрались под вечер у алма-атинского аэровокзала. Семëныч был вообще уникальный мужик: ветеран-фронтовик, прошедший всю войну, этот настоящий старый командировочный волчара в свои 72 года ещë мог дать фору любому из нас. Он мотался по всей стране ещë больше, чем мы в своëм НПО, а несколько рядов орденских планочек и личные знакомства почти в каждом городе СССР позволяли Семëнычу лихо заходить в такие кабинеты, в какие мог попасть далеко не каждый…

Самолëт «Ил-86» по дороге на Питер останавливался в Караганде. Здание нового карагандинского аэропорта «Сары-Арка» никак не могли достроить уже десятый, что ли, год, и нас высадили в крохотный вестибюльчик на первом этаже пятиэтажного дома, расположенного рядом с этой новостройкой. Мы подождали, пока приедут «Икарусы» с пассажирами нашего рейса из старого аэропорта Караганды и снова зашли в самолëт.

Весь третий салон «баклажана» оказался на сей раз абсолютно пуст. Стюардессы выгнали из него нескольких человек, чьи места были там с самого начала, и велели рассаживаться по двум другим салонам. Мы оказались разбиты попарно в середине второго салона и, едва самолëт набрал высоту, а пассажирам принесли обед, как дядя Саша достал пузырëк водочки и начал наливать.

Литр на четверых – это, как бы, нормально, и к Пулково мы подлетали с настроением, вполне соответствовавшим столь неординарному событию, как посещение города на Неве.

«…Он опять поспал немножко

И опять взглянул в окошко,

Увидал большой вокзал,

Удивился и сказал:

«Это что за остановка?

Бологое иль Поповка?»

А с платформы говорят:

«Это – ГОРОД ЛЕНИНГРАД!»

За окошком и вправду был Ленинград во всей своей красе. Мужики заранее договорились насчëт гостиницы в самом «ЛОМО», и теперь еë нужно было найти. Обычный рейсовый автобус привëз нас к какой-то станции метро, и мы поехали на «Выборгскую». Метро в Питере было не по-московски глубоким – эскалатор вëз нас наверх так долго, что Семëныч чуть не уснул. Со станции мы попали в какой-то подземный переход, настолько длинный, жуткий и мрачный, что стало как-то не по себе. Потом оказалось, что он идëт под всеми путями Финляндского вокзала. Минут через пятнадцать мы дошли до его конца и выбрались, наконец-то, наверх.

«При артиллерийском обстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» – синие таблички с белыми буквами специально оставили почти на каждом старом доме ещë со времëн блокады. Поворот направо, потом налево, и мы нашли ту самую гостиницу. Новое многоэтажное кирпичное здание было разделено на две половины: для «крутых» и для обычных. Меня и Семëныча поселили в двухместном номере обычной гостиницы, сами сняли номер в «крутой». Через некоторое время Сторожев вернулся, принëс нам пропуска для прохода на их половину, и мы пошли туда – отмечать своë прибытие.

Следующим утром я, в состоянии, близком к самому щенячьему восторгу, оказался на улицах Питера, где, пока мои орлы носились по «ЛОМО», должен был найти алюминиево-магниевый институт «ВАМИ». С удовольствием побродив по Среднему проспекту Васильевского острова, я нашëл это здание, и долго звонил с вахты по всяким местным телефонам, указанным в их справочнике на стене, но ни один из них не отвечал. Потом мне каким-то чудом всë же удалось проскочить мимо охраны и, изрядно поблукав по длинным и мрачным коридорам здания, я всë же нашëл тех людей, к которым приехал. Ближе к вечеру я провëл все необходимые переговоры, отметил командировки, вернулся в гостиницу и сдал рапорт. Все остались довольны и тут же собрались выйти в город.

Компанию нам составил немолодой уже мужчина, инженер-технолог оптико-механического завода, с которым Львович и Викторыч познакомились там днëм. Мы все вместе спускались на «Выборгской» вниз – сопровождавший нас заводчанин что-то объяснял не раз бывавшему здесь Семëнычу, когда по эскалатору мимо нас, перелетая через ступеньки, вдруг пронëсся вниз высокий ростом дядя в плаще, шляпе и с портфелем. Но это же Петербург: здесь никто по эскалаторам никуда не бежит! Когда он пролетел, как вихрь, мимо нас, «ЛОМО-шный» инженер посмотрел ему вслед, как безнадëжно больному: «Москвич…»

Всю неделю, которую мы провели в Питере, светило солнышко и было очень тепло. Дождь не пошëл ни разу – наверное потому, что я взял с собой зонтик. Мы остановились у памятника Петру Первому, и возле нас тут же возник помятый мужичонка явно бомжеватого вида в плавках, поверх которых болтались привязанные бечëвкой зелëные поролоновые полоски, в ластах, с водолазной маской на лбу, и с каким-то бутафорским пенопластовым трезубцем в руках:

– Не желаете сфотографироваться с Нептуном? 50 рублей!

Я понял, что этот спектакль нужно продолжить, и тут же спросил в ответ:

– Братан, ты хоть объясни сначала, кто такой Нептун…

Клоун начал подпрыгивать и визжать, что как это так – все же знают, что это самый главный морской царь, ну и так далее, но я его остановил:

– Ты подожди, мужик, я ничего не знаю ни про море, ни про всякие там ваши морские примочки, потому что живу в таком месте, откуда до ближайшего моря нужно четыре часа на хорошем самолëте лететь!

Он опешил и, призвав на помощь все свои скудные познания в географии, долго пытался понять, где же может быть такое место. Тужился он до тех пор, пока я не сказал, что в Алма-Ате. Оказалось, что этот орëл бывал когда-то совсем рядом с нами, во Фрунзе, и ему там очень понравилось. Отвязавшись от него, мы пошли дальше по городу, а Семëныч знал о нëм столько, что вполне заменил нам всех местных экскурсоводов.

Однако же на обратном пути мы чуть не заблудились. Но выйдя на какую-то улицу, по которой ходили трамваи, вдруг увидели остановку и номера маршрутов. Двадцатый номер, ходивший возле нашей гостиницы (это я запоминал в чужом городе первым делом), шëл и здесь – оставалось только сообразить, в какую сторону ехать. Пожилая чопорная мадам – не удивился бы, если она была мало того что блокадница, но даже, как минимум, графиня – с гордой осанкой катила мимо остановки хозяйственную сумочку на колëсиках, в которой было килограмма 3-4 картошки. Мы подошли к ней: «Здравствуйте-извините, подскажите, пожалуйста, в какую сторону ехать к Финскому вокзалу?»

Мадам поставила свою сумку и терпеливо-кропотливо сначала объяснила нам, что вокзал называется не Финским, а Финляндским, а затем устроила нам лекцию минут на сорок, с исторической выкладкой – кто его архитектор, когда построен, кем, в какие сроки, сколько денег было потрачено на строительство, что на нëм по жизни происходило историческое, и так далее. Слушали очень внимательно, ибо рассказывала она и в самом деле интересно, а когда мадам уже выговорилась, я объяснил милой женщине: «Извините, пожалуйста, но мы тут в командировке, приехали из Алма-Аты, и когда Вы приедете в наш город, то тоже можете запутаться с непривычки в названиях наших микрорайонов – «Аксай», «Алтай», «Айнабулак», «Алмагуль»…

Мужики уже еле сдерживались, чтобы не рассмеяться, но тут вдруг появился трамвай двадцатого маршрута: «Поедемте, вместе, я покажу вам, где вокзал!»

Тëтенька бодро полезла в вагон со своей сумкой и, когда мы попытались помочь ей затащить эту сумку – принципиально отказалась, но по дороге затем рассказала нам ещë немало интересного про то, что мы видели из окон. На вокзале мы тепло распрощались…

Ранним утром следующего дня моим орлам срочно понадобилось несколько коробок хороших конфет. Меня не нужно было уговаривать поехать для этого в город – я готов был бродить по нему хоть круглосуточно. Вспомнив, что самые шикарные кондитерские магазины были на Невском, поехал на метро туда, нашëл магазин, который к 9 утра уже открылся, набрал несколько коробок разных конфет, и вернулся в гостиницу. Викторыч со Львовичем уже ждали меня с нетерпением, перехватили у меня коробки и умчались с ними на завод.

Семëныч бродил по номеру в раздумьях и спросил меня: «На «Ленвест» хочешь?» Я оторопел: «Конечно, хочу!» В фирменный магазин «Ленвеста» в Алма-Ате попасть в те времена было практически невозможно: внутрь него тогда пускали исключительно по каким-то талончикам, которые кто-то у кого-то доставал по какому уж там блату – даже не знаю. Мы приехали на метро в другой конец города. Семëныч бодренько забежал на главную проходную завода, поцапался с вахтëром, потом позвонил куда-то по местному – за нами пришли и проводили прямиком в кабинет главного инженера!

Тот тоже оказался достаточно пожилым человеком, наверное, таким же фронтовиком, Семëныча знал прекрасно, и они сначала вмазали по рюмке коньячку, а потом очень долго о чëм-то беседовали. Я притëрся себе тихонечко в углу кабинета и не дышал. Дело и вправду кончилось тем, что главный инженер спросил, сколько пар обуви нам надо. Семëнычу надо было четыре, а мне лишь бы одну – денюжков-то мало было. Нам выписали специальный листочек на получение обуви со склада, и проводили туда.

Очарованно-околдованный, я около часа бродил по огромному складу. Коробки с обувью стояли на стеллажах этикетками наружу, на которых были нарисованы схематичные картиночки – как выглядит сбоку та обувь, что лежит в этой коробке. В конце концов мне очень понравился рисуночек каких-то туфель и, подобрав по стеллажу свой размер, я вынес коробку завскладше. Там мне насчитали сколько-то денег – хорошо, что у меня столько с собою было. Послали в бухгалтерию заплатить и, когда я вернулся обратно с приходным ордером, выписали пропуск на выход с завода. Семëныч подобрал две пары женских туфель, сапоги, и одну мужскую пару. Потом мы купили в ближайшем гастрономе какую-то огромную авоську, сложили в неë все коробки, и вернулись в гостиницу.

Два оставшихся дня я бродил по улицам Питера в новых штиблетах. Билеты на самолëт у нас были на вечер 30 апреля, а Семëныч решил с нами обратно не ехать, и в обед того дня подался на поезде в Москву. Мы втроëм тяпнули по сто пятьдесят, Львович вызвал нам такси и привëз в Пулково. Таможня при регистрации просто не давала вывозить багаж весом больше 20 кг на один билет! Ни за какие доплаты! Среди спекулянтов-челночников, составлявших основной контингент пассажиров, поднялся плач и вой, но у нас сумки не доходили по весу даже до этих двадцати, и регистрацию мы прошли без проблем.

Длинный подземный транспортëр, переделанный из эскалатора от метро, повëз нас по тоннелю под лëтным полем к самолëту. Ехать было неудобно – лента была не металлическая, а резиновая. Ролики, поддерживавшие еë снизу, были расположены очень редко и, попадаясь под ноги, неприятно подкидывали тебя кверху.

Борт «СССР-86116» забился до отказа. Наши места оказались во втором салоне. Начиналась та самая ночь на 1 мая, когда все ведьмы на свете собираются на свой ежегодный шабаш. Но дядя Саша деловито достал из сумки полуторалитровую пластиковую бутылку, в которой плескалась невообразимая смесь из водки, ликëра «Амаретто», лимонного сока и прочих неизвестных мне ингредиентов. С таким коктейлем Викторычу было наплевать на всех ведьм, вместе взятых, и я побежал к стюардессам за стаканчиками. Бортпроводницы взяли с меня в залог за эти стаканчики 500 рублей, но к концу полëта наотрез отказались отдавать эти деньги обратно!

Вальпургиева ночь кончилась одновременно со сторожевским коктейлем – самолëт садился в Караганде, светило яркое солнце, но вместо питерских плюс шестнадцати было минус два! Нас выгнали из «баклажана» на лëтное поле, автобус до служебного здания аэропорта ходил всего один, и я первым успел пробраться под крыло самолëта к соплу двигателя, продолжавшего выдувать из себя лëгкий ветерок тëплого воздуха с запахом керосина. Поэтому легко дождался следующего автобуса, когда вся остальная толпа вокруг меня уже успела покрыться инеем.

Да здравствует 1 Мая, свобода и радостный труд!.. Ещë через часик-полтора самолëт полетел дальше, а в Алма-Ате оказалась питерская погода – солнышко, и те же плюс шестнадцать. Вся командировка в Санкт-Петербург пролетела так же быстро, как и те невзоровские новости под названием «600 секунд», которые мы непременно смотрели каждый вечер по гостиничному телевизору…

IV. «БИЗНЕС-КЛАСС»

«Вы сколько в своëм институте, грубо говоря,

имеете? Да моя секретарша, грубо говоря,

имеет в два с половиной раза больше!..»

Виктор Анатольевич КУЗЕВАНОВ

75. ГОСТИНИЦА «ИРТЫШ»

Жамал перешëл на работу в то самое малое производственное предприятие «Гранит», которому руководство нашего института продало все права на выпуск огнеупоров. Он тащил туда за собой и меня, но я ещë на полгода подзадержался в институте, и мы с Габаевым из-за этого чуть не поссорились. Когда наш отдел развалился уже окончательно, и даже мой заведующий лабораторией дядя Саша ушëл в коммерцию к Львовичу, пришлось сваливать и мне. И, к вящей радости Жамала, разумеется, в «Гранит».

Очередная футеровка начиналась в середине июля 1993 года на Семипалатинском цементном заводе. Габаев в аэровокзале очень долго уговаривал молоденькую кассиршу найти мне билетик на вечерний рейс в этот город, и в конце концов всë же еë уболтал, причëм, по-моему, не только на авиабилет…

Жëлто-красное солнце спряталось к вечеру в огромную грозовую тучу, надвигавшуюся к Алма-Ате со стороны Капчагая. На лëтном поле аэропорта самолëтиков оказалось на удивление мало. Семипалатинский «Як-40» притулился где-то на самом краю лëтного поля, почти у начала полосы. Нас быстренько запихали внутрь него, и самолëтик, едва взлетев, сразу же оказался перед этой самой тучей, и начал беспомощно метаться то вправо, то влево, пытаясь найти хоть какой-нибудь просвет между огромными тëмно-серыми облаками, выплëвывавшими в нас каждую секунду по десятку огромных молний.

Через пару минут за окошком резко потемнело, а нас начало сильно швырять вверх-вниз. Длилось это, правда, недолго, и вскоре внизу стало видно плотину Капчагайской ГЭС с зонами отдыха, расположившимися сразу за нею. Июльский субботний вечер – народ толпами валялся на пляжах, несмотря на только что прошедший там дождь. За этой грозовой тучей почти до самого Семипалатинска тянулись облака. Большие самолëты летают гораздо выше таких облаков, а наш «Як-40» летел точно между ними, и огромные белые глыбы, вальяжно проплывавшие мимо моего окошка, сделали этот рейс совершенно незабываемым.

В пол-одиннадцатого вечера мы, сделав круг над лëтным полем, приземлились в абсолютно пустом семипалатинском аэропорту. Все пассажиры последнего, прилетевшего туда в те сутки рейса, уместились в частный «КАвЗик» последнего же калымщика. Было уже совсем темно, когда я нашëл почти в самом центре города гостиницу «Иртыш» и получил место в «двухместке» на восьмом этаже.

Обглоданный комарами почти до костей, я проснулся ранним воскресным утром и выглянул на балкон. Светило яркое солнце, внизу, за деревьями, плескался Иртыш, а по мосту через него, со стороны Жана-Семея, подходил какой-то пассажирский: все его вагончики были какого-нибудь разного цвета: от нежно-голубого до тëмно-зелëного.

От высоты восьмого этажа захватывало дух (дома я жил на втором). Я сделал бумажный самолëтик и запустил его в сторону речки. Сиë изделие сделало в воздухе несколько больших кругов и спустилось парочкой этажей ниже, когда из-за угла здания появилась летевшая по каким-то своим делам огромная ворона. Не знаю уж, что вдруг на неë нашло, но большая серо-чëрная птица с громким карканьем сумела догнать в воздухе мой, делавший свой очередной круг самолëтик, и растерзала его лапами на самые мелкие шматки! Кусок бумаги она торжественно унесла с собой, а остатки самолëтика упали на крышу гостиничного ресторана. Я собрался и поехал на цемзавод.

Ну и что, что воскресенье? Оперативка по подготовке к началу футеровочных работ прошла вовремя и при полном аншлаге. А когда я, ближе к обеду, вернулся обратно в гостиницу, у меня в номере появился мой первый сосед. Крохотный, щупленький и насквозь больной мужичок оказался бывшим ликвидатором аварии в Чернобыле. Он был из какого-то очень дальнего аула, находившегося почти у самой китайской границы, и всë же как-то сумел пробить все бюрократические препоны райбольниц и облздравов – на следующее утро ему нужно было улетать по президентскому гранту аж в Японию, для прохождения курса лечения от лучевой болезни в специальной больнице в Хиросиме. За вечер мой сосед понарассказывал мне немало интересного про этот самый Чернобыль, а утром мы очень тепло попрощались…

Дай ему Аллах ещë двести лет здоровья…

Один мой глаз в то утро раскрылся с большим трудом. Промыв его холодным чаем, я увидел, что он весь ярко-красный! Приехав на завод и потолкавшись в жуткой пылюке возле и внутри ремонтировавшейся цементной печи, я к обеду взвыл от боли! Бригадир футеровщиков моментально усадил меня в свой личный «Жигуль» и повëз в заводскую поликлинику. Пожилая женщина-окулист сказала мне, что это конъюнктивит, и выписала целую кучу всяких капель.

Самым интересным оказалось то, что капли-то в полном ассортименте были почти в каждой аптеке, а чтобы найти самую обыкновенную пипетку, мне пришлось исколесить полгорода! Это сейчас все эти лекарства продаются в пластиковых флакончиках, из которых можно сразу капать, а тогда на всë была стандартная «пенициллиновая» стеклянная тара… Пипетку я всë же нашëл, вернулся в гостиницу и залил свой бедный глаз на всю катушку! Сразу же заметно полегчало, я вернулся на завод и смог досидеть в печи до конца смены.

К вечеру у меня появился второй по счëту сосед: военный мужик, не то старлейт, не то капитан, который едва зашëл в номер, как моментально свалился спать. Странно – вроде трезвый – но он даже не сказал, как его зовут… Впрочем, в армии бывает всякое, и я даже не стал включать вечером телевизор – хай себе спит. Наутро я вновь залил свой глаз всеми каплями и умчался на завод, а когда вернулся обратно, офицера уже не было…

Не прошло и двух часов, как у меня появился третий по счëту сосед! Этот, наконец-то, оказался абсолютно классным парнем – такой же старый командировочный волчара, как и я. Он приехал из какого-то райцентра Западно-Казахстанской области, чтобы выбить и получить новые школьные парты, стулья и прочую мебель для сельской школы, которую затопило по весне водой. Делали всë это на одной из семипалатинских зон, которая располагалась где-то за цемзаводом.

По утрам мы, уже вместе, шли от гостиницы к огромному магазину спорттоваров «Олимпиец», откуда автобус не то 37-го, не то 38-го маршрута, называвшегося «Қорғаныс көшесі – Қазақкабелі» (ул. Обороны – Казахкабель), перевозил нас на другую сторону реки, где я выходил у заводоуправления ОАО «Семипалатинскцемент», а мой сосед ехал куда-то дальше. По вечерам мы накрывали в номере нехитрый командировочный дастархан и ходили на речку, где я однажды – для коллекции! – даже рискнул искупаться. Аккуратно и не ныряя – глаз-то не проходил!..

Моя футеровка всë же кончилась раньше, чем мой сосед успел получить у зеков свои парты. Оставив ему свои алма-атинские адреса и телефоны, я собрался домой. Денег на самолëт мне уже не хватало, а билетов ни на один из поездов, которых там ходило тогда больше десятка, не было. Тем не менее, снабженцы цемзавода сумели каким-то образом достать для меня плацкартный билетик на ходивший в те времена 19-й скорый Семипалатинск–Ташкент. И, когда я ещë и возмутился – почему не купейный?!! – на меня посмотрели, как на последнего идиота…

Мне досталась верхняя не боковая полка в абсолютно переполненном и разбитом вагоне, у окна, которое до конца не закрывалось. Ветрище по нашему полукупе гулял приличный, и через пару часов такой дороги мой, по-прежнему больной, глаз взвыл во всю свою глотку. Километры железной дороги под названием «Турксиб» теперь можно было отсчитывать по пустым скляночкам от моих глазных капель!

Поезд, хоть и считался скорым, полз почти со всеми теми же остановками, что и обычный пассажирский. Мне становилось всë хуже и хуже – к часу следующего дня, когда этот скорый дополз до Алма-Аты 1, я выбрался из вагона с температурой, а глаза, не только больной, но и здоровый, просто не открывались! На улице было пасмурно, но свет казался мне таким ярким, что я просто не знал, куда деваться!

Практически вслепую я добрался до остановки автобусов, увидел автобус-«двойку» и влез в него. На улице было градусов под тридцать жары, но меня знобило, и я забрался на самое заднее сиденье, на мотор, где минут через двадцать, ближе к «Саяхату», всë же чуть-чуть согрелся! Глаз я в автобусе не открывал – свою остановку и так бы не прозевал. Когда переехали проспект Абая, я вышел и медленно побрëл ещë пару кварталов до дому: нечеловеческими усилиями я заставлял сам себя открывать глаза при переходе перекрëстков, и до сих пор удивляюсь – как я не попал тогда под машину!

Мать и дядька влили в меня почти пол-литра водки и засунули под самое тëплое одеяло – я провалялся так дня три или четыре, а глаз оставался красным ещë недели две! Тем временем мой третий гостиничный сосед через пару дней догнал меня в Алма-Ате и позвонил мне домой. «Братан, – сказал я ему, – веришь–нет, но лежу с температурой в постели, а с глазом ещë хуже!» Совершенно классный мужик может быть обиделся тогда на меня и подумал, что алма-атинцы – они такие же, как москвичи… А мне до сих пор очень жаль, что я этого человека, сам того и не желая, не смог принять у себя по-людски…

76. НОЧНАЯ СМЕНА

Производственный участок, на котором делались все наши огнеупорные смеси, располагался недалеко от кустанайского аэропорта, рядом с заводом «Ремдортехники». Контингент работяг составляли, в основном, бывшие зеки с Наримановки, слегка разбавленные бывшими лëтчиками кустанайского авиаотряда – здоровыми мужиками, списанными с этих «Ан-24» по причине уже практически полной глухоты.

Командовал «парадом» на нашем производстве крутой татарин по имени Наиль, тоже отмотавший срок в несколько лет по кушмурунским зонам. Из бытовок не успевал выветриваться стойкий запах чифира…

Ездить из Алма-Аты на участок мне приходилось теперь частенько. С работягами я жил дружно, а главный татарин меня не любил – он почему-то думал, что я гребу деньжищи лопатой, хотя я получал от братьев Кузевановых оклад, лишь немногим больший, чем до этого в институте…

Приехав в очередной раз в Кустанай, я узнал, что Наиль договорился об испытании наших огнеупоров на лисаковской керамзитовой фабрике. На следующий же день он закинул в кузов нашего старенького «КамАЗа» пару мешков производимой нами огнеупорной смеси, выделил мне водителя – молоденького парнишку, только что получившего права, и отправил нас за 110 километров от Кустаная в этот самый Лисаковск.

Ну, поехали… Мой шофëр частенько закуривал папироски, причëм я сразу заподозрил, что они у него с «травкой», но машину пацан вëл нормально, и я счëл за благо по этому поводу не возникать. До Лисаковска мы добрались часам к трëм дня, и без всяких приключений.

Была пятница. Главный инженер завода принял наши мешки на склад и сказал, что сегодня испытаний уже не будет. Не будет, так не будет – мы же ему не начальники, и я попросил его заранее перезвонить нам в Кустанай и предупредить о начале работ. Потом сел обратно в машину и велел пацану вертеть баранку назад. Мой водила включил заднюю, отъехал от здания заводоуправления, снова переключил скорость, отпустил сцепление и… мотор взревел, как реактивный, но «КамАЗ» так и остался на месте! Этот орëл раскурил свою очередную папироску, затем достал монтировку и полез под машину. Полез напрасно, ибо он часа полтора стучал там всякими железками, но абсолютно без толку…

Я сначала заскочил в здание заводоуправления, успел найти дежурного начальника смены, который открыл мне один из «командирских» кабинетов, и принялся звонить в Кустанай. Каким-то хитрым набором (типа: «девятка» – гудок – «единица» – двойные гудки – «ноль» – гудок – ещë «девятка», потом, наконец-то, номер в городе), я всë же смог дозвониться до Макаридина: «SOS!!!» После этого я вышел на местную трассу, проходившую за заводом, и стал останавливать всех «камазистов» в надежде, что хоть кто-нибудь из них нам поможет, или хотя бы подскажет молоденькому мальчику, что там надо сделать. Но кому была охота возиться с нами в восемь часов тихого, тëплого и классного пятничного летнего вечера?!!

Я понадеялся, что Наиль сейчас прилетит на «Жигулях» с парочкой самых опытных наших механиков, и они хоть что-то смогут с этой машиной сделать… Татарин же, как потом оказалось, до трëх ночи просидел с мужиками на участке – в ожидании, что я договорюсь с кем-нибудь на трассе, и нас привезут в Кустанай «на верëвке»… Если бы я знал, с кем там договариваться?..

А на завод тем временем пришла ночная смена – полтора или два десятка шикарных барышень от двадцати до тридцати лет, самых разных национальностей, габаритов и цветов. Девки напоили нас чаем, после чего мой «рулевой» забрался в «спальник» кабины и улëгся – папиросы интересовали его больше женщин! Я остался в бытовке.

Барышни периодически исчезали – следить за своим оборудованием. Но не все сразу, так что мне было с кем пообщаться. В конце концов мне больше остальных понравилась одна из них, самая высокая по росту. Мадам звалась Мариной, ей было где-то 25 или 27 лет, одинокая мама, воспитывавшая маленького сына.

Пока то да сë, время перевалило за полночь, и я стал узнавать, что тут и где у них продают из спиртного. Девчонки показали мне из окна вереницу огоньков и объяснили, что там – железнодорожная станция и посëлок. Обеденный перерыв у этой смены начинался в два часа ночи, и я торжественно пообещал принести хоть какую-нибудь бутылочку. Под градом девических смешков я бодренько вышел с завода и в абсолютно кромешной тьме зашагал по дороге прямо на огоньки…

Станция оказалась примерно в получасе ходьбы и называлась «Имени Беимбета Майлина». На улицах не было ни одной живой души, и мне пришлось долго блукать по тëмным улицам посëлка в надежде встретить хоть кого-нибудь и узнать, где продают. Наконец, впереди замаячили два женских силуэта – тëтеньки явно шлëпали из баньки, обмотав головы полотенцами. Я попытался их догнать, но не тут-то было – они, заслышав шаги за спиной, убежали по улице с такой скоростью, что я даже удивился! Гоняться за ними не стал – ещë за маньяка примут! – развернулся и побрëл к самой станции.

Пассажирского вокзала не было: поезда там ходили тогда только грузовые. Линии на Хромтау ещë не было, и маневровые тепловозики подвозили сюда с разных сторон вагоны с железной рудой, тут их собирали в большие составы и, уже с электровозами, отправляли дальше, в Тобол. Небольшой беленький домик, стоявший у самых рельсов, оказался какой-то бытовкой, в которой собирались на свои перекуры составители и осмотрщики поездов.

Дверь была распахнута настежь, и я зашëл прокуренную насквозь комнату со столом и несколькими лавками. Не успел я оглядеться, как с улицы послышались шаги, и в комнату ввалился огромный мужик в оранжевой жилетке, с огромным длинным молотком и фонарëм. Он застыл от удивления у двери, а я спросил: «Братан, а где тут у вас можно водки купить?» Тот вывел меня к рельсам, показал на стоявший в конце первого пути одинокий вагон от рефрижераторной секции, и сказал: «Иди, достучись, там есть вино на разлив!»

По борту этого вагона я колотил минут пятнадцать, когда дверь, наконец, открылась, и появились три или четыре изрядно помятые и небритые кавказские физиономии. Они торговали каким-то своим креплëным вином, моментально нашли для меня по закуткам своего вагона 4 пустых бутылки по 0,7, наполнили их, и заткнули бумажными затычками. Советские рубли ходили по Казахстану последние месяцы, и эти три литра вина обошлись мне, как литр водки в ночном «комке».

Зажав между пальцами два горлышка в одной руке и два – в другой, я пошëл обратно на завод. Начался мелкий дождик. Комары, радуясь такой халяве (руки-то заняты!), прокомпостировали меня на совесть. Но к двум часам ночи я всë же успел вернуться в бытовку. Барышни уже накрыли дастархан и просто обалдели, когда я ввалился в комнату с этими бутылками. Винцо оказалось достаточно вкусным, и вся моя ночная смена заметно повеселела! После «обеда» я пошëл посмотреть, чем вообще занимаются на своей работе девчонки.

Полюбившаяся мне Марина привела меня к транспортëрам, по которым ползли к печи ещë сырые гранулы будущего керамзита. Сняв показания приборов, барышня вооружилась лопатой, быстренько подобрала с пола весь просыпавшийся с резиновых лент керамзит и закинула его обратно на транспортëр. Потом мы прошлись почти по всему заводу и вернулись в бытовку. До самого конца смены я болтал с этой барышней о том – о сëм, и к восьми утра она позвала меня к себе в гости! Ясно, зачем… «Дай адрес, – сказал я, – не могу же я свой грузовик с таким чудо-шофëром бросить, отбуксируем его в Кустанай, и я вернусь к тебе на автобусе!» Но тут барышня взбрыкнула, обиделась и убежала домой, так и не сказав, где живëт…

В утренней смене женщин почти не было, я забрался в кабину и уснул. Наиль всë же догадался приехать к часу дня в Лисаковск с механиками. Покопавшись под машиной вместе с моим шофëром, они тоже не смогли сделать сцепление. Потом мы часа полтора стояли на трассе, пытаясь поймать буксировщика, но бесполезно. Татарин обложил меня всеми матюками на свете за то, что я не сделал этого вчера вечером – но я-то впервые попал в такой переплëт в совершенно незнакомом городе… Вернулись к «КамАЗу», сняли с него аккумуляторы, закинули в багажник нашего «Жигуля», кое-как уместились в нëм сами, и покатили в Кустанай. Рессоры несчастной «пятëрки» дошли до упора, но до города она нас всë же довезла.

Мне вскоре пришлось улетать назад в Алма-Ату. На обратном пути я летел на «Ан-24», который шëл рейсом Х-1002 Кустанай–Аркалык–Караганда–Алма-Ата. Билетов на нормальный беспосадочный рейс не нашлось. Самолëт был полупустой, а большинство пассажиров было до Караганды. И можете себе представить состояние почти двух десятков человек, которых довезли до Аркалыка, и только там объявили, что самолëт в Караганде не сядет, ввиду полного отсутствия там топлива! Бедолагам предложили либо вернуть стоимость тарифа от Аркалыка до Караганды, либо доплатить и лететь в Алма-Ату.

И это при том, что из этого Аркалыка по вечерам уходил один-единственный поезд в Кустанай, в котором был один-единственный прицепной вагон до Алма-Аты. Этот купейный вагон почти всегда набивался до отказа: народ ехал и в Целиноград, и в Караганду, и в Алма-Ату – билеты раскупались заранее… А наш самолëт прилетел потом в Алма-Ату аж на полтора часа раньше положенного!

«КамАЗ» притащили обратно в Кустанай уже без меня. Грузовик поставили на яму, сняли коробку вместе с корзиной сцепления и, когда отвинтили уже саму корзину, в ней что-то клацнуло, и диски встали на место! Несмотря на то, что всë сцепление разобрали потом на самые мелкие болтики, причину поломки так и не нашли…

77. ГРУЗ ДО КУСТАНАЯ

Испытания образцов своих огнеупоров в Кустанае мы проводили в кузнечном горне «Ремдортехники». Каждый раз нужно было договариваться, платить – морока… Поэтому я обрадовался, когда Жамал с Кузевановым вдруг нашли абсолютно новый шахтный муфель в нашем же бывшем институте. Поехали на машине в ИПГ, заплатили наличными двум заместителям директора, и через какой-то час привезли совершенно шикарную печку, о которой я, в свою бытность работы в лабораториях института, мог только мечтать!

Муфель два с половиной месяца сиротливо пылился в углу одной из комнат нашего офиса. Наконец мне дали команду везти его в Кустанай. Шëл ноябрь 1993 года и, только я собрался ехать, как в Казахстане затеяли обмен советских рублей на тенге. Билет я пошëл брать уже за новые деньги – купейный скорый из Алма-Аты в Кустанай стоил 26 тенге, самолëтом – 95, пачка сигарет красного «Sovereign», ещë не здешнего, а привезëнного из Англии – 4 тенге, а моя первая зарплата оказалась 75 тенге в месяц.

Я купил билет на ленинградский скорый и пошëл узнавать, как мне увезти эту самую печку. Багажная контора наотрез отказалась взять у меня неделимый груз весом 55 кг! Но женщины, сидевшие на взвешивании ручной клади у выхода на перрон, посмотрели на техническую инструкцию к муфелю и официальное письмо на железную дорогу от организации, и, за какую-то чисто символическую доплату, шлëпнули мне на обратную сторону билета огромный штамп: «Разрешается перевозка груза весом…, доплата…, кассир…» – короче, все дела.

Я сдал печку в камеру хранения, находившуюся в здании справа от вокзала – никаких дополнительных бумаг мне уже для этого не потребовалось, а через два дня приехал вечером на вокзал за час до поезда. Нанятые мною носильщики, кряхтя, сняли муфель с багажной полки, водрузили на тележку и довезли его до моего вагона. И тут мне улыбнулась злая звезда: несмотря на то, что весь поезд состоял из алма-атинских вагонов, моë место оказалось в купейной челябинской «прицепке» с проводниками российской Южно-Уральской железной дороги. Эти орлы, увидев такой груз, бегом захлопнули фартук тамбура и встали на нëм, как защитники Брестской Крепости. Я показал им обратную сторону своего билета:

– Штамп багажной службы видите?

– А нас это не колышет, не поедешь с таким грузом, и всë!

– Пишите официальный отказ на билете!!!

Российские проводнички сразу же стушевались, и один из них побежал за бригадиром. Пришëл наш, алма-атинский начальник поезда, и, на свою голову не разобравшись, в чëм дело, написал рядом с багажным штампом: «Отказано в перевозке на основании ст. 13 и 14 Положения…» и подпись. Вот и славно – я отвëз свою печку назад в камеру хранения и спокойненько поехал домой.

Наутро, побывав сначала в офисе, и сделав там ксерокопии со своего билета, я снова появился на Алма-Ате 2. Начальник станции, огромный высокий мужик, бродил вдоль перрона первого пути, наблюдая, как трактористы счищают снег. Я подошëл к нему и показал билет с багажным штампом и отказом. Тот сразу же понял, что злая звезда уже может улыбнуться ему самому:

– Покажи свой груз!

Прошли в конец перрона, в багажную камеру хранения, посмотрели, и он сказал:

– Нельзя же такое в Россию увозить?

– Так мне же не в Россию, а в Кустанай?!!

Шеф мигом отдал приказ кому-то из своих, через пару минут прибежала заведующая билетными кассами, взяла мой билет и вскоре, без всяких доплат, принесла мне новый – на тот же поезд назавтра, в наш, алма-атинский, вагон, и с тем же багажным штампом! Причëм билет был продан знаменитой кассой номер 24, которая тогда находилась на втором этаже вокзала и обслуживала только самых крутых и особо приближëнных!!! Начальник станции заверил меня, что отдаст приказ багажной службе проследить за моим отъездом.

На следующий день… Я приехал вечером на вокзал за час до поезда. Носильщики, так же кряхтя, довезли муфель до моего вагона. И тут мне снова улыбнулась злая звезда: проводники уже нашей, алма-атинской, бригады не пустили меня в вагон. Но я-то уже знал, что делать:

– Пишите официальный отказ рядом со штампом!

Эти проводнички тоже стушевались, и один из них побежал за бригадиром. А я помчался к тëткам из багажной службы: «Меня опять не везут!!!» Одна из них тут же прибежала к вагону, причëм одновременно с бригадиршей, молодой и крохотной ростом барышней. Две железнодорожницы отошли в сторонку, пошипели там что-то друг на друга, после чего бригадирша посмотрела в мой билет, скорчила жуткую гримасу, и велела проводникам меня впустить.

Меня провожал Серëга Булыгин. Мы, кряхтя, занесли печурку в купе – гадский муфель не помещался абсолютно нигде, и мы просто поставили его на мою нижнюю полку. Народ в купе смотрел на нас с удивлением. Серëга вышел на Алма-Ате 1, а сразу же за этой станцией прибежала начальница поезда с двумя проводниками: одним – нашим, вторым – с соседнего вагона: «50 тенге за груз!!!»

Круто… Цена ДВУХ купейных билетов. Я посмотрел на эту подругу, как на ненормальную, но, поскольку такой вариант был, естественно, предусмотрен, сказал: «Если твои орлы спрячут мою печку в подпол, так уж и быть, дам…» Бригадирша начала что-то вопить, куда-то умчалась, но потом вернулась обратно и велела проводнику открыть подпол у четвëртого купе. Ящик, на моë счастье, оказался пуст, муфель легко туда поместился, люк закрыли и я выдал «атаманше» этот «полтинник»…

Проводник, молодой парень-кавказец, меня больше не трогал. Перед самым Кустанаем он даже помог мне вытащить покрывшуюся толстым слоем инея печку из подпола в тамбур, а затем и на перрон. Наиль, несмотря на то, что был предупреждëн о том, что я еду с грузом, встречать меня не приехал. Поезд ушëл дальше в Питер, и я остался на перроне второго пути один с этой печкой.

Над городом стоял густой морозный туман, и было минус 26. Я перетащил муфель через первый путь, положил на бок и медленно покатил по льду, как санки. Ничего, поехал… Аккуратно закатив печурку за угол здания вокзала, я, не упуская еë из виду, обошëл все, находившиеся в поле моего зрения телефоны-автоматы – штук пять или шесть – но ни один не работал. Я вернулся к муфелю, и тут появились два мента-«линейщика». Один из них потребовал у меня паспорт – надо было видеть лицо провинциального милиционера, когда он видит надпись о месте жительства «Алма-Ата»! Причëм даже сейчас, когда перенесли столицу – зависть, ненависть и страх одновременно.

Менты собрались уходить, но я остановил их:

– Дайте хоть от вас позвонить, пусть даже платно – ведь ни один автомат не работает!

– У нас в отделении телефон тоже не работает… (?!!)

– Да ладно, уж не врали бы! – но они развернулись и исчезли…

Мужик на зелëном «Жигуле-2102» медленно проехал мимо меня в сторону контейнерной станции, но вскоре вернулся:

– Куда?

– Уральская, «Ремдортехника».

– Двадцать тенге!

Да и чëрт с ним, поехали. Мы погрузили печку в багажник, и долго подкладывали там всякие тряпки, чтобы железка на каком-нибудь ухабе не выдавила бы мужику заднее стекло. Поехали, и через каких-то пятнадцать минут уже заезжали во двор нашего участка. Моментально вылез татарин, кликнул наших работяг, печку мигом вытащили, а я велел Наилю самому рассчитаться с таксистом. За то, что меня не встретил…

Через неделю я возвращался в Алма-Ату на самолëте. Морозец сначала прижал до минус сорока двух, потом плано отпустил до минус тридцати трëх. Главный татарин к тому времени разжился где-то подержанным «Фордом-Сиеррой». Когда стукнули конкретные морозы, у этого «Форда» сначала чуть не лопнул радиатор. Причëм даже обëрнутый толстым слоем кошмы! Наиль тогда взял и выкинул из него термостат – вода в двигателе и салон машины перестали нагреваться выше плюс двадцати. Потом какой-то морозной ночью треснула пополам пластиковая приборная панель…

Мы ехали в этой ледяной машине в аэропорт, когда на середине дороги движок иномарки вдруг заглох: водичка, которой был обильно разбавлен местный бензин, встала колом в топливопроводе от бака к двигателю! До регистрации на мой рейс оставалось минут двадцать. Наиль стал ловить машину в обратную сторону, чтобы его отбуксировали на участок, где у нас был один тëплый бокс, а я принялся махать варежкой всем встречным машинкам. И минут через десять меня подобрал лихой дедок на «Москвиче-412»! Чудо советской автомобильной техники исправно бегало в такой мороз на том же самом разбавленном водою бензине, причëм в салоне было не то, что тепло, а даже жарко! На самолëт я успел…

Девчонки в офисе устроили по какому-то поводу чаепитие – по комнате с чашкой чая в руках колесил Габаев, и объяснял барышням свою новую теорию: «Хозяин на своей псарне держит разных собак! Есть обычные дворняги, которые могут только лаять вслед за его голосом; есть болонки для развлечений – привязал бантик, посадил на пуфик, погладил, а как надоела – без всякого сожаления выкинул, а ещë есть служебные псы! Которым иногда кость не вовремя кинут, иногда и палкой огреют, но как раз без них-то – никуда…»

Увидев меня, благополучно вернувшегося с этих холодов, он подошëл, двинул мне со всего размаха по спине (между лопатками чесалось потом ещë дня три), и сказал: «Ну и ладно, в качестве гужевого транспорта сгодишься…»

78. ДОЛГОЖДАННЫЙ САМОЛËТ

Наступил новый 1994 год. Меня снова погнали в Кустанай. Билет на самолëт стал стоить уже 195 тенге. Я взял себе билет на рейс «Казахстан Эуе Жолы» К4-509, вылетавший в 10.30 в понедельник, 17 января…

Регистрация на этот самолëт в городском Аэровокзале начиналась где-то в девять утра. Я примчался к самому началу, но еë всë не объявляли, и не объявляли. Рейсов из-за отсутствия топлива задержали очень много, и здание было полно народу – одни нервничали, другие скучали, в общем, обычная картина…

Первую задержку нашего рейса объявили на два часа. Потом – ещë на два. К трëм часам дня рейс отложили уже до позднего вечера. По ходу своих блужданий по Аэровокзалу я познакомился с одним парнишкой из Кустаная, студентом, который сдал сессию, и теперь торопился домой, к мамке. Когда я в три часа дня собрался идти домой, заметил, как этот пацанчик, а вместе с ним ещë с десяток человек, посдавали билеты и потянулись в сторону железнодорожного вокзала.

Но я-то был у себя дома, а в Кустанае на нашем участке ничего не горело – обычная плановая работа, и мне стало как-то всë равно, на сколько этот рейс ещë задержится. Поздно вечером его отложили до 10.30 уже следующих суток.

Вторник для меня опять начался в Аэровокзале, но «Казахстан Эуе Жолы» уже не стала тянуть свою волынку и сразу объявила задержку до 22.30. Это уже стало чем-то интересно. Вечером несчастный рейс задержали до 10.30 среды, а число желающих улететь на нëм с понедельника уменьшилось человек до 15. Но добавились новые! Наш рейс объединили с таким же рейсом 509 за среду и задерживали теперь оба вместе. Почти весь народ с рейса за среду, посмотрев на нас, тоже посдавал билеты и побежал к вокзалу, но человек 15-20 осталось и оттуда.

Утром в четверг вылет самолëта отложили уже сразу на сутки. Из Аэровокзала я заезжал в свой офис, отмечался – мужики прикалывались от всей души… В пятницу, по уже знакомой схеме, к нам добавилось ещë с десяток человек с рейса 509 за 21-е…

А с субботы городской Аэровокзал вдруг закрыли на ремонт – стали перебетонировать полы во всëм здании, и мы на свои ежеутренние «вахты» стали ездить уже в аэропорт… В воскресенье наш рейс перенесли, как обычно, до 10.30 понедельника. 12 часов дня, надо возвращаться домой, но автобусов в город у здания аэропорта не было почему-то ни единого! По остановкам шатался мужик: «Кому в центр по червонцу?» 10 тенге – приличная сумма по тем временам: под Новый Год с 1993 на 1994 доллар покупали по 9 тенге, а продавали по 11. Проезд в автобусах и хлеб в магазинах ещë стоил бумажные тиыны. Ну да ладно, поехали…

В испанский «SEAT» цвета «зелëный металлик» с номером «г 7879 АТ» нас влезло четверо: на переднем сиденье, рядом с водителем, уселся пожилой узбек, ещë два мужика уместились на заднем сиденье, а я оказался на самом левом заднем месте, сразу за водителем. Машина тронулась с места, и я засëк, что все двери тут же заблокировались. Узбек что-то рассказывал про свой Ташкент, мужики смеялись, и было весело…

Едва отъехали от аэропорта, как огромный дядя, сидевший рядом со мной, достал колоду потрëпанных карт: «А вот у нас на автостоянке в такую классную игру играют!..» – и стал раздавать всем по две карты. Я сначала не хотел с ними играть, но меня фактически заставили. Ну, делать нечего, положил трëшку, взял карты – десятка и туз одной масти. Узбек сразу же начал навинчивать ставки, второй орëл с заднего сиденья с ним забодался, а когда очередь дошла до меня, я сказал: «Пас» и положил свои карты обратно в колоду.

Тот дядя, который сидел рядом со мной, как-то очень странно посмотрел на меня, но сначала ничего не сказал. Раздали по новой. Я посмотрел в свои карты – два туза. Узбек на переднем сиденье повëл ставки уже на баксы, а когда очередь снова дошла до меня, я скромно положил на кон трëшечку и снова сказал: «Пас». И тут моего соседа прорвало: «А ты что это с такими картами пасуешь???» На что я немедленно ему ответил: «А тебя это каким-то краем е…т? Как хочу, так и играю!» Тогда мужик достал нож!!! Я в ответ выдернул из сумки свой складешок! И в это время водила всë понял, остановил машину, чуть не доезжая «пожарки» на Красногвардейском, выскочил из машины, дëрнул мою дверь, и выволок меня на улицу.

Выскочили остальные и сто тенге из моих четырëхсот командировочных у меня просто тупо вчетвером отобрали. Отобрали бы и остальные триста, но я их хорошо заныкал. Машина тут же развернулась и ушла назад в порт. До меня только потом дошло, что могли бы и завезти в Рощу Баума, где просто стукнуть по башке! Но был день!

К ментам я, разумеется, потом не пошëл – скажи, что ограбили, а эти орлы отмажутся, что в карты проиграл! И не докажешь же ведь, что я не сам, и не специально сел с ними в эти карты играть! Номер этого автомобиля я запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, а тоже что толку?!! Найти машину, а водила скажет, что он-то тут, как бы, и не причëм…

Но не «очко» обычно губит, а к одиннадцати – туз…

Ровно через неделю, в понедельник 24 января, к нам добавились пассажиры с такого же рейса 509 уже за это число. И тут мы, наконец, вдруг полетели. Народу с четырëх рейсов не набралось и на полный «Ту-154»! Более того, придя на регистрацию и показав свой билет, насквозь уштампованный отметками о задержке, я вызвал взрыв громового хохота у посадчиц: с билетом за 17-е остался я один! Нас подвезли к самолëту и оставили у трапа – целая толпа авиатехников отвинтила у нашего самолëта одно из шести колëс на стойке шасси под левым крылом, и наспех меняла тормозные колодки, а мы ждали пока они прикрутят это колесо обратно…

В советские времена самолëты в Кустанай летали «углом» – ровно на середине маршрута, где-то между Карагандой и Целиноградом они делали довольно крутой поворот, а я за полтора года службы в армии насмотрелся этих поворотов по оставашимся в небе инверсионным следам по нескольку раз за день. Но теперь наш экипаж рванул напрямик: самолëт пролетел над Моинтами, потом над Жайремом и, оставив где-то чуть в стороне Джезказган, летел до самого Кустаная мимо всех городов над абсолютно безлюдной заснеженной Великой Казахской Степью. При этом нас даже чем-то покормили…

Когда я, уже в Кустанае, отпиваясь на участке свежим чаем, рассказал обо всех своих недельных авиаприключениях, наши работяги во главе с Наилем тоже нахохотались в усласть…

Ровно через две недели после моего прилëта в Кустанай обратный билет на тот же рейс стоил уже не 195, а 320 тенге, а «картëжники» со временем плотно обосновались на автомобильном базаре «Баян-Аул»…

79. «ДОРОГА ЖИЗНИ»

Не успел я вернуться с Кустанайского участка, как ровно через три дня мне пришлось лететь туда снова. Место нашлось только на «Ан-24» – билетов на нормальный самолëт не было. Кустанайский авиаотряд летал в Алма-Ату на своих самолëтах, но в былые времена их рейс «Х-1001» садился по дороге в Аркалыке и Караганде. Приятного в таком полëте было мало, но когда рейс стал называться «1025» и летел 4 часа 10 минут без посадок по дороге, лучше не стало – на первых четырëх-пяти рядах «Ан-24» ревело так, что ты вылезал после полëта с квадратной башкой, и на ближайшие полдня терял способность что-либо соображать…

Как-то, года за четыре до этого, таким же рейсом улетал в Кустанай к невесте Игорëк Кичигин. Народу набралось едва на полсамолëта. Основной костяк пассажиров того рейса составила какая-то организованная делегация, бывшая достаточно навеселе. Когда один из пилотов закрыл дверь в самолëт и пошëл в кабину, один из членов делегации крикнул ему вслед: «Счастливого Вам полëта!» Лëтчик удивлëнно обернулся: «Это Вам – счастливого полëта!» На что мужик-пассажир немедленно отреагировал: «А у вас что, парашюты есть?» Взлетали под дружный хохот половины салона…

В Алма-Ате шëл снег. Мы сели в самолëт, но прошëл почти час, а мы всë не летели. Дверь на улицу ещë не закрыли, и я решил отпроситься покурить. Бортпроводница была не против, но только велела уйти к самому забору авиазавода. Я отошëл туда, и вскоре компанию мне составил мужичок в форме какой-то очередной «Секьюрити». Оказалось, что весь задний багажник самолëта забит компьютерами, которые везут в какой-то банк, эти три мужика их охраняют, а самолëт не летит потому, что лëтчики ждут, пока приедет специальная машина и обольëт наш борт антиобледенительной жидкостью.

Слово за слово, и мужик мне сказал: «Приходи после взлëта – мы тебе нальëм!» А я ему ответил, что у меня тоже с собой кое-что есть. Мужик несказанно обрадовался и даже радостно потëр ладошками. Возле самолëта тем временем и вправду нарисовалась автоцистерна, и мы побежали к трапу.

Минут через пятнадцать после взлëта я взял две бутылки какой-то 35-градусной настойки, которую купил в дорогу, и шоколадку для стюардессы. Со всем этим хозяйством я пришëл в хвостовой отсек – там было так же тихо, как в первом салоне «Ту-154», и мне понравилось. Прямо на компьютерных коробках уже был накрыт дастархан. Я добавил «к столу» свою настойку, и мне велели забраться ближе к хвосту. Когда я там уселся, оказалось, что прямо за моей головушкой на довольно острых кронштейнах висит ярко-оранжевый шар «чëрного ящика» – об этом нужно было постоянно помнить, опрокидывая очередную рюмашку, чтобы не стукнуться об их уголки.

Мы попили с охранниками часа два с половиной. По ходу полëта к нам по очереди пришли угоститься двое из четырëх или пяти лëтчиков экипажа этого самолëта. На последние полтора часа пришлось рассосаться обратно по местам, и стало скучно. Через положенные ему 4 часа 10 минут самолëтик плавно притëрся к мëрзлым плитам кустанайской полосы. На улице было полтретьего ночи и минус 25, но без ветра…

Мне нужно было попасть к тому из двух продуктовых магазинов «Апогей», который был ближе к автовокзалу. Обнаглевшие таксисты заломили такую цену, что я послал их всех подальше, и пошëл от аэропорта пешком! Мимо своего участка, каких-то общаг и «Ремдортехники», через бывший ж. д. переезд, я минут за 15 или 20 добрался до улицы Карбышева, и уже там поймал такси. Цена за проезд упала ровно втрое, и я добрался до своих знакомых.

А к вечеру следующего дня Наиль уже отправлял меня в Россию. Восемь тонн нашей огнеупорной смеси закупили на Коркинском цементном заводе в посëлке Первомайский под Челябинском, и теперь нужно было еë туда отвезти. Татарин нанял «КамАЗ» частного дальнобойщика-«сталкера», которыми тогда был полон не только сам Кустанай, но и все его окрестности.

Казахстан в те времена запретил вывозить через таможню любые продукты питания, и эти «сталкеры» на своих машинах, гружëных тушëнкой, макаронами, мукой, зерном и морожеными тушами мяса, каждую ночь уходили тайными степными тропками в неприлично голодный Челябинск. В обмен на продукты «сталкерам» давали всë, что угодно!!! Они брали цемент в мешках, листовую медь, трубы, автозапчасти, и теми же тропками везли назад в Казахстан.

Мой «сталкер» дико обрадовался, что груз совершенно официально затаможен, и ему можно ехать по трассе, как по проспекту. В девятом часу вечера мы выехали в сторону Фëдоровки и километров через двадцать от Кустаная нас остановили стоявшие на трассе наши казахстанские менты. Радостно потирая ручонки в предвкушении богатой наживы, один из них полез в кузов нашего «КамАЗа», увидел кучу мешков, но быстро понял, что это не продукты, и здорово погрустнел. Второму я подал грузовые таможенные декларации и спросил, какие у него проблемы. Тот мельком взглянул на разноцветненькие листочки ГТД и сразу понял, что здесь ему не светит. В жуткой злобе он перетряс у водителя все документы на машину, но и там тоже всë оказалось в порядке. С самой кислой физиономией он нас всë же отпустил.

Дорога шла рядом с железнодорожным полотном, и местами была здорово переметена снегом. Где-то через час нас ослепил шедший навстречу локомотив, и все машины, от греха подальше, остановились и ждали, пока он проедет. Тепловозник и не думал выключать дальний свет, и минут через десять протащил мимо нас длинный и разномастный пассажирский состав. Это был знаменитый «челночный» Челябинск–Джетыгара, который потом, ещë через год, отменят…

Трое таможенников российского поста в Троицке откровенно обалдели, когда увидели идущий мимо них по официальной трассе тяжело гружëный «КамАЗ». Но останавливать нас не стали – в Россию везите, ребята, что хотите! Они трясли только тех, кто ехал обратно. Часам к трëм ночи мы подъехали к Коркинскому цемзаводу, выпили со «сталкером» бутылочку водочки и улеглись спать.

Мы проснулись, едва рассвело, и тут же увидели подъехавшие ночью и вставшие возле нас ещë три грузовика с кустанайскими номерами. Это были «сталкеры» с продуктами. Немного погодя прибежал заместитель директора цемзавода и стал спрашивать, у кого – что. Двое оказались гружëными разномастно: макароны в бумажных мешках, ящики с тушëнкой, фляги с растительным маслом, а третий был доверху забит разделанными глыбами мëрзлых говяжьих туш. Заводской мужик обрадовался: «Что хотите взамен? Цемент в мешках? Сейчас дам команду – отпустят, разгружайтесь на территории у столовой!» Узнав, что у нас официальный груз, командир потускнел лицом и объяснил, как проехать к складу. Разгрузились и долго бродили потом по конторе, пока собрали все необходимые подписи и печати…

Ближе к обеду мы поехали из Первомайского в Челябинск – моему водиле нужно было побывать в какой-то частной фирме. Он довëз меня до железнодорожного вокзала и сказал, что вернëтся часа через два. Конец февраля 1994 года – полки челябинских привокзальных магазинов были настолько суровы, что кроме «Сникерсов» и жвачек там ничего больше не было. В том числе и колбасы! А полукопчëной колбасой кустанайского производства торговали рядышком бабки, прямо на перронах вокзала, когда приходил какой-нибудь поезд. Причëм челябинские торговки колбасой были настолько суровы, что за наши тенге они отдавали еë в пересчëте по курсу даже дешевле, чем за российские рубли!

Я набрал колбасы, потом взял в каком-то магазинчике пару пакетов молока и булку хлеба, дождался у переходного моста свой «КамАЗ» и поехал обратно. В сумерках мы остановились в лесочке около Южноуральска, поужинали, и к троицкому таможенному посту добрались, когда уже совсем стемнело. Таможенников было гораздо больше, чем прошлой ночью. Нас остановили, и человек пять или шесть облазили с фонариками всю машину, открыли двигатель, все ящики с инструментами, обстучали топливный бак, и даже залезли какой-то железкой внутрь него – они не могли поверить, что мы едем абсолютно пустые! Через час они нас всë же отпустили и, где-то чуть за полночь, мы вернулись в Кустанай.

Я пробыл там ещë пару недель и собрался лететь домой в Алма-Ату. Цены повышались почти каждую неделю, и обратный авиабилет вместо 320 тенге стал стоить уже 435. На самые последние свои деньги я всë же его купил и приехал в аэропорт. Рейс был «нормальный», на «Ту-154», но задержался ровно на 12 часов: с 11 вечера до 11 утра. Я блукал всю ночь по порту, потому что его откладывали по два-три часа.

Под утро, когда рассвело, решил побродить по улице. Резко потеплело и весь асфальт покрылся толстым слоем жидкой грязи. Я был ещë в зимних сапожках, увидел за углом здания огромную кучу мокрого зернистого снега, и решил их этим снегом почистить. Ковыряясь носком сапога в сугробе, я вдруг увидел торчавший оттуда краешек бумажки в 100 тенге! Порывшись более тщательно, нашëл ещë одну такую же!!! Я понял, что лютою зимой, в очередную пургу, кто-то выронил эти деньги и не смог потом отыскать, поэтому перерыл ещë полсугроба, но ничего больше там не нашëл. Купюры были насквозь мокрые и грязные. Я оттëр их, отнëс в зал ожидания, положил на батарею и, когда они через полчасика подсохли, пошëл в буфет и закатил себе самый королевский завтрак!

На досмотре кустанайского аэропорта, прямо на столике у регистраторши, был установлен автобусный компостер. Если в других портах на билеты ставили фиолетовые или синие печати, то здесь при регистрации твой авиабилет пробивали этим компостером, как абонементик! Сотрудница аэропорта нажала на ручку, на авиабилете появилось много сквозных дырочек в форме буквы «Е», и мы полетели…

80. «ДОМАШНИЕ ВЕЩИ Б/У»

Когда моя матушка сразу после своего распределения в 1959 году из одесского Политеха на завод «Сиблитмаш» попала в Новосибирск, она где-то сразу же сдружилась там с двумя сëстрами. Старшую, стоматолога, звали Надеждой Фëдоровной, а младшую, эколога, звали Тамарой Фëдоровной. С тëтей Надей и тëтей Томой я провëл почти половину своего детства, да и сейчас продолжал приезжать к Тамаре Фëдоровне во время своих командировок в ту сторону.

Младшая Фëдоровна жила совсем одна. Матушка как-то обмолвилась невзначай, что молодая Тамарка влюбилась в какого-то распиндяистого мужичка, но старшая сестра не дала ей выйти за того замуж. Больше тëтя Тома и не пыталась… Она со временем превратилась в старую тëртую командировочную волчицу, отмотавшую миллионы километров по всему СССР. Особой фишкой у неë были обязательные посещения в тех городах, где она побывала, спектаклей во всех местных драматических театрах и ТЮЗах. Коллекции программок к спектаклям театров почти всего бывшего СССР, собранной за два десятка лет, видимо, позавидовали бы самые завзятые столичные театралы. Я всю жизнь не особо любил театры, но мне очень нравилось рыться в этой коллекции, бывая в Новосибирске…

Однажды тëтя Тома попала на какой-то спектакль о Ленине в театре славного города Сухума, называвшегося тогда Сухуми. В зале сидело едва с десяток человек, а труппа местных артистов самозабвенно исполняла на сцене какой-то революционный мотив, и один из артистов, игравший, кажется, Дзержинского, врывался в самый центр сцены, крича: «Батоно Ильич! У нас пропал вагон зерна!!!» Актëр, игравший Ленина, картинно вскидывал руки кверху и горестно восклицал: «Вах!» Тамара Фëдоровна, рассказывая эту историю, всегда упоминала, что в этом месте она, давясь от смеха, едва не перекувыркнулась через спинку театрального кресла…

Долго ли, коротко ли, но совершенно одинокой женщине почти пенсионного возраста, перебивавшейся случайными редкими заработками по своей прямой специальности – составлению экологических паспортов для промпредприятий, так жить надоело. Со старшей сестрой она по разным причинам к тому времени практически не общалась, и вдруг решила под старость переехать к нам в Алма-Ату, ближе к моей матери.

Тëтка продала там свою однокомнатную квартиру в Юго-Западном жилмассиве Новосибирска, погрузила шмутьишко в пятитонный контейнер и отправила его к нам. Вскоре она приехала сама, легко нашла за половину имевшейся суммы нехитрый домишко возле санатория «Турксиб», наняла местного мужика, который сварил ей в этом домике электроотопление, вложила оставшиеся деньги в «Смагулова», и стала жить в Алма-Ате. Припеваючи и припиваючи.

Примерно через полтора месяца с момента еë приезда наконец-то пришëл тот самый контейнер. Когда потом я посмотрел накладную, по календарным штампам оказалось, что он ровно месяц простоял возле Новосибирска на станции Инская. Вечером принесли телеграмму, и я успел позвонить в контейнерную контору на Полежаева: сколько завтра нужно будет заплатить денег за оформление этого контейнера и его доставку по адресу. Мне ответили, что восемьдесят одну тенге. (Цена пачки сигарет красного «Соверена», ещë не выпускавшегося в Казахстане, а импортировавшегося из Англии, дошла к тому времени в комках до шести тенге, а покупали хлеб и ездили в троллейбусах по-прежнему за бумажные тиыны).

Наутро, взяв советский паспорт (казахстанских удостоверений и РНН ещë не существовало), я приехал на Полежаева. Контейнерная кладовщица быстро оформила мне все необходимые бумаги и потребовала заплатить… сто девяносто тенге! «Но Вы же вчера вечером назвали мне сумму, в два раза меньшую?!!» Кассирша тут же сунула мне в лицо телеграмму начальника Алма-Атинской железной дороги, устанавливавшую с сегодняшнего дня новую сумму услуг контейнерных перевозок. Это хорошо, что такие деньги, превышающие мой месячный оклад, у меня вообще с собой были! Ибо мать работала в министерстве и имела там оклад почти в три раза больший моего. А Фëдоровна могла рассчитаться с нею только через неделю!

Я оформил и оплатил доставку контейнера, мне выдали все документы на него и велели идти к таможенникам. Таможенный пост контейнерной станции расположился далеко на территории грузового двора, в небольшом домике у контейнерных рядов. Для начала мне велели оформить таможенную декларацию, но самому еë почему-то заполнять было запрещено, и делал это за всех мужичок, сидевший в отдельной комнатушке строительного вагончика, поставленного возле таможенного домика. Мужик потребовал с меня за декларацию сорок тенге, и я возмутился, что таких бешеных денег у меня попросту уже нет, потому что они с сегодняшнего дня установили новые цены!

– А сколько у Вас есть?

– Двадцать тенге только!

– Ну хорошо, давайте двадцать…

Мужик невозмутимо заполнил мне под копирку несколько экземпляров деклараций и после этого сказал идти к самим таможенникам. Но там уже начался обед. Весь день шëл дождь со снегом и я, промокший, поехал домой, чтобы взять ещë денег.

Часа через полтора я вернулся на Полежаева. Таможенников в домике было четверо. Трое рядовых таможенников, азиатов, и их начальник, кавказец. При мне они сначала выпустили какому-то коммерсанту контейнер с пенопластом из Украины – открыли контейнер, посмотрели ровные белые ряды пластин, содрали с коммерсанта четыреста тенге, тут же поставили все нужные печати на декларациях, мужик, не забирая сам контейнер, перегрузил с водителем свой пенопласт в другую машину и уехал.

Дошла очередь до меня. «Та-а-ак… Домашние вещи б/у…» Все четверо таможенников вышли из домика и пошли между рядов искать мой контейнер. Их ставили дверцами к фундаментным бетонным блокам, чтобы никто без подъëмного крана не смог бы их открыть. Нашли. Крановщик содрал с меня десять тенге, залез на свой кран, зацепил контейнер и переставил его так, чтобы двери можно было открыть. Открыли. Обычное домашнее шмутьë, нормальное, но не новое.

Один из таможенников залез с фонариком внутрь. Покопошился и вытащил откуда-то пакет с сухофруктами.

– Ввоз пищевых продуктов на территорию Республики Казахстан запрещëн!

– Ну тогда заберите этот пакет себе, сварите компот.

– Короче, сколько Вы дадите за то, чтобы мы не досматривали этот контейнер?

– Нисколько. Я и так тут уже сегодня две своих месячных зарплаты выложил.

– Тогда мы сейчас будем выгружать все эти вещи под снег с дождëм, досматривать, это может занять не один день…

– Хоть сколько досматривайте. Но учтите: если контейнерная станция насчитает мне хотя бы одну штрафную тиынку за задержку этого контейнера, вам всем улыбнëтся очень злая звезда.

Четверо орëликов ещë минут десять побродили под мокрым снежищщем вокруг открытого контейнера, посовещались, и наконец старшой сказал: «Ладно, мы выпускаем Ваш груз. Расписывайтесь в декларациях!» Я достал свою шариковую ручку, прозрачную в середине, с чëрными закрутками в начале и конце, и с колпачком и стержнем чëрного цвета. И шарик писал так тоненько-тоненько! Это сейчас такого добра валяется пачками в любом киоске, а тогда у нас в Алма-Ате таких ручек ещë не продавали, и парочку их я урвал совершенно случайно в магазине внутри Красноярского алюминиевого завода.

«Ну Вы хотя бы эту ручку мне подарите!» Я брезгливо протянул еë шефу таможенников – «Возьмите!» Мне таки поставили все нужные печати, и я успел вывезти этот контейнер с Полежаева ещë в тот же день…

К лету того года Смагулов, в компанию которого вложила свои оставшиеся деньги тëтя Тома, бежал вместе с этими деньгами из страны. Она стала таскаться на собрания обманутых вкладчиков, и после третьего такого собрания к ней домой нагрянули мужички КНБ-образного вида в штатском: «В течение недели покиньте нашу страну!»

Всë дело в том, что мы уже полгода никак не могли прописать тëтю Тому в еë новом домике. Паспортные столы времëн тогдашнего градоначальника, ныне покойного Заманбека Нуркадилова, весьма неохотно (и, соответственно, не бесплатно) прописывали в городе Алма-Ате людей любых нетитульных национальностей – не за это ли его чуть позже сняли? Так и не прописали – она наскоро продала дом, остатки шмутья, и буквально с одной оставшейся дорожной сумкой уехала назад в Россию…

В следующий раз «домашние вещи б/у» свалились для меня ровно через десять лет, летом 2004 года, когда потребовалось перевезти шмутьишко моей жены из Караганды в Алма-Ату. Всë умещалось по объëму в пятитонник, хотя столько наверняка не весило. Сначала я попëр на «пятак» дальнобойщиков. Попытался договориться с водителем большой «шаланды» на догруз своего шмутья к какому-нибудь основному грузу – восемьдесят тысяч тенге! Затем понадеялся нанять грузового «ГАЗельщика» – шестьдесят тысяч тенге! Это была моя тогдашняя месячная зарплата!

Подсчиталось быстро: две тысячи километров туда-обратно, даже с учëтом того, что он не будет искать обратный груз из Алма-Аты, он сжигает бензина по 16 литров 92-го на стошку по тогдашним сорока семи тенге его за литр максимум на восемь тысяч тенге! А ещë пятьдесят две штуки ему максимум за три дня его работы? А не жирно?!! Пожелав этим беспредельщикам сгнить, стоя на этих своих «пятаках», я отправился на расположенную почти совсем рядом карагандинскую контейнерную станцию.

Придя туда, я попросил посчитать мне стоимость доставки пятитонника под погрузку в Майкудук, а затем перевозки его на станцию и отправки. Русская тëтка-кассирша с брезгливостью процедила сквозь зубы: «В Россию…» «Нет, ответил я, – в Алма-Ату». Она тут же переменилась в лице: «Ой, сейчас, минуточку… Восемнадцать тысяч тенге!»

В назначенный день утром пришëл обычный бортовой «ЗиЛ» с пустым пятитонником – алма-атинских «коромысел», при помощи которых автомашина сама могла снять с себя контейнер, или поставить его обратно на кузов, в шахтëрской столице почему-то не знали. Поэтому пришлось грузить его, не спуская с машины на землю. Но и то, за час управились, дверцы контейнера, поднатужившись, застегнули, и грузовик увëз его на станцию…

Отпуск у меня был не резиновый, и я боялся, что не успею в Алма-Ате встретить и получить этот контейнер. Но тут мне повезло: телеграмма пришла в предпоследний день перед моим отъездом обратно на работу в Астану. Получилось девять суток с момента отправки. Я поскакал в знакомую контору на Полежаева.

Отправка контейнера из Караганды вместе с его доставкой по адресу для погрузки и провозом на расстояние в тысячу сто километров от Караганды до Алма-Аты вышла, напомню, в восемнадцать тысяч тенге. Алма-атинская контейнерная станция при получении контейнера и доставки его по адресу в Алма-Ате содрала с меня двадцать две тысячи тенге, разделив их по квитанции примерно поровну за грузовые операции на станции, охрану и собственно доставку по адресу. Ну это пусть уж Всевышний наказывает их за такую жадность. Свой контейнер я разгрузил у себя во дворе и отдал обратно контейнерной станции к двенадцати часам того же дня…

81. МУСУЛЬМАНСКИЙ ПРАЗДНИК

Жамал уже второй месяц колесил по просторам Сибири, и вдруг позвонил мне из Томска, чтобы я срочно подтянулся туда – начиналась футеровка на ТНХК. Он дал мне адрес своей бывшей студенческой общаги ТГУ на улице Лыткина, где остановился у своих друзей. Мне, разумеется, это название ничего не говорило – в этом городе я ещë ни разу не был…

Я купил себе купейный билет на ближайшую пятницу на 226-й пассажирский до Новосибирска. Как раз именно в этот день начинался первый из трëх дней празднования самого главного мусульманского праздника в году – «Курбан-байрам». Мать и сестра Жамала собрали для него праздничную продуктовую посылку и вручили еë мне – довезти до Томска.

В дорогу я (так, для скромного начала) взял с собой бутылочку в 0,7 литра «Распутина», лукаво подмигивавшего мне с этикеточного ярлычка. Со мною в купе оказался парнишка по имени Толик, ехавший в Барнаул на свадьбу своего друга. Поезд тронулся, мы налили по первой и поехали…

Господин Распутин подмигнул нам на прощанье где-то в районе Коскудука. У Толика с собой была ещë и обычная полулитровая бутылочка, но этот орëл объявил «рекламную паузу», во время которой решил прогуляться по составу и познакомиться с какими-нибудь девчонками. Наш вагон был третьим, и мы, закрыв купе, пошли на «экскурсию».

По проходу четвëртого вагона, тоже купейного, носился маленький пацанчик, лет пяти или шести, и пускал бумажные самолëтики. Но они у него толком не летали, и я сделал этому мальчугану самолëтик, похожий на сверхзвуковой «Ту-144». Моë изделие плавно и величаво пролетело вдоль всего прохода и уткнулось куда-то под титан возле купе дежурного проводника. Пацан взвыл от восторга, и тут из своего купе выглянул его папа: «Мужики, а вы чë туда-сюда – заходите, вмажем?» Но мы сказали, что потом обязательно заглянем, и пошли дальше.

Толику повезло в следующем, пятом вагоне: в предпоследнем купе оказались две симпатичные девчушки. Они выкупили это купе целиком и везли на продажу в Барнаул почти полсотни самых разных попугаев и попугайчиков, клетками с которыми уставили обе верхние полки. Барышни ничего не имели против нашего с ними знакомства и, пока Толик сбегал в наше купе за бутылочкой, я слушал увлечëнный рассказ обо всех повадках и правилах дрессировки этих птичек, которые щебетали в своих клетках так, что порою заглушали стук колëс.

Прибежал мой сосед и стал наливать. К нам «на огонëк» тут же подтянулась и проводница этого вагона: «Мальчики, а вам куда? Если до Барнаула, то оставайтесь – у меня вагон перебронирован по этой станции!» Толик решил переселяться к барышням, с одной из которых у него уже возникли очень нежные чувства, а я, просидев там пару часиков, пошëл обратно в свой вагон.

Одному в купе было скучно. Я купил в Сары-Озеке ещë один пузырь водки и спрятал в сумку. Перед Уш-Тобе по составу пошли два паренька-казаха с огромным мешком. Они продавали сухозаряженные автомобильные аккумуляторы талдыкурганского производства, я начал поздравлять их с праздником и достал только что купленную бутылку. «Аккумуляторщики» с удовольствием выпили по полстаканчика, и в этот момент наш поезд заехал на станцию Уш-Тобе.

У меня немедленно появился сосед: старый дед-татарин семидесяти двух лет от роду, который ехал к родственникам в Казань. Я поздравил дедушку с праздником – старичок ну абсолютно не любил выпить, ибо не прошло и пяти минут, как он лихо помог мне добить бутылочку, начатую с продавцами аккумуляторов! После этого я ещë успел выбраться на перрон, чтобы купить там пару горячих лепëшек и ещë одну бутылочку «Алматы Арағы».

В этот момент возникла такая картина: у двери в мой вагон нарисовался абсолютно не мычачий старший лейтенант медицинской службы, который размахивал в воздухе билетом, но какая-то молоденькая девка в блузочке и спортивных штанишках не пускала его в вагон. Я подошëл, взял у старлея билет – всë правильно, третий вагон, «номера мест указывает проводник», оттиснул в сторону эту девицу, затащил орла в своë купе и аккуратно положил на верхнюю полку. Дед взял у меня пузырь и немедленно начал наливать, но в этот момент поднялся жуткий визг: девка, которую я пододвинул, оказалась второй проводницей нашего вагона, которую я при посадке на Алма-Ате 1 не видел! Она сбегала и привела бригадира поезда!

Командир новосибирской бригады, очень вежливый и культурный мужик лет сорока, стал выяснять в чëм дело. Я тут же объяснил ему, что идëт человек с билетом, его непонятно кто не пускает в вагон, хотя он садится туда, куда нужно и вообще?.. Шеф посмотрел на сладко дрыхнувшего на верхней полке офицера, взял у меня его билет и… отвязался на проводницу: «Стоять на посадке нужно одетой по форме!!!» Девчонка убежала в своë купе в слезах, а бригадир извинился перед нами (!) и ушëл. К этому времени окончательно стемнело, мы с дедом «прибрали» ещë бутылëк почти полностью и улеглись спать…

Я проснулся от раздавшегося прямо над самым ухом характерного бульканья! Дедушка уже включил «похмелятор», а наш поезд подъезжал к Аягузу. В этот момент с верхней полки надо мною свесился один глаз: господин старший лейтенант медицинской службы соизволил проснуться, и до конца не понимал, где он, и что вообще происходит! Братан стëк с верхней полки, сказал, что его зовут Санькой, и достал из-под подушки чуть начатый пузырь по 0,7. Но дед наливал свою, и я снова стал поздравлять его с мусульманским праздником. А когда Санëк выпил почти полстакана, и крылышки у него стали потихоньку распрямляться, мы рассказали ему, как я посадил его вчера в этот поезд.

Братишка совершенно этого не помнил и сказал, что получил на службе месячный отпуск, собрался ехать домой к своей матери в Семипалатинск, а сослуживцы проводили его так, что он и не помнил, как вообще приехал на вокзал!..

На перроне Аягуза мы взяли по бутылке пива. Тем временем появились мужики, торговавшие там свежеразделанными бараньими тушами. Они возили их на тележках вдоль состава, упакованными в мешки из-под китайского сахара, и заряжали всего-то по 10 тысяч российских за тушу. Санëк наехал на ту самую девчонку-проводницу, которая не хотела его вчера пускать в вагон: «Машка! Покупай мясо, в твоëм Новосибирске оно стоит на базаре раза в три дороже!»

Та в ответ начала визжать, что она не Машка, а Света. Но Санëк, очень симпатичный парень, купил ей «Сникерс» и за каких-то пять минут уболтал – девка всë же купила баранью тушу целиком и побежала договариваться в вагон-ресторан насчëт холодильника!

Через двадцать минут поехали дальше. Допили Сашкину водку, дед собрался полежать, а Санëк стал тащить меня в вагон-ресторан. Я начал отбрыкиваться:

– За каким этим самым тебе этот ресторан? Там всë дорого, а здесь ещë полное купе всякой хавки, и даже пузырь ещë есть!

– Нет, пойдëм и всë!!!

Санëк никак не мог успокоиться, и я пошëл с ним в этот ресторан. Пришли, выбрали столик, и заказали себе бутылку водки и по второму. Официантка насчитала нам что-то около сорока тысяч российскими, но Санëк бегом пересчитал эту сумму по курсу на казахские. Получилось 550 тенге, и он сунул этой тëтке всю эту сумму толстой пачкой «пятëрок»! Но состав-то был новосибирский, и та начала орать, что в обратный рейс казахские деньги не берëт! Но господин офицер тут же резонно ответил ей, что едет из Казахстана в Казахстан, поэтому будет рассчитываться в тенге, а она, если сильно хочет, обменяет их почти на любой станции…

Не прошло и пятнадцати минут, как возле нас нарисовались трое молоденьких пацанят – видать, только кончили школу. Один из них был одет в безукоризненный костюмчик-тройку, при галстуке – все дела! – а двое других были в стареньких спортивных трико и олимпийках. Тот орëл, который был в костюме, в наглую уселся рядом с нами и заявил: «Мы – местный рэкет, так что, ребята, скидывайтесь по 10 штук российских!» Сотрудники транспортной полиции, сопровождающие теперь все поезда, начнут ездить в составах только через год, с лета 1995 года.

Санëк как-то очень недоумëнно посмотрел на пацана, прищурился, и сказал: «Эй, Ермек, ты забыл, что ли, как я тебя по всей школе гонял?!!» Новоявленный рэкетмен пригляделся к Саньку, и тут же рассыпался в куче извинений: выяснилось, что они учились в одной и той же семипалатинской школе, только Ермек – на три года позже. Его команда сильно приуныла, но господин лейтенант – добрейшая душа! – заказал ещë бутылку и усадил пацанов за наш столик.

С праздником!

Через час мы всей этой компанией плавно перетекли обратно в наше купе. Дедушка к тому времени уже успел выспаться и сильно обрадовался нашему появлению. Слово за слово, и один из ермековских друзей вдруг начал материть нашего деда! Мы с Саньком моментально выкинули всю эту «бригаду» из купе. Главарь рэкетменов, правда, минут через десять вернулся один, без своих нукеров, и принялся извиняться… А наш поезд тем временем подошëл к Жана-Семею.

На улице стало пасмурно и холодно – выезжали из Алма-Аты на ярком солнце при плюс 28, а здесь уже было не больше плюс семнадцати. Старый уже снова спал, Санëк вылез и поехал домой, а я к этому времени тоже что-то сильно подустал и, проводив его, закрыл купе на все замки и улëгся…

Через три часа мы приехали в Рубцовку. Я выбрался из вагона с больной головой и купил себе розовенькое мороженое. Господин лейтенант к этому времени, небось уже наелся мамкиных пельменей, а мне было скучно. И в этот момент ко мне подошëл тот самый мужик из четвëртого вагона, сыну которого я делал вчера самолëтики: «А чë вы вчера не пришли? Я вас ждал!» Толика и его «попугаешных» барышень на перроне не было видно, и в конце концов я сказал, что сейчас приду сам.

Мужика звали Андрюхой. Он был какой-то крутой, весь в золоте и шикарных шмотках:

– Пацана везу на лето к бабке в Омск.

– А что не на самолëте?

– Не переношу самолëтов!

Соседом по купе у Андрея с сыном оказался какой-то бесцветный мужичок с библией в руках из какой-то очередной полуиностранной «Церкви Христа», а проще говоря, секты, коих на просторах бывшего СССР наплодилось к тому времени выше крыши. Он не пил, не курил, на женщин не смотрел, а все разговоры переводил исключительно на религиозные темы. Ну, что ж, мы аккуратно пододвинули мужичка в угол купе и, пока Андрюха накрывал дастархан, я сделал его пацану ещë пару самолëтиков. На свет появился какой-то крутейший коньяк – я уж и не знаю, сколько стоила такая бутылочка, но Андрюша, чувствуется, мог позволить себе и не такое! За первой бутылочкой появилась вторая, какая-то другая – как я попал обратно в своë купе, теперь что-то даже и не помню…

Я проснулся от совершенно дикого холода. Шëл шестой час утра, уже рассвело, а за окошком крупными хлопьями валил мокрый снег! Огромный электрический градусник посредине улицы у новосибирского речного порта показывал плюс один… С Барнаула у нас в купе появилась супружеская чета, ехавшая из Экибастуза в Томск. Мужа звали Геной и, когда я сказал ему, что и сам провëл на вахтах в этом Экибастузе почти четыре года, он полюбил меня, как родного!

С абсолютно квадратной головой я вылез из вагона на Новосибирске-Главном, купил в первом же попавшемся киоске баночку какой-то газировки покислее, выпил, и мне стало немного легче. Генка и его жена ржали надо мной от души и потащили к кассам. Там наша компания увеличилась ещë на два человека: к нам по ходу прилепились молоденькие пацаны-студенты, у одного из которых не было руки. У самых касс толклись две совершенно классные девчонки, которым тоже надо было в Томск. Поездов в ближайшее время не ожидалось, и наша компания решила ехать на автовокзал.

Но барышни предлагали поехать всем вместе на электричке. Сначала до Тайги. При одном только слове «электричка» мне стало так плохо, что я чуть не упал! И объяснил девкам, что мы идëм на автобус, а если им не хватит денег до такого билета, то я им добавлю. Они начали ломаться, а у меня не было сил их уговаривать, и дело кончилось тем, что студенточки остались ждать электричку. Мы, все впятером, вышли к стоянкам маршруток, и стали соображать, какая же из них идëт к автовокзалу.

Водила пустовавшего невдалеке «РАФика» оказался человеком на редкость сообразительным, и тут же подошëл к нашей компании:

– Куда?

– На автовокзал.

– По тысяче с человека и поехали?

– Поехали, конечно!

Минут через пятнадцать мы уже были там. Гена собрал со всех по десять тысяч и вставил меня в очередь к кассе, а сам увëл всю остальную компанию куда-то под железнодорожный мост. Автобус на Томск отправлялся в 7.10, времени оставалось минут пятнадцать, но очередь у окошка не уменьшалась. Я стал проситься купить билеты на этот рейс без очереди, и народ у кассы тут же пропустил меня к окошку: все брали билеты на более поздние маршруты. С ворохом билетиков в руке я выбрался на улицу: снег прекратился, автобус уже стоял на платформе, а из-за угла здания автостанции появилась вся моя компания, во главе которой важно вышагивал Гена с огромным свëртком остро пахнущих горячих чебуреков в руках.

Где он их взял?!!

Все наши пять мест оказались на самой задней лавке красного «Икаруса». Меня задвинули в самый правый угол и, едва уселись, как наш автобус тронулся, а Гена немедленно всучил мне бутылку пива. Я начал отбрыкиваться, что мне сейчас станет совсем плохо, но этот орëл всë же заставил меня это пиво выпить. К середине бутылки я как-то очень плавно прошëл то состояние, когда кажется, что меня прямо сейчас стошнит и мне становилось всë лучше, и лучше. Заметив это, Гена достал бутылку водки, разлил ровно на пятерых, и сунул каждому по чебуреку…

К Томску мы подъехали во вполне прекрасном настроении. Через рваные облака стало проглядывать солнышко, но была жуткая холодина. Автобус подъехал к автовокзалу, и мы стали прощаться. Однорукий парнишка объяснил мне, как найти эту самую улицу Лыткина, и я, с огромной сумкой, и такой же огромной коробкой мусульманских гостинцев в руках, побрëл к Южной площади.

Какие шикарные девочки ходили по улицам Томска – я чуть не захлебнулся!!! На конечной остановке троллейбусов, наткнувшись на коммерческий киоск, в котором продавался «Портвейн 777» аж в трëхлитровых банках, я взял одну – так, на всякий случай…

Габаев завис у своих друзей в той самой студенческой общаге, в которой он и жил, пока учился в этом городе. Я бродил между несколькими совершенно одинаковыми обшарпанными многоэтажками, пока не нашëл именно ту, которая и была мне нужна. Проскользнув каким-то образом мимо огромной вахтëрши, я влез на седьмой этаж. Дверь мне открыл один из жамаловских друзей Олежка Балныков. В комнате случился радостный переполох: у Габаева – по поводу коробки, в которой оказались домашние сыр, масло и варенье, конфеты и куча тому подобного продуктового барахла, а у Олега – по поводу трëхлитровой баночки, которую мы немедленно и открыли!

С праздником Курбан-байрам!

Под вечер Балныков напялил на меня свою самую лучшую куртку-пуховик, и они на пару с Жамалом потащили меня на улицу – показывать город Томск…

82. ПОСЫЛКА ИЗ ГЕРМАНИИ

Едва я вернулся из Томска, как знакомые мужики заказали габаевскому малому предприятию партию микросхем из Германии на запчасти, и специальный принтер, который мог печатать рисунки дорожек печатных плат прямо на фольгированном гетинаксе – почти обычный с виду «Лазер-Джет 6П», но имевший дополнительные прорези в корпусе для прохождения сквозь него этих самых будущих печатных плат.

Нам дали листик с точной спецификацией и маркировкой необходимого оборудования и запчастей. Мы кинулись звонить знакомым в Германию – а у кого из нас их теперь там нет? Вскоре нашлись люди, которые разбирались в этом. Мы скинули им по факсу листик со спецификацией. Через день нам назвали сумму, которую мы через дочерний филиал одного из российских банков в Казахстане бегом перевели туда. Ещë через день по факсу пришла почтовая квитанция об отправке посылки, и мы стали ждать еë прибытия в Казахстан…

Почтовое уведомление о том, что нам на юридический адрес организации пришла посылка, мы получили только где-то через полтора месяца с момента еë отправки из Мюнхена! Как выяснится потом, филиал почтамта, расположенный возле железнодорожного вокзала Алма-Ата 2, получив эту посылку, и не подумал уведомить нас о том, что она получена! Вместо этого там принялись выяснять, входит ли наше малое предприятие в какой-то список участников экспортно-импортных операций. На это у почтовиков ушло почти пять недель.

«У меня для вас есть посылка, только я вам еë не дам!» – почтовые служащие показали нам наш ящичек, дали все сопроводительные документы к нему, и велели ехать на таможню, чтобы оформить грузовые таможенные декларации на эту посылку.

Таможенное управление находилось тогда на месте нынешней финансовой полиции, на углу улиц Виноградова и Сейфуллина напротив ресторана «Жеруйык». Я приехал, выписал себе пропуск, прошëл, как сказали, в самый конец коридора по первому этажу, и попал в зал со стойкой, за которой сидела пара человек. Отстояв какую-то очередь, я попал к молоденькому мальчику, который, посмотрев мои бумаги, сказал, что у меня нет сертификатов на происхождение товара, которые нужно было получить в «нижнем» офисе компании «SGS», который был расположен на месте нынешнего алма-атинского Департамента таможенного контроля на углу Горького и Сейфуллина.

Я заполнил там все необходимые заявления, и мне велели прийти через неделю.

Когда я появился в «SGS» снова, его сотрудница наехала на меня на тему того, что не хватает ещë какой-то бумаги от немецкого филиала «SGS». Вечером того же дня мы позвонили в Мюнхен, и следующим вечером получили этот сертификат по факсу. Утром следующего дня я вновь прискакал в «SGS», предъявил сертификат, его подшили к делу и сказали прийти снова через десять дней.

Через десять дней мы приехали сначала к «нижнему» офису «SGS», но нас послали там в их «верхний» офис, располагавшийся по улице Хаджи Мукана. Приехали, снова показали все свои бумаги на посылку, и только тогда нам выписали, наконец, ещë какой-то сертификат, уже для нашей таможни.

На следующий день… Я снова прискакал на Сейфуллина-Виноградова. Мне сказали сначала оформить электронную копию декларации. Их оформление производилось сразу же за углом, в тесной полуподвальной комнатушке «Дома Демократии», и стоило каких-то весьма немалых денег наличными. Тëтенька вдарила по кнопкам потëртого 286-го компьютера, монитор которого был закрыт сетчатой рамочкой с проводком к батарее отопления, заполнила какие-то графы в простенькой программке, сляпанной на основе MS-DOS, и дала мне распечатанные экземпляры будущих ГТД.

Мальчик за стойкой сказал, куда и сколько денег нам нужно заплатить. Побежали в банк, оформили безналичный платëж и принесли ему квитанцию. Нам снова было велено прийти через неделю.

Через неделю вдруг оказалось, что мы со своей посылкой пошли не туда, куда надо. За стойкой располагались сотрудники «Автогрузовой» таможни, а нам нужно было заплатить деньги в отдел международных почтовых отправлений только что созданной городской таможни. Денежная сумма, переведëнная нами через банк таможенникам, была весьма не маленькой, и ещë одну такую сумму мы бы уже не нашли. Поэтому пришлось писать письмо на имя начальника этой «Автогрузовой» таможни, чтобы изначально уплаченную туда сумму денег нам вернули обратно через банк. Дня три ждали ответа на своë письмо, затем ещë примерно неделю ждали обратного поступления денег.

Едва мы увидели, что денюжку нам вернули, как я снова понëсся в знакомое здание на Сейфуллина-Виноградова. Отдел МПО находился аж на четвëртом этаже здания, и туда приходилось выписывать каждый раз какой-то особый пропуск, что занимало почти час времени. Офицерам, их выписывавшим, к концу этой эпопеи даже стало меня жалко. Я пришëл в этот отдел и попросил банковские реквизиты для перечисления им денег. Но мне их сначала не дали – вновь образованная структура ещë не имела своего налогового номера РНН, без которого ни один банк у нас бы платëж не принял.

Наконец-то через неделю городская таможня получила свой номер РНН, открыла себе счëт в банке, и мальчик из отдела МПО дал нам новые платëжные реквизиты. При этом он зачеркнул часть записей в экземплярах моей грузовой таможенной декларации и от руки вписал там другие записи. Мы заплатили деньги на их расчëтный счëт и стали ждать, когда они им поступят. Ждали больше двух недель! Я каждый рабочий день шëл из дому (благо, недалеко) в эту таможню, как на работу. Выписывал пропуск и поднимался на четвëртый этаж, чтобы очередной раз убедиться – два МПО-шных мальчика по-прежнему в своих банковских распечатках моих денег не видят.

Я заколебал их быстрее, чем они меня. В какой-то день мальчонка, который был не сам начальник отдела МПО, а его другой сотрудник, ковыляя по душному коридору в свой кабинет с бутылкой минералки в руках, вдруг сорвался на меня, что я им тут уже всем надоел! Я в ответ наорал на мальчонку, что сейчас пойду и напишу на него заявление в прокуратуру и финпол – платëж считается проведëнным с момента его внесения в банк мною, а не получения этого платежа им. И на следующее утро наши деньги вдруг нашлись!

Мальчонки МПО, скрипя зубками, поставили нам на всех экземплярах нашей ГТД свои печати, два экземпляра оставили себе, а два вернули нам – один наш и ещë один для почтовиков. Мы помчались к вокзалу Алма-Ата 2.

Таможенный мальчик, сидевший в здании привокзального почтамтского филиала, посмотрел на наши декларации и сказал, что груз нам выдавать не будет, потому что наши декларации с исправлениями в них – недействительны. Ему я совершенно спокойно сказал, чтобы он сейчас же позвонил начальнику МПО, который подтвердит свои исправления, или я с этими экземплярами ГТД иду прямиком в прокуратуру.

Позвонил таки. Подтвердили. Скорчив жуткий кисляк, он наконец-то достал откуда-то со стеллажей коробку с принтером и микросхемами, и вынес еë нам. Но коробушка пролежала там с середины марта по середину июня, и нас заставили сделать доплату за еë хранение там в течение девяносто четырëх дней…

Обо всëм этом я взял, да и написал в газету «Караван». Письмо через неделю напечатали, обрезав, правда, многое, касавшееся таможенников, но оставили нетронутым всë, касавшееся «SGS»! Вскоре этот «Эс-Жэ-Эс», как обязательный атрибут растаможки был отменëн, а ещë чуть позже я случайно узнал, что моë, даже сильно обрезанное, письмо не пропало даром: почти половина сотрудников городской таможни была уволена…

83. ПОЕЗД НА ЛЕНИНГРАД

В августе 1994 года мне снова понадобилось в Кустанай. С билетами на самолëт была какая-то очередная проблема, вызванная хроническим отсутствием топлива. Я пришëл в железнодорожные кассы возле Алма-Аты 2.

Перед всеми окошками толпилось человек по тридцать – в самом начале 1994 года во всех алма-атинских кассах поставили, наконец-то, компьютеры системы «Экспресс-2», но, как только наступила наша обычная июльская жара, железнодорожная «Сирена» напрочь отказалась работать, и кассирши снова стали выписывать билетики вручную.

«Один купейный до Кустаная!» – девчонка-кассир подозрительно долго возилась с компостером и ножницами, потом потребовала с меня 180 тенге. Купейный стоил, вроде бы, уже 350, и я сразу же посмотрел в билет: ну так и есть – плацкарт! Я швырнул этот билет ей обратно: «Я же просил купейный!»

«Купейных нету!» – и кассирша самым ехидным своим голоском спросила: «Может быть, поедете в «люксе» за 540 тенге?» Самолëт стоил гораздо больше: «Поеду, а что?!!» Повозившись снова с компостером и ножницами, барышня выписала мне другой билет…

Доставшийся мне вагон назывался «RIC». Он был заметно поуже обычных купейных вагонов, с круглой, как у цистерн, крышей, и надписями в длинный ряд между ней и окнами (потом, после капитальных ремонтов эти надписи исчезли): «SHLAFWAGEN – СПАЛЬНЫЙ ВАГОН – VOITURE LITS – CARROZZA CON LETTI». Двери купе не отодвигались в сторону, а открывались в и без того узенький проход, с одной стороны купе размещалось две полки (с завода в таких вагонах их было три, с возможностью убрать среднюю по высоте полку, превращая еë в спинку для нижней полки), а с другой стороны было откидное сиденье и столик, под крышкой которого оказался ещë и умывальник.

Моей соседкой оказалась импозантная барышня лет 25-ти, и я решил для начала настроить музыку. У меня с собой был портативный тайваньский магнитофончик и несколько кассет. Но в розетке над столиком этих самых 220-ти вольт не оказалось, и я пошëл к проводницам. Экипаж нашего вагона составляли две тëтеньки внушительных размеров – Лëлька и Ольга. Обеим было где-то под сорок. Вместе с Лëлькой ехала и еë дочка – молоденькая и нахальная девчонка под два метра ростом. Еë взяли с собою в рейс, чтобы показать Ленинград, и барышня ходила по вагону, постоянно пригибаясь…

Проводницы сначала наотрез отказались включать со своего «служебного» пульта ток в розетки, и я с ними поцапался. Но потом мне всë же пришлось достать припасëнную бутылку водки по 0,7 и «загреть» этих тëтенек. Электричество моментально появилось, музыка заиграла, и теперь можно было спокойно продолжать знакомство со своей попутчицей.

Барышня оказалась замужем, с двумя дочками, но разочаровало меня в ней то, что она оказалась «гербалайфщицей» – этих я особенно не любил. Но что же делать – show must go on! – через час или полтора после нашего отправления я позвал Лëльку и предложил сообща накрыть столик в нашем купе – хай бы она только пузырь назад принесла, другого-то у меня не было! «Х…в, как дров, – сказала Лëля, – я уже отдала твой пузырь на «дойку» для бригадира поезда!!!» Я, конечно же на неë обиделся, кое-как дождался станции Чу, где всë-таки нашëл бутылку не левого «Шампанского» и угостил свою соседку…

Проснулся я часам к одиннадцати утра, где-то возле Моинтов. Моя соседка и не думала просыпаться в такую рань, поэтому я тихонько выбрался в проход. У своей служебки скучала стоявшая «на вахте» Лëлька, больше никого не было видно. Я нырнул обратно в купе, достал несколько пакетиков «Коффемикса» – три в одном», и подошëл к ней:

– Кофе будешь?

– Буду.

– Тогда посидим в вашей «служебке», а то у меня там мадам изволит спать…

Мы устроили кофепитие часа на два, к концу которых уже стали лучшими друзьями, чему немало удивились поднявшиеся ближе к Караганде Ольга, Лëлькина дочка и моя соседка. На карагандинском вокзале я довольно быстро нашëл киоск, торговавший всяким пойлом, и взял три бутылки сухого вина. Барышни сообща накрыли столик в нашем купе, и мы сели отмечать наше с таким трудом состоявшееся знакомство. Отмечали до Целинограда, а там уже сами проводницы сделали «алаверды» в виде двух бутылок «Шампанского». Засиделись за разговорами за полночь, а рано утром приехали в Кустанай, где тепло друг с другом попрощались…

Нашим алма-атинским директорам стало к тому времени мало одних огнеупоров, и они поставили в соседнем пакгаузе кустанайского участка оборудование по выжимке растительного масла. Главный татарин под неусыпным и бдительным оком специально откомандированного из Алма-Аты Андрюхи Калистратова выжимал зеленовастенькое масло из семян рапса и сливал его в двухсотлитровые бочки.

Я опять должен был ехать с нашим огнеупорным мертелем на футеровку, о которой Наиль договорился на каком-то литейно-кузнечном цехе в Рудном, но выяснилось, что эти работы откладываются. На следующий день мы всей толпой поехали на рыбалку, после чего Калистратов, как заместитель директора, велел мне уже не ждать этой футеровки и возвращаться в Алма-Ату.

Прошло четыре дня, и в этот вечер проходил обратно тот самый поезд, на котором я туда приехал. У меня оставалось 700 последних тенге, в кассы я не пошëл – дело без «блата» бесполезное! – и просто появился вечером к приходу этого поезда на перроне. Андрюха пошëл меня провожать. Когда состав остановился, дверь вагона открыла Лëлька и обняла меня, как родного! Я отдал ей все свои оставшиеся деньги и объяснил, что мне нужно обратно. «Какой базар, – сказала она, – половина мест свободна!» Я попрощался с Калистратовым и влез в вагон.

Ольга и Лëлькина дочка мне стали тут же рассказывать, как они ездили в Питер, и что они там купили. На свет появилась куча новых шмоток, но самой главной покупкой был огромная иностранная магнитола, которую Лëлька купила своей дочке. Аппарат орал на весь вагон любимейшую Лëлькину песню «Запомни меня молодой и красивой…» в исполнении Танечки Овсиенко и всем было весело.

Две бутылки водки взяли прямо на кустанайском вокзале, и не успели ещë прибрать первую из них, как пульт в «служебке» разразился таким звоном, что не стало слышно всего остального – сработала сигнализация перегрева букс! На наше счастье поезд буквально через несколько минут остановился в Железорудной. Обе проводницы и я выскочили сразу в обе стороны, и побежали щупать все буксы, но они оказались чуть тëплые! По ходу заметили невдалеке тëтку-вагонницу в оранжевом жилете с молотком, и попросили срочно простучать нам все колëса. Тëтенька махом оббежала наш вагон и тоже сказала, что всë в порядке. Тогда Лëлька вызвала из штабного вагона электромеханика и попросила отключить проклятый звонок. Минут через пятнадцать наконец-то стало тихо.

В Тоболе стояли долго. Лëлька с Ольгой занялись какими-то своими делами, а я скучал у открытой двери вагона. Тут подошëл местный ментяра-линейщик:

– Ты проводник?

– Нет.

– Позови проводника!

Я нырнул обратно в вагон, и первой мне попалась Ольга. Она выскочила в тамбур, и тут произошло нечто совсем непонятное: ментяра начал крыть еë матом за то, что у неë пассажиры вместо проводников у дверей стоят. Оля чуть не расплакалась, а я наорал на линейщика, что как это он себе позволяет так обращаться с женщинами?!! Мент начал вопить, что сейчас снимет меня с поезда и закроет, но на шум выскочила Лëлька. Быстро поняв, в чëм дело, она покрыла его такими матюками, каких я не слышал даже от своего бывшего командира воинской части Игоря Егоровича Брюшкова! Наш поезд тем временем тронулся, а ментяра так и остался стоять на перроне с разинутым ртом…

Вдрызг расстроенную Ольгу отпоили водочкой, а затем под аккомпанемент купленного в Ленинграде магнитофона даже умудрились устроить танцы прямо в узеньком проходике «РИЦа» – кто бы мог подумать, что там хватит места и на это?!! В таком веселье прошла ночь, потом ещë почти весь день, и к вечеру мы подъехали к Караганде.

На перроне к нам подошли два молоденьких милиционера-«линейщика», и попросились (естественно, за бесплатно) до Чу. Один из них был с какой-то девицей, Ольга открыла им свободное купе, ментята-лейтенантики тут же принесли пару бутылок водки и сели что-то отмечать…

Поезд шëл себе дальше. Лëлькина дочка тарахтела в соседнем купейном с двумя студентами из Польши, поехавшими «дикими» туристами на экскурсию почти по всему Казахстану, и дальше, в Китай. Полякам сильно хотелось посмотреть на озеро Балхаш, оно должно было быть в третьем часу ночи, и барышня не давала им уснуть. Почти стемнело, проводники по очереди потянулись с рапортами к бригадиру. Ушли и Лëлька с Ольгой, а вместо них пришла проводница штабного вагона, и мы сидели с ней в «служебке», попивая чаëк. В этот момент с другой стороны вагона послышался какой-то шум.

Проводница, немолодая уже женщина, выглянула в проход, и тут же в ужасе отпрянула обратно – мимо нас с огромной скоростью пронëсся мужик из самого последнего купе, затем один из севших в Караганде ментов. Я выскочил в проход – второй ментëнок, абсолютно пьяный, нëсся прямо на меня с пистолетом в вытянутой руке. Дуло «Макарова» воткнулось мне в пузо – я успел заметить, что пистолет уже не на предохранителе.

Спокойно отведя от себя руку со «стволом», я наехал на ментëнка – чего это он мне пассажиров пугает?!! Приняв меня за кадрового проводника, он вдруг начал плакаться мне в жилетку, что второй мент как-то не так обозвал его девку, ну и так далее! Я заставил его спрятать пистолет, открыл им другое свободное купе, они перешли со своей подругой туда, и я закрыл их на ключ. Вскоре вернулся второй мент, того я отправил в его купе и тоже закрыл. Потом нашëл и мужика с девятого купе, как смог – успокоил его, и тоже отправил спать.

Проводница штабного вагона конечно же рассказала вернувшимся Лëльке и Ольге, как я тут «разводил» пьяную ментовскую компанию, и как меня при этом чуть не пристрелили. Лëлька немедленно достала из «далëкой» заначки пузырь, и стала отпаивать уже меня. Поляки всë же посмотрели при лунном свете на Балхаш, Лëлькина дочка вернулась, и мы разбрелись по купе – спать. На «вахте» осталась сама Лëлька, которая высадила рано утром в Чу этих ментов, а меня разбудила и спрятала от ревизоров в закрывавшемся отсеке, перегораживавшем в «Рице» половину «нерабочего» тамбура.

Открыла она меня обратно только где-то через полчаса, к этому времени поднялась и Ольга, и они накрыли в своëм купе столик из только что купленных в Чу самых разных пирожков. У меня-то денег уже не оставалось, так что меня накормили классным завтраком, а к часу дня мы заехали в Алма-Ату…

С Лëлькой и еë семьëй я классно дружу до сих пор, а еë высокая дочка Наташа со временем, очень рано овдовев, тоже стала проводницей…

84. ДАЛЬНОБОЙЩИК

Алма-атинская дирекция «Гранита» вдруг решила сменить директора на кустанайском участке. Новый директор, Харисыч, тоже татарин и человек уже пожилой, в тонкостях нашего огнеупорного производства ещë ничего толком не понимал. И, когда поступил срочный заказ на наши огнеупорные смеси сразу с двух устькаменогорских заводов – цементного и титаномагниевого, Габаев отправил меня в Кустанай, чтобы я лично проследил за тем, как этот заказ сделают, затем погрузил его на наш «КамАЗ», и выехал оттуда в Усть-Каменогорск вместе с грузом.

Я прилетел на участок на муторно-знакомом беспосадочном «Ан-24», Харисыч встретил меня в аэропорту, и привëз жить к себе домой. Он жил в огромной четырëхкомнатной квартире недалеко от вокзала. Его супруга работала на местном мясокомбинате, и каждый вечер приносила домой свежайшую говядину, которую просто тушила кусочками, не добавляя туда ни картошки, ни моркошки. Иногда, правда, она баловала Харисыча котлетами или пельменями, но случалось это редко! И поэтому рацион нашего недельного питания состоял из этого мяса, хлеба, водки и чая. Но мне-то ни разу до этого не приходилось питаться практически одним мясом! И на третий день у меня начались проблемы с животом…

Груз тем временем был почти готов – паковались последние мешки, а всего набралось на 16 тонн. Стало ясно, что наш старенький «КамАЗ» столько не поднимет, и поэтому Харисыч, помотавшись пару дней по Кустанаю, сумел совершенно официально взять напрокат в какой-то автоколонне прицеп – с доверенностью, техпаспортом и всем, чем положено. Наш самый лучший водила Колëк проверил там всë; что мог – подлатал; десять тонн груза мы погрузили на кузов, ещë шесть – в прицеп, и приготовились ехать.

Выезд назначили на два часа ночи. Я уже не стал ложиться спать, и в полвторого ночи вышел из дома. Колëк жил недалеко от Харисыча, я прошëл какой-то квартал, и вскоре увидел наш «КамАЗ», притулившийся у торцевой стены стандартной пятиэтажки. К двум часам ночи появился и водила в сопровождении почти всех своих домочадцев, мы разместили по кабине весь наш багаж, Колькина семья помахала ему руками, и мы потихоньку поехали.

Дорога, на которую свернул мой шофëр, шла из Кустаная на Урицкий. Наша тяжело гружëная лайба больше семидесяти в час идти не могла. В свете фар уныло тянулась серенькая полоска асфальта, а кругом была непроглядная темень. Колëк сказал, что до самого Урицкого дорога идëт через лес, но деревьев в темноте я так и не разглядел. Перед самым этим райцентром мы остановились, и водила принялся перекачивать соляру из огромного бака, почти на две тысячи литров, который стоял в кузове, вниз – в обычный топливный бак. На дворе был самый конец сентября 1994 года, и ночью было ближе к нулю – пока шла вся эта перекачка, я задубел от холода.

Едва начало светать, как Колëк подъехал к Новоишимскому. И здесь он заблудился: мы проехали в сторону железнодорожной станции, потом вдруг развернулись, проехали чуть-чуть назад, свернули на какую-то улочку, и сразу же наткнулись на «ГАЗ-53», застрявший в огромной луже рядом с дорогой.

– Мужики, по какой улице выезд на Володарское?

– А ты помоги нам выдернуть машину, и мы тебе покажем.

Что оставалось делать Кольку? Он виртуозно подогнал прицеп к морде «Газона», зацепил трос и дëрнул – мощонки нашей старенькой лайбы всë-таки хватило, чтобы вытянуть и свои шестнадцать тонн, и прицепившийся к нам грузовик (благо, почти пустой!). Эти орлы потом поехали впереди нас, и показали выезд в сторону Кокчетава.

Узенькая ленточка асфальта тянулась теперь между бескрайними полями с пшеницей, которые изредка перемежались небольшими берëзовыми рощицами. Возле одной из таких рощиц оказалась асфальтированная площадка для стоянки, и мы остановились перекусить. Ближе к Кокчетаву стало изредка выглядывать солнышко, вскоре заметно потеплело. Город мы объехали с южной стороны, и Колëк повернул на Целиноград.

Где-то за Щучинском мы снова остановились у такого же небольшого лесочка, что и в первый раз, и решили набрать на дровишки берëзового сушняка на тот случай, если вдруг придëтся останавливаться и разжигать костерок в абсолютно голой степи. Зашли в рощицу и обомлели – столько самых разных грибов я ещë ни разу в своей жизни не видел. Все полянки были усыпаны белыми грибами, подберëзовиками, сыроежками и рыжиками. Собирать мы их не стали – впереди ещë трое суток дороги! – и мне было очень больно давить такие классные грибы ногами. Сушняк от поломанных ветрами берëзок тоже валялся абсолютно везде, и мне не составило особого труда затариться дровишками почти на полприцепа. На краю площадки валялась кучка белых строительных кирпичей, и я подобрал несколько штучек – соорудить очажок, если что. Колëк доделал что-то в моторе нашей машины, и мы тронулись дальше.

В самом начале Макинска мы свернули с целиноградской трассы влево – мой шофëр знал какую-то тайную дорогу на достаточно недавно рассекреченный Степногорск, по которой почти никто не ездил. И точно: на все 120 километров этого шоссе нам попалось всего-то две встречных машины. Солнышко светило всë чаще, и чаще, и тихим тëплым вечерком мы заехали в какой-то крохотный городок, находившийся рядом со Степногорском. Там мы заглянули в парочку местных магазинов и поехали по дороге на Ерментау. Через пару десятков километров асфальт на трассе кончился – дальше потянулся абсолютно прямой, но весь в ямах и колдобинах, грейдер. Стало темнеть, и мы остановились на свою первую ночëвку на берегу Селетинского водохранилища.

Небольшую степную речушку перегораживала в этом месте плотина, и образовалось довольно приличное озеро. Глинистые берега водоëма поросли небольшими кустиками. У Колька оказались с собою снасти, он махом соорудил парочку закидушек, выдернул с корнями один из кустиков – в ямке оказался клубочек прилипших друг к дружке и уснувших на зиму дождевых червей – отклеил парочку, насадил на крючки, и закинул в воду.

Минут через пятнадцать у него даже начало что-то клевать, и на свет появились два крохотных окунька, чуть больше спичечного коробка. Колëк расстроился. Тогда я вспомнил историю, как поймал щурëнка на пивную бутылку, и велел Кольку так пересадить окуньков на крючках, чтобы они оказались прицепленными за спинки, и закинуть в воду на всю ночь. Он так и сделал, а потом мы выпили бутылочку водки и улеглись спать.

Рано утром возле нас оказалось ещë три машины дальнобойщиков на «КамАЗах» с челябинскими номерами. Колëк помчался к своим закидушкам и вытащил двух совершенно огромных окунищ, поймавшихся за ночь на маленьких! Он с гордым видом пронëс этих рыбин прямо на леске мимо челябинцев, и из кабины одной из машин послышалось, как один водила сказал другому: «Вот! Сразу видно настоящих дальнобойщиков!» Колëк ну прямо светился счастьем! Он тут же достал алюминиевый котелок, вытащил из этих окуней все внутренности, засыпал брюшки солью, кинул в котелок и сунул его куда-то за сиденье. Мы выкатились на трассу и поехали дальше.

Часа через полтора впереди показалась станция Ерментау. Нужно было набрать свежей водички. Но на улицах этого городка асфальта вообще не оказалось! Я заметил вдалеке колонку, но Колëк не рискнул подъехать к ней по океану раскисшей глины, и оставил машину на крохотном асфальтовом пятачке у выезда на трассу. Проваливаясь в грязь почти по колено, я поплыл с канистрой к колонке, а он – к продуктовому магазинчику. Мы благополучно встретились у машины минут через пятнадцать, Колëк ухитрился развернуться на этой площадочке, и мы выскочили на трассу до Павлодара.

Долго ли, коротко ли, но впереди замаячили знакомые мне места. Посëлок назывался Чидерты, от него до Экибастуза было с полсотни километров, и почти весь народ оттуда мотался сюда за вкуснейшим местным хлебом. В посëлок с трассы заходили три дороги, на первой из них висел знак «Грузовое движение запрещено», но на второй улочке такого знака не оказалось, мы заехали в посëлок и встали недалеко от местных магазинов.

И не успели мы выбраться из кабины, как на мотоцикле с коляской к нам подлетел местный «ГАИшник», крича, что мы заехали под знак! «Мужик, какой знак? Ты о чëм?!!» Ментяра посмотрел на нас, как на больных, отобрал у Колька документы, но тот не сдавался: «Нету там никакого знака!» Кончилось дело тем, что Колëк поехал на мотоцикле вместе с ментом на ту самую улицу, где мы заехали в Чидерты, вернулся обратно со всеми своими документами и сказал, что на столбе у въезда действительно висел какой-то круглый знак, но его кто-то оторвал и унëс. Менту ничего и не осталось, как скрипнуть от досады зубами и вернуть права обратно.

Мы прошлись по магазинам, накупили всяких продуктов и, чуть отъехав от Чидертов, встали на автостоянке у трассы. Вот когда пригодились и дрова, и кирпичи – я соорудил костерок, сварил гречки с тушëнкой и кофе. Всë дело в том, что ни чая, ни растворимого кофе в магазинах не было, и самый старший из четверых сыновей Харисыча подарил мне в дорогу пачку молотого кофе, который нужно было варить – у него в доме такой кофе никто не любил. И мы хлебали по дороге сей божественный напиток, как самые белые люди…

Пока проезжали мимо Экибастуза, я рассказывал Кольку, как три с половиной года провëл здесь на «вахтах». Где-то между Майкаином и Калкаманом я вдруг услышал со своей правой стороны какой-то странный звук: «Вжих-вжих-вжих-вжих-бах!!!»

– Колëк, это что за звук?

– Какой звук?!!

И с моей стороны снова: «Вжих-вжих-вжих-вжих-бах!!!»

Бедный наш «КамАЗ» на всëм скаку резко присел на правый бок. Колëк вдал по тормозам. Вышли – оба правых баллона среднего моста ушли на выстрел! И вот тут-то нам и пришлось покорячиться, пока мы всунули под раненый мост домкрат! А на кузове – 10 тонн… Уже стемнело, когда Колëк отвинтил, наконец-то, оба колеса, и обследовал их. Нужны были новые камеры, но у него их от хронического безденежья на нашем участке не оказалось. Мы начали останавливать грузовики с местными номерами – транзитные «фруктовозы» из разных там узбекистанов и останавливаться бы даже не стали – и, в конце концов, нам попался экибастузский «камазист», который продал Кольку эти самые камеры, причëм по вполне приемлемой цене. И в результате прошло часа четыре, пока мы смогли поехать дальше.

Павлодар объехали с севера, и через развилку на аэропорт выскочили на семипалатинскую трассу. Шëл уже двенадцатый час ночи, и на посту ГАИ при выезде из города нас тормознули. «ГАИшник» минут пятнадцать лазил по всей машине с фонариком, но что искал – непонятно. Не сказав ни слова, вернул документы, и мы поехали дальше. В третьем часу я сказал Кольку: «Хорош давить на педальку, тормози и ложись спать!» Колëк, нехотя, согласился, и зарулил на первую же попавшуюся площадку для отдыха. Мы опять съели на сон грядущий бутылочку водчонки и улеглись…

Утром, когда рассвело, оказалось, что на этой площадке мы стоим в гордом одиночестве, под колëсами – крупный песок, а кругом – обалденно шикарный сосновый лес! Изумительно пахло хвоей, и слышался перестук двух или трëх дятлов. Оазис! Я набрал шишек, сварил на них кофе, мы умылись остатками водички из канистры и тронулись после завтрака дальше. Вода кончилась и Колëк свернул в первый же посëлок. Покрутившись по его улицам, мы не нашли ни одной колонки и – что делать? – постучались в первый же попавшийся угловой дом. Оказалось, что у местных на каждого – собственная скважина во дворе, и пожилая женщина, жившая в доме, включила электронасос и набрала нам полную канистру солоновато-горькой воды.

Пост ГАИ перед самым Семипалатинском останавливал всех подряд: единственный в те времена мост через Иртыш находился в самом центре города, и на этом посту сдирали немалую сумму за проезд на грузовой машине по центральным улицам. Подошëл местный ментяра, и с ходу докопался до Колька, что у его машины цвет кабины снаружи голубой, а изнутри – военно-зелëный. Колëк достал официальную справку из кустанайского автоцентра «КамАЗ»: ремонт, перекраска, все дела, но мент сказал, что не хватает какой-то печати, забрал документы, сказал, что нашу машину сейчас отправят на штрафстоянку, и ушëл к себе на пост.

Колëк, конечно же, больше боялся не этого – всë дело в том, что наша лайба была на самом деле модели «5510», «сельхозвариант» с кузовом, опрокидывавшимся когда-то во все три стороны. Но за давностью лет ей намертво приварили кузов к раме, и во всех документах проставили «5320», обычный грузовик. Если бы до этого докопались – было бы много смеху. Колëк стал подпрыгивать, потеть и очень сильно нервничать. Но я стал его успокаивать: «Как говорят у нас в Алма-Ате – не понтуйся! Хай эти менты делают, что хотят. Если нас действительно отгонят на штрафстоянку, звоним нашим директорам Кузевановым, у них есть все «подвязки» в МВД – «разведут» быстрее, чем ты думаешь! А мы либо поселимся в гостинице, либо полетим в Алма-Ату – у меня на это денег хватит…»

Водила в конце концов почти успокоился. Кругом снова был сосновый бор, я опять насобирал шишек, сначала вскипятил ему воды – побриться, а потом снова сварил кофе. Ментяра в крайнем недоумении подошëл к нам уже ближе к обеду: прошло почти пять часов этой нашей стоянки, и у него, видать, уже кончалась смена! Он был сильно удивлëн, что мы ничего не клянчим, и ничего ему не предлагаем! Вернул Кольку все документы: «Езжайте!!!»

В три часа дня мы переехали Иртыш по одной из самых главных улиц города, буквально в двух шагах от здания местной обладминистрации (в 1994 году Семипалатинск ещë был областным центром). Остановились возле небольшого базарчика уже на «жанасемейской» стороне, накупили там продуктов, и вдоль длинного забора местного мясокомбината (наверное, самого огромного на весь бывший СССР), выехали на какую-то новую дорогу к Усть-Каменогорску, которая тогда ещë не была нарисована ни в одном автомобильном атласе.

Проехав километров пятнадцать, мы решили спуститься к Иртышу, отдохнуть и помыться. Нашли дорогу, по которой проехали бы со своим прицепом, и добрались почти до самого берега. На улице было градусов пятнадцать, но я уже не выдержал, и твëрдо решил искупаться в ледяном Иртыше. Колëк умер со смеху, когда я залез в воду, сначала намылился, а потом нырнул – ненадолго, на одну или две минутки, лишь бы мыло смыть!

После такой «баньки» он влил в меня почти целый пузырь водки, и я забрался в спальник. Переезд через плотину Шульбинской ГЭС был закрыт. Новая дорога уходила вправо, на Таврическое. Первый десяток километров она была с асфальтом, потом километров тридцать – щебëночная, а ближе к Таврическому – снова нормальная. Там нас остановили «ГАИшники», но эти попались не кровожадные и просто попросили подвезти одного парнишку до Усть-Каменогорска. Мы посадили его в кабину, и ещë через час заехали, наконец, в город. Пацанчик сразу же вышел, а я показал Кольку дорогу до титаномагниевого комбината. В два часа ночи мы встали прямо на стоянке для автобусов на их конечной остановке. Мой доблестный шофер тут же и сам маханул водочки, мы что-то около часа поприкалывались и улеглись.

А в полвосьмого утра по нашей кабине уже стучал лично сам заместитель главного механика комбината Евгений Григорьевич Шушкевич. Он быстро оформил все пропуска, мы заехали прямо в цех с электролизëрами, и я сказал Кольку: «Отцепляй прицеп, хай они его пока разгружают, а сами поедем в Бухтарму на цементный. Этот Осиновский перевал лучше проскочить засветло и туда, и обратно!» Колëк очень быстро всë сделал, мы сказали Григорьичу, что к ночи вернëмся, и выехали с комбината на трассу до Зыряновска.

Я разрисовал своему водиле, что сейчас мы поедем по одной из самых красивых автодорог в бывшем СССР. На что Колëк мне стал возражать, что объездил в своë время и Урал, и Карпаты, и видел немало красивых мест. Но я ему ничего не стал больше объяснять – сейчас он сам всë увидит… Но первое, что мы увидели на трассе, была большая авария. Основной контингент машин, крутившихся по этой дороге, составляли серебристые автоцистерны со сжиженным газом и грузовики со специальными ячейками для перевозки того же газа, только уже перекачанного в баллоны для плит. Газ везли из Усть-Каменогорска в сторону Зыряновска и Зайсана.

Сразу за Горной Ульбинкой начиналась огромная скала и узенькая асфальтовая полоска, настолько узенькая, что два «КамАЗа» разъезжались на ней с трудом, поворачивала за эту скалу, как за дом в городе. Со стороны Серебрянска шëл «ЗиЛ» с газовой цистерной – хорошо, что пустой! – а ему навстречу поднимался бортовой «УАЗик» с алма-атинскими номерами, который на этом самом повороте въехал ему своей мордой точно в бензобак. По асфальту растеклась огромная лужа бензина. Но тут, как по заказу, пошëл дождик, и бензин начало потихоньку смывать.

С обеих сторон тут же скопилась куча машин. Водилу «УАЗика» вытащили из-за руля с огромным трудом – бедолага держался за живот, не мог разогнуться и сразу стал какой-то жëлтый. Его увезли на какой-то попутке, а мы около часа ждали, пока народ разъедется и освободит дорогу.

Высокие скалы по краям дороги перемежались густым и разноцветным бордово-жëлто-тëмно-зелëным осенним лесом. Колëк каждые пять минут останавливал машину, чтобы отвлечься от тяжëлой дороги и просто посмотреть по сторонам! Мы со своими десятью тоннами груза сначала, пыхтя, забрались на Осиновский перевал, потом аккуратно и технично спустились с него, лихо проскочили вагончик поста ГАИ на Серебрянской развилке и вскоре подлетели к Бухтарминскому цементному заводу. Его тогдашний главный инженер Совет Калиевич – классный мужик! – быстренько организовал нам разгрузку, оформил мне все накладные, и буквально через час мы уже ехали обратно.

Я показал Кольку родник под железнодорожным мостом за Селезнëвкой, мы набрали полную канистру вкуснейшей горной воды и таки успели засветло проехать обратно через перевал. На комбинат вернулись часам к девяти вечера и встали на той же автобусной стоянке. И тут Колëк достал пузырь, начал мне наливать и рассыпался в благодарностях за то, что я действительно показал ему такое красивое место, каких он раньше не видел!

На следующий день он «подобрал» свой, уже пустой, прицеп, и собрался обратно в Кустанай. А мне нужно было ещë остаться в Усть-Каменогорске, и потом вернуться оттуда в Алма-Ату. Я напоследок проехался с Кольком до моста через Иртыш в сторону КШТ. Мы попрощались, он надавил на свою педальку, и напоследок помахал мне из кабины рукой. И мне почему-то стало грустно…

85. ПОСВЯЩЕНИЕ В «ЧЕЛНОКИ»

Нам нужно было срочно начать футеровку печи по прокаливанию анодной массы на Красноярском алюминиевом заводе. Жамал отправил меня в Красноярск, а сам занялся отправкой туда из Кустаная машины с нашими огнеупорами. Однако, кроме своей обычной футеровки, мне предстояло накупить всяких радиодеталек для нашей доблестной междугородной телефонной станции по списку, который нам принëс Андрюха Ларин. Для этого они с Габаевым вручили мне сверх моих командировочных аж тысячу долларов.

До Красноярска я добрался, на своë искреннее счастье, без всяких приключений на двух поездах с пересадкой в Новосибирске. Рано утром во вторник, которые потом в России назовут «чëрным», я приехал из гостиницы на завод, но всем оказалось не до меня – именно в этот день с утра произошëл какой-то жуткий обвал курса обмена рубля на доллар, и народ был занят подсчëтами своих финансовых потерь.

Накануне курс обмена составлял около 2750 рублей за доллар. А утром большинство «обменников» в городе не работало. Редкие коммерсанты рискнули продавать доллары по 4500 рублей. И только один-единственный «обменник», находившийся внутри гостиницы «Яхонт», всë же каким-то образом заставили открыться и покупать у крутых постояльцев (а там жили исключительно такие!!!) эти самые доллары, чтобы они могли за всë там платить. Они поставили курс покупки в 4415 рублей за доллар. Мелькнула поначалу шальная мысль продать всю эту «штуку», но я всë же решил не рисковать – а чëрт еë знает, эту Россию, что она устроит себе завтра?

А на следующий день весь ажиотаж кончился, курс обмена установился в 2940 рублей за доллар, и все обменные пунктики открылись, как ни в чëм не бывало. Тем временем заместитель главного механика «КрАЗа» Александр Фëдорович Кондрашов шипел на меня:

– Где машина с мертелем? Футеровку пора начинать!

– Вышла из Кустаная три дня назад…

А грузовик, как потом оказалось, споткнулся у Омска об российскую таможню! Казахская его выпустила, а эта не принимала: то одной бумажки не хватает, то другой… На самом деле из водилы выжимали бабки, которых у него из-за всей нашей бедности попросту не было – мы ведь занимались честным производством, а не всякими там спекуляциями и перепродажами. Кончилось дело тем, что наш водила прибился к колонне ещë восьми таких же бедолаг, и они рванули ночью мимо таможни вдоль насыпи железной дороги…

В ночь с воскресенья на понедельник уже следующей недели моего сидения в Красноярске, он добрался, наконец, до завода, и встал на полукруглой асфальтированной площадке напротив главного здания заводоуправления. А утром… Пока он спал, его «КамАЗ»-длинномер обставили со всех сторон легковушками, и он не мог оттуда выехать!!! Кондрашов был уже вне себя:

– Где мертель?!!

– Да вон, прямо под носом…

Народ выглянул в окна, и весь этаж отдела главного механика вздрогнул от громового хохота, а мне пришлось идти на эту автостоянку, и не давать новым ездюкам вставать на место уехавших, пока не образовался достаточный по ширине коридор для выезда длинномера…

Футеровку всë же успели сделать вовремя, и я собрался в Томск за всякими там микросхемками и резисториками. Красноярская железнодорожная касса на улице Робеспьера продала мне плацкартный билет в прицепной томский вагон к новокузнецкому составу. Но когда я пришëл к поезду, этого вагона в составе не оказалось. И что самое интересное, никто из тех, почти двух десятков человек, которые купили такие же билеты, этому особо и не удивился. Бригадирша поезда рассадила нас по другим вагонам, благо свободных мест было много.

Рано утром в Тайге мы собрались у окошка дежурной по вокзалу. Та долго куда-то звонила, потом прибежала начальница станции, и они на пару переписали нам билеты в один из плацкартных вагонов подходившего вскоре фирменного «Томича». Но, когда этот поезд прибыл, проводница того вагона, куда мы все направились, вдруг отказалась впускать нас на том основании, что мы, оказывается, должны были сделать доплату за то, что поезд скорый и фирменный! Стали объяснять ей, что мы – пассажиры с отменëнной «прицепки», но эта тëтка не хотела ничего слушать. Но что она могла сделать против такой толпы – когда прошло уже двадцать минут пустых споров, а поезду зажгли зелëный, мы всей толпой просто оттëрли проводницу и заскочили в вагон…

С вокзала я побрëл прямо вдоль рельс к уже знакомой мне улице Лыткина. И, когда я переползал Южную площадь, вдруг раздался душераздирающий вопль, и прямо на меня верхом с радостными воплями запрыгнул Юрка Белов. Не знаю, уж, что подумала про нас вся толпа, стоявшая рядом на остановке…

Юрик вскоре слез с меня и поскакал дальше по каким-то своим делам, а я ввалился к Балныку. Олежка бегом соорудил что-то вроде праздничного обеда, потом подтянулся старинный габаевский кентяра Женька Исаков по кличке Бонифаций, а сам Юрик появился только к вечеру. Человек хорошо разбирался в радиодеталях, поэтому я сразу же отдал ему ларинский список. Тот стал прикидывать, где, что и почëм.

А на следующий день я, Юрик и Бонифаций пошли в какой-то местный радиотехнический институт. Пошли пешком, и где-то по дороге нам вдруг подвернулся коммерческий киоск, продавщицей которого сидела настолько красивая девка, что Женя не выдержал и залез к ней в окошко чуть ли не с ногами. Мы с Юриком стояли и терпеливо ждали, когда же он с этой девчонкой наговорится. Долго ли, коротко ли, но барышня, сидевшая в киоске, судя по всему, послала Бонифация очень далеко, ибо он вылез обратно с самой кислой физиономией.

Мы посетили этот самый институт, узнали весь ассортимент и цены, а на обратном пути Женю автоматически понесло к тому же самому киоску. Юрик попытался его остановить: «Куда ты обратно ломишься, тебя же там уже послали, причëм очень далеко?!!» Но Бонифаций уже не мог успокоиться: «Но там же – БЕДРО!!!»

За оставшиеся три дня Юрка и вправду нашëл по всему Томску практически все детальки из списка, за очень редким исключением! Я потратил на них почти все доллары и собрался ехать домой. Бонифаций дал мне свой огромный баул из натуральной кожи, его набили так, что еле-еле застегнули – получилось пятьдесят пять килограмм груза!!! Хорошо бы одни микросхемы везти, но там были и конденсаторы-электролиты – самое большое и самое тяжëлое…

На поезд меня пошли провожать всей толпой, и друг Олежки Балныкова Лëха – альпинист и горноспасатель из Бишкека – в лëгкую протащил этот баульчик мимо проводницы до самого девятого купе! Это был тот же самый «Томич», и я ехал теперь до Новосибирска. А там я кое-как доволок свой груз обратно до тамбура – вагон попался штабной, и проводница с бригадиром поезда смотрели на меня во все глаза: «Как же мы с тебя доплату за такой груз не слупили?!!»

Но было уже поздно – я приехал. Выпав под тяжестью своего баула на перрон, я понял, что далеко унести такую сумку всë равно не смогу и, едва нырнув в подземный переход под путями, решил поделить еë на две. У меня была ещë одна дорожная сумка, сложенная в первую. Я достал еë и стал перекидывать самые тяжëлые конденсаторы туда. Минут через пять меня сзади аккуратно похлопали по плечу. Оглянулся – за мною уже стояли два мента-линейщика:

– Куда едешь?

– В Алма-Ату.

Поезд на Алма-Ату уже стоял на соседнем пути, но на сегодняшнее число билетов в томской кассе почему-то не оказалось, и мой билет был на такой же поезд назавтра. Но менты-то этого не знали!

– А что это у тебя за провожатые?

И тут я увидел, как вокруг меня уже ходят кругами человек пять или шесть местных бомжей!

– Да никого из них ещë три минуты назад здесь не было!

Ментяра тут же схватил за шиворот первого же попавшегося ему под руку бродягу:

– А ты куда едешь?

– В Коченëво!

– Ах, в Коченëво?!! – и он тут же начал пинать его сапогами. Бомжи кинулись по лестнице наверх, второй мент погнался за ними, а я не стал смотреть на продолжение этой корриды. Догадывался, чем она кончится, поэтому подхватил свои сумки и бегом понëсся в камеру хранения…

На следующий вечер я притащился к поезду. Проводники были наши, алма-атинские, они уже привыкли и к более крутым «челночникам», поэтому мой багаж им отнюдь не показался большим – в вагон я забрался без проблем. Разместил под полкой оба баула и вышел обратно на перрон. На соседний путь тем временем залетел фирменный скорый «Байкал» до Иркутска. И прямо напротив нашего вагона разыгралась такая сцена: к иркутскому составу подковыляла старенькая бабуля с тележечкой на двух колëсиках, на которой были привязаны три картонные коробки. Проводница того вагона в «Байкале», куда бабка хотела сесть, огромная рыжая тëтка лет сорока пяти, посмотрела на старую с самым крайним презрением и, когда та протянула ей билет, даже не стала брать его в руки:

– Посмотрите, гражданка, что написано у вас на билете? Провоз багажа весом больше 36 кг запрещëн! Идите и сдавайте свою тележку в багаж!

– Да я, доченька, на похороны еду в Иркутск, вот собрала хоть каких продуктов на поминки, – бабка достала из пальто телеграмму, – Я уже не успею…

– А меня это не волнует! – проводница зашла в свой вагон и захлопнула дверь прямо под самым носом у бабки. Состав тронулся, а старая в слезах осталась со своей тележкой на перроне! Алма-Атинские проводники с нашего и соседнего вагонов просто потеряли дар речи – бабуля никак не тянула на «челночного коммерсанта»…

Наш состав тронулся, не спеша доехал до Новосибирска-Южного, а там… Весь перрон был уставлен коробками с бананами, апельсинами и прочими фруктами от фирмы «Dole»! – именно на этой станции была перевалочная база, где разгружались рефрижераторные секции, и уже настоящие семипалатинские «челноки» затаривались здесь оптовыми партиями фруктов. Все эти коробки начали грузить в наш поезд, и раза четыре срывали стоп-кран – вместо двух минут мы простояли там почти пятнадцать.

Рано утром в Семипалатинске фрукты выгрузили, и в нашем вагоне осталось, от силы, человек десять, а в своëм купе я вообще теперь был один. Парнишка-проводник подмигнул мне и сказал, чтобы я никого к себе не пускал – если что, то он где-нибудь девочек снимет! Но сразу же за Жана-Семеем по вагонам начала ходить целая кодла местных аульных бандитов, которые тогда постоянно крутились по всем составам между Аягузом и Семипалатинском.

Двое орлов из этой банды, увидев пустое купе, вломились ко мне и уселись на соседней нижней полке. Я показал им на ту полку, где они уселись, и на верхнюю над ней:

– Проводник сказал – эти места не занимать – бронь начальника поезда. Один из них вынул нож и уставился на меня:

– Ты что-то хочешь, что ли?!! Я тут же схватил со столика свой нож:

– А ты? Сейчас позову проводников, и тебя выкинут отсюда!

Он схватил меня за грудки и, хотя лось был здоровый, мне всë же хватило сил вышвырнуть его в проход, причëм даже чуть не вынести его дурной башкой стекло в окне напротив! Но второй-то остался в купе! Под крохотной подушкой на своей нижней полке я сложил кожаную куртку, чтобы было повыше спать и, пока я бодался с первым, он выхватил из-под подушки мою кожанку и рванул с нею по вагону.

Тут из соседнего вагона появились наши проводники и, поскольку ту падлу, что унесла мою куртку, догнать уже не удалось, первого сцепившегося со мной урода мы втроëм с проводниками избили до крови и выкинули из вагона на ближайшем же разъезде. А с Аягуза по составу потянулся десяток ментов. Оказалось, что эта банда успела где обворовать, а где – и ограбить, почти треть пассажиров, украли такую же кожаную куртку у одной из проводниц, а какого-то мужика с соседнего с нами плацкарта изрезали ножами так, что его пришлось снять в Аягузе с поезда по «скорой»!!! Да, по большому счëту, и чëрт с ней, с курткой – самое главное, что мой тысячедолларовый груз остался цел и невредим.

Но когда появились те самые менты, которые только что сели к нам в состав для «разбора полëтов», один из них, капитан, осматривая моë купе, вдруг потребовал показать, что в сумках. Микросхемки, лежавшие ровненькими рядами в своих прозрачных коробочках по 100 штук, почему-то немедленно навели его на мысль, что я везу всë это на переработку для извлечения драгметаллов!

– Я сейчас конфискую у тебя весь груз!

Я уже не выдержал и взорвался:

– Детали абсолютно новые, ещë не паяные. Можешь конфисковать, но учти, что когда ты придëшь ко мне завтра, и попросишь починить тебе телевизор, приëмник или «видик», то заплатишь мне за запчасти уже в три раза дороже!

Ментяра сначала опешил от такой наглости, но потом в его башке что-то включилось в нужную сторону, и он, поразмыслив, ушëл, и даже не стал требовать с меня хоть какие-нибудь деньги…

К обеду следующего дня наш паровоз всë-таки дотелепался до Алма-Аты. Жамал встретил меня на машине, привëз сначала к себе домой, и долго лазил по моим баулам, восхищаясь привезëнным грузом…

86. БЫЛА БЫ ТОЛЬКО НОЧКА…

Сразу же после своего возвращения из Томска я поехал делать футеровку в Усть-Каменогорск. В составе поезда, шедшего в Зыряновск, оказался вагон «СВ», и цена на него была чуть ли не втрое дешевле самолëтной. Но это был не «RIC», а обычный купейный, в котором сняли верхние полки во всех купе, а вместо них повесили светильнички и зеркала. Проводницами посменно были две очень классные женщины: ту, которая была постарше, звали Жанной, а ту, которая помладше – Майей (именно ей телевизионщик Кайрат и приклеит потом прозвище «Пчëлка», по названию мультсериала). К обеим этим проводницам я попал потом не по одному разу…

Компания в двух наших соседних купе подобралась совершенно классная. Вместе со мной ехал парнишка – азербайджанец, но из наших, казахстанских. Он сопровождал в Усть-Каменогорск груз чая, который ехал в багажном вагоне – во все наши поезда специально для «челноков» стали к тому времени прицеплять такие вагоны, порою аж по два-три на состав. А в соседнем купе оказался прапорщик из части ПВО, находившейся где-то возле Зайсана, и ещë один мужичок по имени Тунгатар, который сначала не сказал, где он работает, но было в нëм что-то ментовское. И, едва отъехали от Алма-Аты, как мы как-то спонтанно собрались вместе, и начали наливать за знакомство.

А в купе у Жанны уселся молоденький милицейский сержантик, и они там о чëм-то оживлëнно беседовали. Поезд остановился в Коскудуке. Стоянка была короткая, минуты три, но Тунгатар поволок всю нашу компанию в рабочий тамбур, сам открыл дверь и стал спрашивать у местных, почëм лук? На этом разъезде всегда торговали репчатым луком в мешках по 40-50 кг. Поезд тронулся, а этот орëл всë ещë продолжал с кем-то торговаться.

– Закрой дверь, – сказал я ему, – В «служебке» сидит мент, сейчас придëт и докопается!

Тунгатар закрыл дверь вагона и, только мы собрались пойти обратно в купе, как дверь тамбура распахнулась и точно: появился тот самый крохотный росточком сержантик (видать, стоял за дверью и подслушивал), схватил меня за рубашку и начал вопить:

– Ты кого ментом назвал?!!

Куда уже деваться?

– Тебя!

Он выхватил из кармана моей рубашки паспорт и унëсся в «служебку»:

– Я на тебя сейчас акт составлю и высажу в Сары-Озеке!

– Составляй и высаживай… – в Алма-Ате у меня был знакомый полковник милиции, очень классный мужик. Ведь как оно – чем больше звëзд на погонах, тем человек лучше и проще! Поэтому таких сержантиков я абсолютно не боялся – не тот уровень…

Мы вернулись обратно в купе и начали снова наливать. Минут через сорок появилась Жанна и сказала мне:

– Зайди в «служебку».

Сержантик сидел злой и нахохлившийся:

– Ты что, меня не боишься?!!

– Да нет, конечно! – я назвал звание и фамилию своего знакомого.

– Я хотел с тобой по-человечески договориться!!! – взвизгнул сержантик.

– По-человечески – это сколько?

– 100 тенге.

У меня таких мелких денег с собой не оказалось, поэтому я дал ему 200 (это была четверть стоимости билета), получил назад свой паспорт, и вернулся в купе к мужикам. Тунгатар начал ржать и показал своë удостоверение: майор ОВИРа республики.

– Так что же ты молчал?!!

– А я сначала хотел посмотреть, как ты сам будешь выкручиваться! Но ссадить тебя из поезда, конечно же, бы не дал…

Волчина позорный…

На следующее утро Тунгатар включил нам всем «похмелятор». Он вскоре выходил на каком-то разъездике, куда ехал погулять на свадьбе у кого-то из своих родственников. Он сунул мне на прощанье свою визитку:

– Понадобится поехать за границу, приходи…

Вот тут-то я и сказал ему:

– Какой же ты на самом деле волчина! Вот если бы ты сказал: «Приходи, водки вместе попьëм!», я бы к тебе обязательно пришëл, а так – и не жди!

Он обиделся – наверное ничего так и не понял! – и сошëл…

Я пробыл в Усть-Каменогорске около недели, и на обратном пути снова взял себе «СВ». Попался тот же самый вагон, но проводницей уже была Майя. И опять компания: очень крутой мужик из Управления Алма-Атинской железной дороги по имени Виктор и работник Казахского телевидения по имени Кайрат.

Свет в вагоне горел еле-еле. И когда мы отправились с Защиты, генератор почему-то так и не включился. Где-то через часок все лампочки погасли уже окончательно. Виктор сказал, что ему стыдно за всë своë железнодорожное начальство, пошëл и вздрючил бригадира поезда и его электромеханика. Механик вскоре прискакал к нам, но наладить питание нашего вагона так и не смог. Ну если такие электромеханики были в резерве времëн Тарпанова…

Был самый конец ноября 1994 г., и в Восточно-Казахстанской области уже лежал снег. Поэтому в вагоне ещë хоть что-то было видно. По крайней мере, мимо стаканов мы как-то ни разу не промахнулись… Весь следующий день нашей дороги прошëл как-то ни шатко, ни валко, а самое интересное началось, когда снова стемнело. За Аягузом снег плавно кончился, и в нашем вагоне уже действительно не стало видно вообще ничего! В Актогае я выскочил под чисто летним проливным дождëм, но при температурке всего в плюс три градуса на перрон, и заорал на бабок-торговок: «Отдам 400 тенге за одну свечку!!!»

Бабки, увидев наш абсолютно тëмный вагон, наскоро собрали «оперативку», и одна из них метнулась домой. Но вернуться не успела – поезд отправился.

К Виктору пришëл собственной персоной бригадир поезда, но Виктор-то от нас с Кайратом уже не вылазил, и при свете бригадирского аккумуляторного фонаря мы продолжали квасить. Потом шеф куда-то исчез, и вскоре вернулся для того, чтобы позвать нас в вагон-ресторан. Пошли, и несмотря на то, что нам бы подали всë, что угодно, скромненько ограничились одной бутылкой водки и пельменями. И в это время в ресторане чуть не случился пожар: на кухне задымили какие-то провода под плитой, и повар, не разбираясь особо, что к чему, ливанул под плиту всю кастрюлю с бульоном. Дымить перестало, но свет отрубился и в этом вагоне!

Сюжет уже становился достойным пера Горина, Брагинского и Рязанова. Мы допили бригадирский пузырь и вернулись к себе. Поезд остановился в Мулалах. На станции и во всëм посëлке света тоже не было. Светофоры, правда, горели – где-то за зданием вокзальчика слышалось тарахтенье дизельного движка. А мимо нашего купе в этот самый момент как раз пробегал поездной электромеханик. Виктор тупо отобрал у него аккумуляторный фонарь, повесил на крючке над полкой и мы сели пить чай…

Утром, ближе к Капчагаю, стало светло! Как это было классно!!! По всему поезду шли мужик с бабой и предлагали сдать им пустые бутылки. Но за них они давали не деньги, а грузинские мандарины! Такой вот бизнес… Мы пособирали по всему купе около десятка бутылок из-под водки и пива, и получили взамен килограмм этих мандаринов в пакетике! Чем и «похмелились»…

Когда заехали в Алма-Ату, Кайрат почему-то никуда не стал собираться – у него уже возникли какие-то тëплые и нежные чувства к нашей проводнице «Пчëлке» Майе, причëм, кажется, взаимные! Когда мы с Виктором вылезли на Алма-Ате 2 из поезда, и решили ещë прямо там же вдарить по кружечке пивка, «телевизионный деятель искусств» (кросаффчег!) уехал в пустом вагоне в «отстойник» вместе со своей новой возлюбленной.

Была бы только ночка…

87. СПИРТОВОЗЫ

Очередная командировка на электродный завод в Линëво кончилась. Я уже сбился со счëта, сколько бутылочек водки мне пришлось скушать в компании с заводскими мужиками – абсолютно каждый рабочий день заканчивался у них одинаково… Я приехал на электричке в Новосибирск, и взял билет в Алма-Ату на тот же вечер.

И неприятности начались с самой посадки. Проводница посадила меня не в то купе, куда у меня был билет. Те места, что стояли у меня в билете, оказались заняты коробками с каким-то товаром. Поставить сумку было некуда – багажные рундуки под полками оказались забиты мешками с картошкой, которую купили себе проводники – очень странная парочка из совсем уж пожилой старушки и пацана лет пятнадцати. У меня сложилось такое впечатление, что кадровый проводник договорился с бригадиром, и отправил вместо себя в рейс своих родственников…

Ну ладно, поехали. У меня образовался хороший сосед: парнишка-«челнок» ехал с пересадками из Монголии, и вëз на продажу в Алма-Ату кожаную и замшевую одежду. А ещë у него были монгольские мясные консервы – совершенно невзрачные с виду баночки, но просто обалденно вкусные! Например, кусочки языка в желе… А что самое интересное – всë было предусмотрено так, что в каждую банку надо было долить кипятка «до чëрточки», и тогда получались совершенно восхитительные супчики. Как жаль, что у нас в Алма-Ате до сих пор и сами такое не делают, и монгольское не продают…

А ещë в нашем вагоне ехали мужики, вëзшие в свой Аягуз спирт в канистрах. Всë дело в том, что в те времена этот город был очень далеко от основных винно-водочных заводов: семипалатинского «Семей Су» тогда ещë не было, а устькаменогорский «Адиль» только-только начинали раскручивать. И самым выгодным оказалось возить спирт в канистрах из Новосибирска, а потом делать из него пойло уже в самом Аягузе. Левое, разумеется! Два купе и дальний туалет в вагоне были доверху нагружены канистрами, а сами спиртовозы сидели в третьем.

Мы проехали Рубцовку, и там почти весь народ из вагона вышел. Нас осталось восемь или девять человек. Как только мы заехали на территорию Казахстана, бабка-проводница охамела окончательно. Парнишка, ехавший из Монголии, попросился со своим грузом в свободное купе. Я остался один и, когда она тут же попыталась пристроить в моëм купе ещë чей-то груз, я чуть не надавал ей по физиономии. Ладно, вроде бы уладилось…

Спиртовозы позвали нас с парнишкой в одно из своих купе, где отлили и развели часть спирта, чтобы получился литр обычной водки. Посидели, потарахтели, и решили до вечера поспать…

Обычная банда семипалатинского аульного рэкета налетела на состав уже где-то за Чарской. И, хотя я перед тем, как лечь спать, закрыл купе на все «секретки», проснулся от того, что дверь была распахнута настежь! Моей сумки, стоявшей под столиком купе (рундуки-то заняты), не было!

Да сумка-то почти пустая – так, пара рубашек, пара носков, три пачки сигарет, да несколько пакетиков «Коффемикса». Там же была и очередная тетрадь, в которую я делал записи путешествий – почему вы и не видите здесь подробных записей поездок за часть 1993-го и 1994 год!

Я наехал на проводницу, что это она открыла бандюкам моë купе. Бабка махом сделала вид, что «я по-русски плохо понимаю», но при этом как-то странно и хитро ухмыльнулась. Тогда я выхватил из рундука один из еë мешков картошки, вынес в тамбур, развязал и высыпал всю картошку в просвет между вагонами, а потом выкинул туда же и мешок! Бабка подняла жуткий визг, и сбегала за проводниками из каких-то соседних вагонов. Вскоре, и вправду, прискакали три здоровенных бугая с явным намерением надавать мне по физиономии, но я назвал им фамилию своего знакомого милицейского полковника и сказал, что если накатаю в Алма-Ате «телегу» на них, то как минимум половину их бригады закроют за пособничество ворам и грабителям! Они, матюкнувшись, ушли…

Я остался практически без ничего. Тогда спиртовозы, которым уже скоро нужно было выходить, загрели меня полулитром чистейшего спирта, булкой хлеба и пачкой чая, а парнишка-«челнок» купил мне в Аягузе пачку сигарет! С ним мы потом, уже ближе к Алма-Ате, и выпили почти весь подаренный мне спирт. Оказалось, что спиртовозы отстегнули рэкету одну канистру спирта, а этот орëл смог откупиться от бандитов за полсотни баксов…

Через пару месяцев, ближе к первомайским праздникам, одна из бригад такого же 201-го поезда прямо на перегоне от Чарской до Аягуза дала настоящий бой бандитам – достали уже! Примерно в то же время другая алма-атинская бригада проводников, ехавшая в Уральск, тоже дала бой бандитской шайке, налетевшей на состав где-то за Кзыл-Ордой. Но там у басмачей оказался даже охотничий обрез: они смогли ранить одного из проводников, и тогда те в ответ сорвали стоп-кран на какой-то станции. Бригадир поезда вызвал местных ментов – досталось из обреза и одному из них! После этого озверевшие вконец менты устроили перестрелку прямо в вагонах и пристрелили двоих бандитов насмерть…

Вскоре после этого, с лета 1995 года, каждый пассажирский состав, шедший по Казахстану, от начала и до конца маршрута стали сопровождать наряды сначала даже не просто линейщиков, а вооружëнного до зубов ОМОНа, и рэкет моментально кончился. Тогда же перестали ездить и спиртовозы…

88. ГОРОД НА ВОЛГЕ

Моя следующая командировка оказалась в город Волгоград. Я до этого там ни разу не был и, как и всегда, в новое для себя место ехал с огромным удовольствием. Самолëты от нас на Волгоград и Астрахань уже не ходили, и я влез в наш московский поезд с билетом до Саратова. Компанию мне в купе сначала составила женщина-корреспондент одной из самых читаемых в те времена алма-атинских газет, которая ехала в Туркестан, а чуть позже, в Джамбуле, к нам присоединились два немолодых уже мужика – отец и сын, которые уезжали насовсем в Россию, куда-то в Краснодарский край.

Вагон время от времени набивался «трамвайщиками». Первый раз это был десяток парнишек и девчушек, желавших попасть из Кзыл-Орды на станцию Тюратам, рядом с которой был тот самый город Ленинск и космодромы Байконура. Второй раз вагон до отказа забился народом на станции Казахстан. Город возле неë назывался Аксай, и народ ломился оттуда по всяким своим делам в областной центр Уральск. А в Озинках к нам подсели два азербайджанца, один из которых провожал другого до Саратова, чтобы там отправить дальше. Оказалось, что тот, которого провожали, ехал на ту же станцию, куда и бывшие джамбульцы. На этом и сошлись.

Наш скорый приехал на саратовский вокзал в двенадцатом часу ночи, когда все поезда на юг уже ушли. Оставался последний – из Новокузнецка в Кисловодск и, если на него не попасть, то следующего поезда в ту сторону нужно было ждать уже более четырнадцати часов, до следующего вечера.

Билетов на 178-й поезд в кассе, разумеется, не было, но младший азербайджанец очень быстро договорился с какими-то местными спекулянтами, и нам за почти тройную цену принесли четыре билета. Все были купейные и в один вагон. Это удачное приобретение мы тут же и обмыли в местном кафе, взяв по сто пятьдесят на брата и пельменей.

К двум часам ночи пришëл новокузнецкий поезд. В билетах, ясное дело, стояло: «Номера мест указывает проводник». Почти весь народ из нашего вагона выходил. Мы сразу же подошли к проводнице, и попросили посадить нас четверых в одно купе. Разумеется, не бесплатно! Но, чего и следовало ожидать от российских проводников, она не взяла с нас никаких денег, и раскидала всех четверых поодиночке в разные купе – это же уже принцип жизни большинства россиян: «Чем вам хуже, тем мне лучше!..»

Город Волгоград встретил теплом и солнышком. На улицах, прямо как у нас в Алма-Ате, распустились розовенькими цветочками абрикосовые деревья. Мне объяснили заранее по телефону, как доехать на троллейбусе до гостиницы алюминиевого завода. В городском транспорте этого города существовали абонементы и компостеры, но киоск, торговавший талончиками у вокзала, оказался закрыт. Не продавал их и водитель. И что?!! Конечно же, на третьей или четвëртой по счëту остановке в салон влезли контролëры и попытались содрать с меня штраф. Но я им сразу сказал: «Не, мужики, так не пойдëт! Я заплачу вам штраф только после того, как вы продадите мне эти самые талончики!» Кончилось дело тем, что у них они тут же нашлись…

Гостиница «Волгоградского Алюминия» была перестроена из бывшего детского садика. Номер стоил десять баксов в сутки и представлял собою четыре «проходных» из одной в другую комнаты. В первой стоял диван, стол и огромный телевизор. Во второй оказались две кровати, шкаф и холодильник. Третьей комнатой была ванная, а четвëртой – туалет. Я открыл кран с холодной водой. По еë вкусу было похоже, что кран не открывали почти полгода. Я стал пропускать воду, но вкус не изменился и через час – тогда я понял, что у них в городе он такой по жизни. Что же оставалось делать? Я пошëл в магазин, купил несколько пакетиков сухого сока «Юппи», и слегка подкрашивал им воду, чтобы хоть чуть-чуть отбить еë неприятный привкус…

На местных базарах продавали РЫБУ. Это слово не зря написано тут такими большими буквами – здесь я впервые увидел нарубленного поперечными кусками сома диаметром больше метра, или леща, который не вошëл бы в стандартный полиэтиленовый пакет «Aygen» с ручками… Но самым удивительным в Волгограде оказался маршрут подземного трамвая. До такого, по-моему, больше нигде не додумались – линию скоростного трамвая, шедшего от тракторного завода до речки под названием Царица, в самом центре города пустили под главным проспектом в тоннель – как метро!

На любую из трëх подземных трамвайных остановок нужно было спускаться, как в подземный переход. Турникетов, как в метро, при входе не было. Туннели в самом своëм начале как-то по-хитрому перекрещивались, и на первую же подземную остановку трамвайчики, двухвагонные чешские «Татры», приходили по левому туннелю, чтобы оказаться своими дверьми к низенькому перрончику (ровно под нижнюю ступеньку вагона), находившемуся между путями. Висели и электронные часики от метро – интервал движения вагонов в час пик был меньше минуты. На этом маршруте нужно было пробивать по два абонемента…

Футеровка за неделю кончилась, и я надеялся поспеть к первомайским праздникам домой. Сначала у меня появилась мысль прокатиться до Саратова по речке, на каком-нибудь теплоходике на подводных крыльях. Но оказалось, что пассажирского сообщения по Волге нет. А все семь или восемь поездов шли так, что прибывали в Саратов между полуночью и пятью часами утра – какой чудак составляет такие расписания?!! И мне стоило немалых усилий достать билет именно на самый «поздний» поезд.

В вагоне у меня немедленно образовался попутчик – парня звали Серëгой, и он тоже ехал в Алма-Ату, причëм уже имел билет с местом в тот же вагон «восьмëрки», что и у меня. Адлерский состав всë время опаздывал, и пришëл в Саратов с опозданием на час, в седьмом часу утра. Но нам это было на руку – всë равно нужно было ждать алма-атинский поезд до двух часов дня.

Приехав, мы с этим орëликом первым же делом пошли в буфет и позавтракали, при этом хорошенько попили пивка. Потом сели в какой-то первый же попавшийся троллейбус и покатили в сторону местного базара. Сначала мы нашли там переговорный и позвонили в Алма-Ату. Потом пошли по базару.

Вскоре я увидел настоящего казаха, торговавшего настоящими «тандырными» лепëшками, и с удовольствием купил в предстоящую дорогу пару штук. А когда я сказал ему, что я из Алма-Аты, мужик велел передать привет Назарбаеву и подарил мне ещë одну! Набрав всяких продуктов, мы поехали обратно на вокзал. И тут снова случилась знакомая ситуация: где купить абонементы – неизвестно, все киоски так рано закрыты (девяти утра ещë не было!), у водителей их тоже нет, а контролëры – вот они, тут, как тут! Да и чëрт с ними, отдали по десять тысяч, пожелав счастья и здоровья их детям и внукам…

На вокзале Серëга вновь ударил по пиву. На улице тем временем подошло почти к тридцати градусам жары, и играть с ним «в догонялки» я не рискнул. Свой пакет с только что купленными продуктами я спихнул в камеру хранения, и мы стали бродить по вокзалу, при этом Серëжа не пропускал мимо себя ни единой женщины. А что ему – парняга младше меня, высокий и красивый – кончилось дело тем, что за одной барышней, сразу не пославшей его куда подальше, он убежал так далеко, что исчез с вокзала…

Мне стало скучно. Обходя в очередной раз вокруг здания, я вдруг наткнулся на стоявших у выхода на перрон трëх офицеров: полковник и два подполковника были в абсолютно новенькой российской форме – на их фуражках были огромные кокарды в виде двуглавых орлов. Я притëрся недалече от них и, когда один из этих подполковников на какой-то момент остался один, набрался наглости, подошëл к нему и попросил: «Господин подполковник, снимите, пожалуйста, фуражку, дайте на кокарду посмотреть?»

Мужик, ясное дело, обалдел, но потом спросил, откуда я. «Из Алма-Аты». И тут почти повторилась ситуация с «зëмой», строившем кошары в Знаменке. Этот военный оказался родом из посëлка Космос, находившегося по чиликской трассе недалеко от Авата (35 км от Алма-Аты)! Мужик давно не бывал в наших краях, начал спрашивать, что там и как, а потом предложил вмазать.

Прямо рядом с перроном первого пути стояла площадка, где армяне жарили шашлык. Подошли, заказали и, пока нам его готовили, господин подполковник купил бутылку какой-то местной водки. На полулитровой бутылке с «винтом» была наклеена голубовастенькая этикеточка, на которой стояло название «Золотая рожь». Бутылка, по всей видимости, простояла перед этим на солнце, ибо была почти как кипяток! Мужик налил мне почти полный одноразовый стаканчик. И тут я подумал, что вот сейчас-то я от такой горячей водки и сдохну. Зажмурился, выпил и удивился: провалилась, как по маслу, а во рту остался такой вкус, как будто бы я только что съел корку горячего ржаного хлеба!

Такой прелести я ещë ни разу не пил. Бутылочку мы, разумеется, прикончили – армяне приготовили нам по палке удивительно шикарного шашлыка. Если бы они ещë его прямо на шампурах подавали, а то принесли в одноразовых «золотиночных» тарелочках… Мужик минут через сорок убежал по каким-то своим делам, а я понëсся в тот же самый киоск, и купил ещë пару бутылок такой же водки!

Алма-атинский поезд опаздывал на час. Я забрал из камеры хранения свою сумку, сложил туда продукты и водку, обошëл все окрестности вокзала – Серëги нигде не было – и выбрался на перрон. Пришëл наш «Казахстан», раскрашенный в те времена в ярчайше-голубой цвет. Уже зайдя в вагон и выглянув из окна на улицу, я вдруг увидел, как трое ментов ведут куда-то этого моего случайного попутчика, совершенно пьяного! Доквасился на жаре, идиот…

А в моëм купе оказалась молоденькая семейка с дочуркой лет трëх или четырëх. Парнишка был в военно-пятнистой форме и звался Игорем. Он был в звании прапорщика и служил водителем в какой-то особой роте охраны у Назарбаева, а сейчас возвращался из отпуска. Я быстро объяснил человеку, какую классную водку я пил сейчас в Саратове, и Игорëк загорелся немедленным желанием еë попробовать…

На перроне станции Уральск пришлось пополнять «продуктовую корзину». Мы сползли на перрон, а когда рядом какой-то мужик, ещë кривее, чем мы, попытался спеть песенку (уже и не помню, какую), я тут же обернулся и громко сказал: «А я угадаю эту мелодию с пяти нот!!!» Весь народ почему-то подумал, что я еду с этой самой передачи и у меня начали что-то спрашивать про Пельша…

Актюбинск – пузырëк, Челкар – пузырëк, Казалинск – ещë пузырëк: ехать с Игорьком было весело. Ночью мы торчали в проходе, чтобы не мешать спать его жене и дочке, и к пяти утра, после жары, которая была в вагоне все предыдущие сутки, вдруг стал накрапывать мелкий дождик. Мы вышли на кзыл-ординский перрон подышать свежим воздухом. Мимо нас прошëл местный ментяра, как-то странно покосился на Игоря, но ничего не сказал. До отправления оставалось ещë минут пять, мы зашли в купе и только собрались лечь спать, как наша дверь с самым жутким грохотом распахнулась – в проходе стояли трое милиционеров, которые тут же наехали на Игоря: «Эй, солдатик, ты с какой части сбежал?!!» Он в ответ достал своë служебное удостоверение: факсимильная подпись Нурсултана Абишевича, все дела! Увидев такое, менты убежали так быстро и так далеко, что я даже не успел сосчитать звëздочки на их погонах!..

У меня кончились наши казахские деньги. Проводникам российские не были нужны, а за доллары мне в штабном вагоне зарядили по 55 тенге, хотя везде было уже за 60. Я послал этих крохоборов подальше и только на перроне вокзала в Чимкенте, где оказался, наконец, нормальный обменник, я спулил все остававшиеся российские рубли. Мне выдали две или три пачки наших тенге, но одними «пятëрками». Несмотря на это благополучный обмен был всë равно немедленно спрыснут «Сары-Агачской». И не только…

Первомайское утро в Алма-Ате оказалось ясным и дико холодным… В дорогу я брал с собой свой «Зенит-Auto», и на обратном пути мы фотографировались прямо в вагоне. Я отдал фотографии в печать, а через неделю нашëл Игорька прямо на его службе, и отдал ему те фотки, где была вся его семейка. Вот радости-то было…

89. НО ТЫ Ж МОРЯК, МИШКА…

Поездка на «КамАЗе» из Кустаная до Октябрьского прошлой осенью не прошла даром – устькаменогорский цементный завод решился, наконец-то, футеровать свою печь, и вызвал меня для авторского надзора за этой ремонтной кампанией к 15 мая 1995 года.

Я прилетел в Усть-Каменогорск в воскресенье, и сразу из аэропорта направился на дачу к своему дядьке Юрию Павловичу Тархову, которая находилась в двух автобусных остановках оттуда. На следующий день у Палыча был день рождения, но остаться на него у меня возможности не было – поздно вечером я влез в местный пригородный поезд до Зыряновска и поехал дальше. По дороге вызвездило и стукнул совершенно дикий мороз.

Мне повезло хоть в том, что в четвëртом часу ночи к станции Бухтарма в Октябрьском, оказывается, подавали автобус до Новой Бухтармы – я, честно говоря, на такой сервис и не рассчитывал. Гостиницей цементного завода считался их же санаторий-профилакторий под названием «Гелиос». В несколько его комнат селили приезжих командированных. И тут среди ночи оказалось, что все места заняты, и меня уложили на диване в холле второго этажа. Совершенно не выспавшись, я подскочил рано утром с этой «плацкарты» и понëсся на завод.

На углу улиц у профилактория каждое утро стояло полтора-два десятка тëток, торговавших ещë тëплым парным молоком. Рядом был местный базарчик и остановка. По посëлку ходили редкостно грудастые девочки – кровь с молоком! Наверное, с тем самым, которое тут у них продавалось…

В былые времена от посëлка до цементного завода ходили троллейбусы! Завод за свои деньги (а во времена строительства Бухтарминской ГЭС их, по видимому, хватило и на это!) построил в 1977 году семикилометровую троллейбусную линию. Посреди дороги, на небольшом перевальчике, отделявшем Октябрьский от Новой Бухтармы, поставили домик тяговой подстанции и пустили два беленьких троллейбуса «ЗиУ-682Б».

Линия просуществовала два, что ли, года. Она не доходила до самого завода около ста метров, обрываясь у железнодорожного переезда на 113-м километре зыряновской ветки. Алма-Атинская железная дорога не разрешила тогда перебросить провода для троллейбуса над своими рельсами: в габарит, говорят, не вписывались. Народ, вылезая сразу после окончания смены из душа, ещë мокрый, был вынужден нарезать стометровку до конечной троллейбуса по морозам, которые там бывают и за сорок. Когда количество больничных листов, выданных по «ОРЗ», превысило все допустимые нормы, движение троллейбусов отменили и пустили автобусы, которые доходили через переезд до самого здания заводоуправления. Провода и почти все столбы сняли, подстанцию разгромили, а сами троллейбусики в абсолютной целости и сохранности сиротливо пылились между «БелАЗами» в гараже цемзавода…

Когда я часам к четырëм вечера вернулся в «Гелиос», мне всë же дали место в двухкомнатном шестиместном номере, за довольно символическую (1,57$ в сутки) цену. Оказалось, что в двух таких номерах живëт бригада строителей устькаменогорского домостроительного комбината, которые совсем рядом с профилакторием собирали стандартный пятиэтажный дом. Здание было почти готово – не хватало примерно половины последнего этажа. С финансированием стройки периодически возникали какие-нибудь проблемы, и эти мужики там постоянно не жили. Их было одиннадцать человек и двенадцатое место в их номерах мне как раз и досталось.

Бригада пришла со своего объекта часам к семи вечера. Мужики оказались совершенно классные, мы моментально познакомились, и я был немедленно принят в компанию. Дружба начинается с бутылки… Мужики тут же пошли в столовую, находившуюся на первом этаже соседнего жилого дома. Заведение, вроде бы, было закрыто, но их сразу же впустили. И если на стройке командовал бригадир Саша, то всякие бытовые мелочи, вроде питания, разводил один из членов бригады, Владимир Носов, которого они все звали Дядей Вовой. Три бутылки водки он купил к ужину из их общих денег, ещë три пузыря добавил я – за знакомство. Нас накормили вермишелью с котлетами, и мы вернулись в профилакторий, где у мужиков было ещë несколько литров пива…

Дядя Вова потрясающе копировал голос Леонида Утëсова, и специально для меня напевал: «Но ты ж моряк, б…, Мишка, – моряк, б…, не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!..»

Так и прошла вся рабочая неделя: утром я на завод, а они – на свою стройку, потом я, когда у моих футеровщиков кончалась смена, ещë успевал приехать и забраться на их недостроенный дом, где дядя Вова объяснял мне все премудрости панельного домостроения, а потом мы, уже все вместе, шли ужинать…

В пятницу эти мужики собрались домой. Единственный в сутки обратный поезд из Зыряновска проходил через Октябрьский в двенадцатом часу дня и я, пока крутился с утра по заводу, уехать вместе с ними не успел. Но оставаться в Новой Бухтарме на выходные тоже не хотелось – лучше уж сидеть со своим дядькой Юрой на даче у устькаменогорского аэропорта. Дежурные тëтеньки в гостинице сказали мне, что из Серебрянска в Усть-Каменогорск два или три раза в день ходит теплоход, и я решил поехать так.

Маленькие автобусы уходили с местной автостанции в Серебрянск почти каждый час. На ближайший такой рейс в кассе даже оказались сидячие места, и я влез в абсолютно новенький «ПАЗик». Автобусик был полупустой и очень быстренько забрался на ту гору, где была серебрянская развилка, откуда лихо скатился со всеми остановками в сам город. Я нашëл пристань и посмотрел расписание – точно, через три часа шëл теплоход, но касса была закрыта, и какой-то мужик сказал, что она откроется только перед самым отправлением.

Я отправился побродить по крохотному городку, заглядывая по дороге во все, подвернувшиеся мне магазинчики. Дошëл до совершенно пустынной в этот дневной час железнодорожной станции – поезда приходили вечером или под утро – и вернулся обратно. На пристани уже появилось пара десятков человек, желавших попасть на вечерний рейс теплохода, открылась касса и, когда я уже купил билет, со стороны Усть-Каменогорска появился шедший за нами кораблик. Оказалось, что я уже видел такие в Павлодаре, на линии до Ермака, но там мне на них прокатиться так ни разу и не удалось.

Судëнышко было крохотное, на 57 мест, и называлось «Полесье». К барже, на которой стояла серебрянская пристань, была привязана ещë одна такая же баржа, верхом на которой стояла выуженная из реки огромная 220-местная «Комета» – она оказалась раза в два больше таких теплоходиков…

Салон судна оказался больше похожим на самолëт типа «Ту-154»: десять рядов кресел по шесть в каждом с одним проходом посредине. Отличие было в том, что окна были огромные, как в автобусе, и не было привязных ремней. Мотор тихонько заурчал, и наш теплоход, сделав большой круг, медленно отплыл от пристани. Развернувшись носом на речку, он начал набирать скорость. Стало подкидывать «на ухабах» волн, совсем как самолëт на взлëтной полосе, пока он вдруг не оторвался днищем от воды, встал на свои подводные крылья и полетел. Скорость была, наверное, километров 70 в час. На поворотах он наклонялся точно так же, как и авиалайнер, а в одном месте, когда нам навстречу попался речной буксир, нас ощутимо поболтало на волнах, тянувшихся за ним. «Воздушные ямы»…

В шлюз Устькаменогорской ГЭС на Аблакетке нас сразу не пустили, и командир нашего теплохода минут десять ждал, пока ему откроют ворота. Открыли, судëнышко тихонько заплыло в шлюз и остановилось. Вскоре вся вода вокруг нас забурлила, и мы плавно снизились за полчаса аж на 50 метров высоты, оказавшись на самом дне корявого бетонного колодца, густо облепленного водорослями. Открылись другие ворота, и наш кораблик снова «взлетел» над водой. Перед самым речным вокзалом Усть-Каменогорска наш командир, сидевший спереди на втором «этаже», начал пронзительно давить на все свои гудки и сирены: глянув в окно, я увидел, как стайка пацанят, заплывших на самую середину реки, еле-еле успела увернуться от летящего «Полесья»…

Не перебегайте пути в неположенном месте…

Выходные прошли быстро и жутко холодным после очередных дождей воскресным вечером я встретил дядю Вову на перроне устькаменогорского вокзала. Этот орëл опять был без копейки – дачу достраивал – и я добавил ему с общего билета до купейного, а потом к нам прибились ещë двое его товарищей. Мы заняли купе целиком и достали все наши бутылочки…

На бухтарминском вокзале вновь оказался ожидавший нас автобус – мне уже рассказали, что он бывает не всегда! Вечером следующего дня моя работа кончилась, и бригада устроила вечером прощальный ужин, а дядя Вова снова спел про моряка Мишку. Утром во вторник их машина уходила в город за новыми бетонными панелями, и мужики отвезли меня на ней в Усть-Каменогорск. Разумеется, через тот же самый перевал, по которому мы ползали осенью с Кольком…

Рано утром следующего дня прямо под окнами квартиры моих дядьки с тëткой повесился мужик лет сорока с чем-то, живший то ли на первом, то ли на втором этаже в том же подъезде. Он висел прямо посреди двора на железных перекладинах для выбивания ковров. Люди, бежавшие ещë спросонок от соседних домов к остановке автобусов, натыкались на чуть раскачивавшийся от ветра труп и, шокированные сим зрелищем (ни фига себе, за хлебом сходил!), испуганно убегали за угол. Видимо, давали себе зарок никогда больше не пить…

Кто-то вызвал ментов. Первым прибежал местный участковый и встал в карауле у этих перекладин. Дядька поведал мне, что этот мужик сильно и долго пил. Наконец, приехали ещë трое, походили-походили кругами с полчасика, потом обрезали верëвку и, когда мужик упал, первым делом обшарили все карманы его одежды. Потом принесли коридорную ковровую дорожку из его же квартиры, завернули в неë мужика, закинули в кузов подошедшего грузовика и увезли. А я-то думал, что его сначала хотя бы сфотографируют или на «видик» снимут?

Рассада помидоров на балконе у моего дядьки Юры уже вымахала к тому времени почти в полметра. Юрий Палыч творил с овощами на своей даче такие виртуозные вещи, что удивлялись все его соседи. Семена он тоже выращивал сам и, когда я через день собрался, он насобирал мне два десятка растеньиц самых разных помидоров – оранжевых, чëрных, жëлтых сортов– и упаковал их в огромную коробку, прямо вместе со стаканчиками, вырезанными им из разных пластиковых бутылок, из которых они и росли.

Редкому будущему помидору довелось полетать на самолëте!..

В стаканчике под каждым из этих кустиков землицы было прилично, и доплата за лишний груз потянула на немалую сумму! Едва я прилетел домой, как сразу же потащил эту коробку дальше, к санаторию «Турксиб», где в тот же день пересадил их в землю на огороде у своего знакомого, Алексея Михайловича. Дядьки-Юркины «мутанты» после перелëта недельку поболели, но прижились абсолютно все – Михалыч и его соседи всë лето потом удивлялись невиданным «фруктам»…

90. ЖАНГИЗ-ТОБЕ

В августе 1995 года, на обратном пути из Красноярска в Алма-Ату, мне ещë пришлось заскочить в Усть-Каменогорск на УК ТМК. Из Новосибирска мы поехали вместе с Жамалом в «люксе-RIC», но я выходил утром в Локте, а он ехал дальше на юг. Помахав ручкой поезду с Габаевым, я остался на перроне алтайского пограничного посëлка Веселоярск.

Обслуживание плеча тяги от Семипалатинска до Локтя передали теперь из локомотивного депо РЖД в семиплатинское локомотивное депо, о чëм торжественно сообщили самые главные казахстанские газеты. Российские тепловозы «ТЭП60» ходить до Семипалатинска перестали, но зато и наши поезда в Усть-Каменогорск перестали таскать для смены локомотива лишних пятьдесят два километра (двадцать шесть туда и двадцать шесть обратно) в Рубцовку.

Стоя в ожидании скорого поезда из Алма-Аты на Защиту – а какое-то недолгое время он был скорым, да ещë и с названием «Иртыш» – я блукал по перрону Локтя в Веселоярске. По ходу разговорился с одним местным железнодорожником. Он рассказал, что несмотря на то, что они в России, станция относится к Казахстанским железным дорогам, начальство сидит в Семипалатинске, а зарплату начисляют в тенге, выдавая затем по официальному курсу нацбанка Казахстана для целей учëта и таможенных платежей на текущие сутки выдачи получки или аванса рублями. Выходило, как оказалось, чуть меньше, чем у железнодорожных служащих РЖД в Рубцовке, но терпимо.

Я пошëл в кассу за билетом. Проблем с ними на этот поезд от Семипалатинска не было, АСУ «Экспресс» выдало билет с ценой в тенге, я, улыбаясь, предложил кассирше рассчитаться нашими, но она сказала, что не положено, достала какую-то распечатку и пересчитала тенговую цену в российские рубли. Заплатил и пошëл искать обмен валют. Не нашëл. Вокзальный ментяра посоветовал мне сходить по пустынным путям к стоявшему на шестом или седьмом из них грузовому, в составе которого виднелась узбекская рефрижераторная секция.

Но узбекские механики сказали мне, что тенге им нужны самим на обратную дорогу, и предложили за российские рубли доллары. А зачем мне были доллары? Стоя дальше на перроне, я увидел прибывающий со стороны Рубцовки состав: тëмно-красный с жëлтыми полосками тепловоз «ТЭП60» заходил на первый путь с пятью вагонами пассажирского поезда.

Как вскоре выяснилось, не пассажирского, а пригородного – до Кулунды. Ну почему мне, долбонавту, никто не сказал тогда, что это последнее лето, когда там ходили «ТЭП60»?!! Ну почему мне, долбонавту, никто не сказал тогда, что через несколько лет железную дорогу на Кулунду от Локтя до Михайловки вообще разберут?!! И сильно удивило потом, как российский Генштаб им вообще разрешил рокады разбирать?!!

Состав «гомельских» сидячек простоял на первом пути тридцать пять минут. Светило хорошее солнце, окрестные деревья ещë не пожелтели, вокзальный мент-линейщик куда-то слинял, и снимай себе это великолепие, сколько хочешь! И фотоаппарат ведь с собою был более-менее нормальный для того времени – «Зенит-Auto» с негативной цветной фотоплëнкой «Kodak»!

Но не было тогда у меня знакомых, настолько бы увлекавшихся этой железной дорогой, как я сам. Ну почему мне, долбонавту, никто не сказал тогда, что ровно через три года у нас вдруг появится давно уже существовавший в далëком буржуйском мире Интернет, с кучей сайтов на железнодорожную тематику и кучей моих единомышленников из разных стран на них?!! Что фотке, догадайся я тогда сделать еë в Локте, сейчас бы цены на этих сайтах не было?!!

Тепловоз между тем неторопливо обогнался по соседнему пути из головы в хвост этого состава и пригородный, никуда особо не торопясь, покатил в сторону Кулунды. А вскоре прибежал алма-атинский поезд, на котором я поехал дальше…

В Усть-Каменогорске я пробыл на титаномагниевом около недели, сделал пробное изделие из нашего огнеупорного бетона, его прокалили в сушке и печи, сняли все характеристики, и только тогда собрался ехать домой. Тащиться лишних четыреста с чем-то километров на скором «Иртыше» через Локоть особого желания не было. Тут-то мне и рассказали, что все нормальные люди ездят в Алма-Ату через Жангиз-Тобе, срезая приличный угол. И я тоже решил прокатиться по этому маршруту…

Весь последний день своей командировки я бегал по титано-магниевому комбинату и после обеда, как раз по дороге к дому, где жили мои родственники, я заскочил на автовокзал и взял себе билет на самый последний рейс, шедший в тот день через Жангиз-Тобе. Этот маршрут шëл вообще-то до самой Алма-Аты, но перспектива болтаться в «Икарусе» аж целых двадцать два часа при более, чем сорокоградусной жаре, меня не прельстила.

Автобус уходил из Усть-Каменогорска в 19-00. Народу набралось чуть больше, чем на половину салона, и мы поехали. Красный «Икарус» был в меру раздолбанным, и так это, совсем никуда не торопясь, покатил через мост в сторону «КШТ», откуда потом вышел на трассу. Шоссе до Канайки и Сулусаров поднималось в гору, а потом спускалось с неë. Скорость была не больше шестидесяти – я и в самом деле думал, что уж такой дальний рейс, как этот, должен был бы идти и побыстрее…

Водители остановились в Георгиевке. Рядом с автостанцией стоял какой-то строительный вагончик, в котором наскоряк устроили придорожное кафе. Экипаж водителей нашего рейса пошëл ужинать, а нас в это время на самую полную катушку искусали все комары, имевшиеся в этом посëлке. И до автостанции в Жангиз-Тобе мы доехали только к 10-ти вечера.

На местном железнодорожном вокзале не было видно ни единого живого человека: оказалось, что все паровозы в сторону Алма-Аты в эти сутки уже ушли, причëм последний – менее получаса назад. После этого весь местный народ плавно разбрëлся кто куда. Следующий поезд ожидался где-то в четвëртом часу утра, я выбрался из здания вокзала, уселся на крылечке, достал новенький плеер-«Соньку» («…в плеере плачет Стинг»), и приготовился почти пять часов ждать…

Двое «оранжевых» мужиков, работавших на станции, обстучали колëса очередного товарняка и пошли отдыхать. Один из них, помоложе, подошëл ко мне. Разговорились:

– Как жизнь, братишка?.. Дай закурить… Что, в первый раз здесь? Ну и как тебе?

– Да что, – говорю, – у вас за станция какая-то «левая» – ни тебе буфета, ни кофе, ни водки, ничего…

– Какие проблемы? Давай деньги, и сейчас всë будет!

Я дал ему 200 тенге и вправду, не прошло и пяти минут, как этот орëл появился аж с тремя бутылками «Алматы Арағы»! Мы пошли в служебное здание рядом с вокзалом. В конце длинного коридора была комната дежурного по станции. Вскоре там собралась такая компания: я, двое «вагонников», один из которых и принëс мне водку, сам дежурный по станции, ещë какой-то мужик из местных, и два мента – один местный, а второй – аягузский. Дежурный по станции, пожилой и уже седой аксакал, заварил нам полный чайник чая, а один из мужиков принëс из дому полное блюдо мант и бешбармака – на закусь!

Так мы весело и сели. Рядом на пульте мигали лампочки включаемых стрелок и светофоров. Дежурный по станции водку пить не стал – он был, как бы, «за рулëм» – а мы давай, за знакомство, за здоровье, за детишек и внучат, ну и так далее. Ясное дело, эти три бутылки довольно быстро кончились. И что же дальше? Менты – а что они, не люди, что ли?!! – пошли и принесли ещë две таких бутылки. Так мы весело и досидели где-то до трëх ночи…

Тут пришëл поезд номер 311 Красноярск–Ташкент. Бригада была российская. Вагонники подошли к штабному вагону и постучали молотками по борту. Вылез заспанный бригадир.

– Братан, забери нашего друга в Алма-Ату!

А красноярской бригаде-то на наших наплевать:

– Купейных мест нету. Если хотите, идите в хвост, может там третью полку в плацкарте и найдëте…

Я тут же заявил, что в плацкарте просто принципиально не поеду. Мужики-вагонники пожали плечами и сказали:

– Ну и ладно… Сейчас ещë водки купим!

Вскоре после того, как ушëл красноярский, навстречу пришëл знаменитый в те времена почтово-багажный поезд номер 942, в советские времена ходивший рейсом Ташкент–Новосибирск, урезанный к 1995 году до трафарета Семипалатинск–Локоть–Ташкент, а чуть позже вообще отменëнный. В этом поезде был такой же вагон-лавка, какие я видел на джезказганской ветке, а у всех этих местных железнодорожников вместо наличных денег было много талонов для покупок продуктов и промтоваров из такого вагона, и они набрали за эти «керенки» всяких продуктов: хлеба, колбасы, лука, заварки, ну и ещë пару бутылочек не забыли… Один из ментов сел в этот почтовый – доехать до Чарской, а мы пошли догуливать…

В восемь утра тот самый осмотрщик, который первым подошëл ко мне ночью, пошëл к местной кассирше и принëс мне билет на подходивший поезд (с алма-атинской бригадой). Купейный! В штабной вагон!! С нижней полкой!!! Я достал ещë 200 тенге – мужики тут же принесли ещë пузырь и пару «Сникерсов». Провожали они меня очень тепло и всей своей компанией. Подошëл поезд, и тут оказалось, что в нëм едет вся моя знакомая бригада с бригадиром Кайратом и моим другом Ормашкой, проводником штабного вагона! Кайрат вообще-то крутился всë время по 201-му, но тут их поставили на 357-й.

Орман вытаращил глаза – как это меня занесло в Жангиз-Тобе, но тут же, с самыми радостными воплями, втащил меня, почти готового, в вагон! Мой рейс был успешно продолжен. Поездная бригада угощалась какой-то новой водкой «Христофор», которой «банковали» в вагоне-ресторане. Они называли еë «Светофор», и мне тут же взяли парочку – попробовать. В штабном вагоне мне вообще выделили отдельное купе, и я до Матая ехал в нëм совершенно один. Кто из моих знакомых проводников освобождался, заходил ко мне «в гости» – я даже и не особо заметил, как плавно доехал до дому…

91. КАТАРАКТА

Однажды, сидя после очередной своей командировки дома, на родном диване с газетой, я вдруг заметил: мой левый глаз не видит мелкого текста. К тому времени я носил очки на минус 2,25 и еще удивился – неужто уже старческая дальнозоркость начинается?!! К врачам мне, правда, идти совсем не хотелось. С одной стороны, постоянно носился по командировкам; с другой стороны, как-то запало в душу, что походы по отечественным поликлиникам совсем не прибавляют тебе не только хорошего настроения, но – самое главное! – и здоровья…

Прошел почти год, когда я вдруг оказался в командировке в городе Красноярске (это, когда я ждал машину с нашим мертелем, застрявшую на таможне). Каким-то хмурым ноябрьским днем 1994 года нашëл там филиал Фëдоровской Клиники микрохирургии глаза и записался на приëм к дежурному офтальмологу.

Касса – чек – пять долларов. Добрый доктор Айболит участливо посадил меня перед таблицей и стал подбирать мне линзы на левый глаз. Сошлись на минус 0,5. Врач объявил мне мудрëный диагноз, запомнить который я так и не смог – смысл сводился к тому, что глаза стали видеть на разных диоптриях, но это не страшно – многие ходят так же. Пожаловался ещë и на то, что вижу левым глазом чуть мутнее правого, но мне сказали, что это пройдëт…

Через полтора месяца после этого, сидя дома перед телевизором, я вдруг увидел своим левым глазом два экрана – один чуть выше, второй – чуть ниже. Тут я уже не на шутку испугался и понял, что снова пора идти по врачам. Родная районная поликлиника к тому времени осталась почти без всех «специалистов» – ввиду их микроскопической зарплаты. А в Алма-Ате между тем уже имелись платные диагностические центры, в один из которых я и решил пойти.

Система оказалась до предела простой: касса – чек – четыре доллара – без всякой очереди пройти в кабинет врача-офтальмолога и рассказать «историю с двумя телевизорами». Пожилой доктор за свою долгую практику, по всей видимости, наслушался подобных признаний предостаточно, ибо совершенно не удивился, быстренько посадил меня за один мудрëный прибор, потом за другой, третий, а на пятом по счëту приборе сказал, что у меня – катаракта. Но почему только на одном глазу, да ещë в таком молодом возрасте (29 лет)? Посыпались вопросы::

– На радиолокаторах служил?

– Нет.

– «Зайчиков» с электросварки хватал?

– Нет.

– В глаз давно били?

– Очень давно…

– Тогда у тебя сахарный диабет!

Я обрел дар речи уже в коридоре, с ворохом направлений на различные анализы. Касса – чек – 10 долларов – следующим утром я сдавал кровь раза четыре. Листочек-«бегунок», который мне завëл офтальмолог, постепенно обрастал результатами. Через неделю подоспел и самый крутой анализ – умная компьютерная машина, привезëнная от Дяди Сэма, всосала в себя 20 «кубиков» моей многострадальной кровушки и через какое-то время выдала распечатку иммунограммы.

Касса – чек – 4 доллара. Врач-иммунолог посмотрела распечатку, потом на меня, и удивилась: «Какой там может быть диабет?!! Человек абсолютно здоров – хоть завтра в космос отправляй!» Тем не менее она решила заняться мною всерьëз, для чего написала на «бегунке» обращение к врачам моей районной поликлиники с просьбой направить меня снова на обследование, но уже бесплатно! «Я, – сказала врач, – поставлю тебе три или четыре внутривенных укола с разными лекарствами, а после каждого укола буду брать у тебя внутривенный анализ на американскую машину, и по ответной реакции организма на эти уколы вычислю твою болезнь!»

Заведующая терапевтическим отделением районной поликлиники внимательно прочитала все мои листочки, после чего сказала, что у неë нет никаких веских оснований направить меня на дообследование! И предложила опять сдавать все анализы, уже в поликлинике. У меня в руках оказался ещë больший, чем прежде, ворох направлений. Разбирая их, я вдруг наткнулся на надпись «ФГС» и спросил, что это такое. Оказалось – глотать «кишку» на анализ желудочного сока!!! Это меня добило окончательно, и я, сказав, что у меня не язва желудка, а глаз ослеп, бросил эти направления и ушел оттуда…

На то, чтобы снова пойти в диагностический центр, денег у меня уже не было. И я решил попробовать другой вариант: знакомая моей матери работала в поликлинике КазНИИ глазных болезней. Напросившись к ней на консультацию, я показал все «бегунки», надеясь, что уж здесь-то меня точно вылечат… Мечты рассеялись, как дым: во-первых оказалось, что направление в Институт надо опять же получить в своей районной поликлинике, потому что эта давала направления только людям из каких-нибудь дальних аулов, где не было ни окулистов, ни офтальмологов; во-вторых, КазНИИ глазных болезней не делал операций по удалению таких, ещë не до конца дозревших катаракт, как у меня.

Мне сказали, что моя катаракта может созревать еще и три, и пять лет – до полной слепоты, а я ещë что-то этим глазом мог разглядеть… Всë, что мне смогли посоветовать – разводить в воде чистейший цветочный мед (один к трëм), и эту смесь закапывать в глаз. Лечить меня никто не хотел – я уже смирился с этим, и никуда больше не дëргался. Постепенно мой глаз перестал видеть отдельные объекты, а потом – и цвета…

Я уже как-то притерпелся ко всем недостаткам «плоского» одноглазого зрения – то наливал водку мимо рюмки, то переходил улицу по целому часу – не мог понять, как далеко от меня стоит рюмка или едет машина. Бегал по всем киоскам и покупал все книги по народной медицине – думал там найти себе способ лечения – бесполезно…

С этим своим больным глазом я таскал радиодетальки, ехал в тëмном вагоне «СВ», катался со спиртовозами, мотался по Саратову и Волгограду, лазил по недостроенному дому с Дядей Вовой, которому честно признался, что ничего одним глазом не вижу, и он помогал мне перебираться через узкие и неогороженные места в этом здании, поил станцию Жангиз-Тобе…

Всë было вроде бы ничего, но один раз я чуть не ушëл кувырком с высоты метров в полсотни: меня потащили в недостроенный цех на титаномагниевом комбинате в Усть-Каменогорске, чтобы показать место, где будут устанавливать мои огнеупорные изделия. В одном месте нужно было обходить край недостроенной стены по трапчику шириной где-то в метр, и как раз на такой пятидесятиметровой высоте от земли. Мне стало жутко: трап не имел никаких перил, и я с одним глазом не мог понять, как же далеко от меня его край!!! А от «высотной» экскурсии не отмажешься – скажут: «Что это за специалист такой приехал, что на объект не идëт?!!» Подождав, пока мужики, водившие меня по этой стройке, пройдут чуть дальше, и на какой-то момент потеряют меня из виду, быстренько переполз его на четвереньках…

Месяца через четыре, крутясь по дому, вдруг слышу краем уха рекламу по радио: «Лечим все глазные болезни, в том числе катаракты любой степени зрелости!..» Оказалось, что одна из алма-атинских частных клиник пригласила из Москвы фëдоровских глазных хирургов и теперь собирает для них клиентуру. На следующий же день я был там!!! Касса – чек – четыре доллара. Приëм вела врач-офтальмолог одной из ведомственных больниц города. Она посмотрела мой глаз, сказала, что операция будет стоить 250 долларов, и велела снова собирать анализы.

Круг по районной поликлинике: кровь из пальца, из вены – сахар в норме, билирубины там всякие – участковая терапевтша написала заключение: «Противопоказаний к операции нет.» Снова к офтальмологу. Экскурсия в еë ведомственную больницу: касса – чек – три доллара, – хитрым ультразвуковым прибором мне сняли точные размеры глаза, по которым и заказали в Москву искусственный хрусталик. Затем нас, записавшихся на операции, собрали в 12-й горбольнице Алма-Аты.

Группа набралась из сорока с чем-то пенсионеров с катарактами, среди которых был и я в свои тридцать, и пяти-шести совсем молоденьких девчонок, которые захотели себе операции для насечек от близорукости. В больнице нас всех снова просмотрели на разных приборах, и сказали, кому какие анализы еще сдавать. Осмотр терапевта, стоматолога, отдельно за 1,5 доллара анализ крови на СПИД. Врача-ЛОРа в поликлинике не было, и заключение за неë участковая написала сама.

8 сентября 1995 года всей нашей группе объявили сбор в частной клинике – московские офтальмологи приехали! Стали распределять – кого когда оперируют. На консилиуме сидело человек десять: двое московских врачей, наша офтальмолог, хозяин клиники и его анестезиологи с хирургами. Москвичи работали по расписанию: 10 операций в день. Мне достался второй день, где-то пятым или шестым.

Воскресенье, 10 сентября 1995 года, 16.00. В операционной частной клиники и еë «предбаннике» крутилось полтора десятка человек. Один дед лежал, приходя в себя после операции, ещë одного резали, а меня начали готовить. 250 долларов я привëз наличными, мне выписали на них квитанцию, потом я переоделся в чистую одежду, привезëнную с собой. Меня уложили на кушетку, укололи возле глаза двумя уколами, потом залили и сам глаз какими-то каплями. Несмотря на всë это меня трясло и колотило…

Операционный стол оказался ещë ýже, чем полка плацкартного вагона. Надо мною установили микроскоп и включили яркий прожектор, который направили прямо в глаз. Я зажмурился. Лицо накрыли салфеткой с вырезом над больным глазом. В веки вставили распорку. За моей головой устроился московский врач и начал операцию. Когда он сделал надрез, было в общем-то, не очень больно, однако я дëрнулся.

– Тебе что, больно?!!

– Ну разумеется, – выдавил я.

Ослеплял до боли свет из прожектора. С правой стороны подскочили и замотали вокруг руки манжету.

– Сто семьдесят! – раздался чей-то голос. Вокруг другой руки закрутили жгут и вонзились двумя иголками. И тут раздался голос операционной медсестры, обалденно красивейшей девки:

– Что же ты такой толстый, что на тебя стандартный наркоз не действует?!!

Лëжа под салфеткой, я пробубнил:

– Тем женщинам, которые пытаются возмущаться моей толщиной, я всегда говорю так: «Вы выполняете полëт НА широкофюзеляжном самолëте «Ил-86»!..»

В операционной на несколько секунд повисла гробовая тишина, а затем раздался громовой хохот! Московский врач, господин Коновалов, сидевший где-то за моей головой, погладил меня по плечу и сказал: «Ну-у-у… Если ты ещë и прикалываешься, значит будешь жить!»

Мне стало чуть полегче, операция пошла дальше своим чередом, и за следующие 15 минут, пока хирург вынимал старый хрусталик и вставлял пластмассовый, я насмотрелся таких фантастических картинок, которые не в состоянии и описать. Как мне не хватало в этот момент строителя Дяди Вовы, который лихо изобразил бы сейчас голос Леонида Утëсова, и специально для меня спел: «Но ты ж моряк, б…, Мишка – моряк, б…, не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!..» Через час меня увезли домой с марлечкой, приклеенной над глазом лейкопластырем…

А на следующий день я уже своим ходом пришëл обратно в клинику на перевязку. Та самая операционная медсестра и ещë одна барышня, ничуть не уступавшая первой по своей красоте, в беленьких халатиках, через которые просвечивались все их тонюсенькие плавочки, тащили от машины «скорой помощи» огромную «биксу» из нержавейки со стерильными операционными инструментами внутри. Увидев меня, девчонки прикололись: «О, наш Боинг прилетел!»

Кроме меня «героем дня» стал еще один дед – после вчерашней операции, несмотря на строжайший запрет принимать теперь в течение трëх месяцев любые спиртные напитки и пиво (чтобы внутриглазное давление не поднималось), он принял дома водочки, ночью пошëл в туалет, обо что-то споткнулся, упал, и только что вставленный хрусталик съехал у него на низ глаза. Деду повторили по вчерашнему шву операцию. Бесплатно!

На первой же перевязке мне сняли марлечку с глаза, и я увидел яркое и чëткое, но какое-то желто-фиолетовое изображение в больном глазу и готов был скакать от счастья до потолка. Зрачок уже отвык сужаться на свет, и сначала было больно. С ходу я увидел этим глазом без очков восьмую строку таблицы…

Какими высокими показались мне кнопки обычного телефона! Мне казалось, что они торчат из него на несколько сантиметров!

Но искажение изображения все равно осталось! Новый хрусталик отражал свет куда-то в сторону и я, глядя, допустим, в экран телевизора, видел ещë одно тусклое изображение того же экрана чуть левее и выше настоящего! Так и осталось. Ещë через два месяца мне сняли операционный шов и выписали новые очки. Оперированный глаз стал видеть с минус 2,25 на минус 1,5.

После всех своих «медицинских» приключений я не удивился, когда прочитал объявление в одной из алма-атинских газет, что кто-то ищет специалиста по лечению катаракты при помощи… дождевых червей!!! Примерно в то же время по телевизору в первый раз показали фильм «Глаза» – это уже было почти про меня, а ещë чуть позже «я познакомился с одним человеком, у которого разглядел, так же как и у себя, катаракту в одном глазу – мужик и представления не имел, что можно вылечиться, не ездя в Москву!

И не успели мне снять с моего глаза операционные швы, находившиеся где-то над его зрачком, как мой искусственный хрусталик отправился на свою первую «экскурсию» – посмотреть свою «историческую родину»…

92. ВИЗА В ЮАР

После моей глазной операции прошло три месяца, и мне только что сняли операционные швы. Две недели до нового года – я сидел себе дома, никуда уже ехать и не собирался, как вдруг раздался странный звонок. Это был Артурчик Неупокоев:

– Ты не хочешь съездить в Москву?

Он бы мог назвать Нью-Йорк, Милан или Рио-де-Жанейро – моя ответная реакция была бы точно такой же:

– ???!!!

– Да надо срочно попасть в посольство ЮАР в России и сдать документы на получение въездных виз…

Оказалось, что жена Артура была членом команды пловцов, занимавшихся подводным ориентированием. Команда была крутая – на уровне, как я понял, сборной со всего Казахстана. Самым главным еë тренером был Валерий Васильев. Где-то в конце января 1996 года в Йоханнесбурге должен был состояться чемпионат мира по такому виду спорта. И вдруг получилось так, что съездить и сдать документы в консульскую службу оказалось абсолютно некому: супруга Артура только что родила, один из тренеров заболел гриппом, у второго кто-то умер – в общем, такая вот картина. И Артурчик позвонил мне, помня ещë по нашему Институту Проблем Горения, что вон он – Уткин, который без проблем поедет в любую командировку…

Ну и ладно – Москва, так Москва… Конечно же, было страшно: я никогда до этого не связывался с консульскими службами, но, по рассказам других людей знал, что это жуткая морока. Я приехал в плавательный бассейн на углу улиц Розыбакиева и Абая, где занималась команда. Мне вручили 15 комплектов документов, в каждый из которых входили: загранпаспорт спортсмена, медицинская страховка, заполненная анкета, ну и ещë какие-то бумаги. Я упаковал всë это в дипломат и закрыл его на все ключики – прекрасно понимал: стоит мне потерять хоть одну бумажку оттуда, мне не отбрехаться и не расплатиться…

Потом тренер Васильев повëз меня в аэровокзал – у него на руках оказалась бумага из ЦАВС за подписью аж самого Алимова о том, что «Казахстан Эуе Жолы» в порядке спонсорской помощи спортивной команде даëт скидку на рейс в Москву и обратно в размере 50%. Мне отпечатали обычные компьютерные билетики с указанием суммы скидки и приклеили их за краешек один к другому – выражаясь железнодорожным языком, «расцепке» они не подлежали. На следующее утро предстояло лететь.

Дневной сменой аэровокзала на следующее утро, к моему счастью, командовала моя хорошая знакомая Альбина Николаевна. Возле неë стояла с несчастным видом ещë одна женщина с картонной коробкой в руках. Николавна внимательно разглядывала пришедших на регистрацию. И, увидев меня, сразу же улыбнулась:

– Ходи-ка сюда!..

– Здравствуйте, Альбина Николаевна, какие проблемы?!!

– Ну-ка, забери посылку для гостиницы Посольства Казахстана в Москве!

– Да ради Вас – хоть тысячу посылок! – Николавна столько раз помогала достать такие авиабилеты, которых не купишь в обычной кассе… Я, правда, тут же показал ей два своих склеенных друг с другом билетика:

– Николавна, что-то мне как-то странно билеты выписали…

Той хватило одного взгляда на них, чтобы завопить:

– Да тебя же так обратно из «Домодедово» не выпустят!!!

Она тут же понеслась с моими билетами к закрытым ещë кассам, нашла вчерашнюю кассиршу, вставила ей «по самые помидоры», и мне тут же выписали вместо этих билетов билетик-книжечку, которые выдавали на заграничные рейсы!!! Пока я стоял у кассы, появился господин главный тренер, который, узнав об истории с билетами, чуть не упал. Чуть позже появился и Артурчик, который вообще всë это замутил. Меня проводили и автобус повëз меня к самолëту.

В автобусе сидел и чуть ли не рыдал какой-то мужик. Народ стал спрашивать, что у него случилось, но тут оказалось, что этот дядя – коренной москвич, летит домой из командировки, а в Алма-Ате не оформил себе временную регистрацию, и за это менты на досмотре аэровокзала его чуть не арестовали! Мужик откупился последней полусотней баксов. Но сочувствия у всего остального автобуса он, конечно же не нашëл: «Да ладно, не плачь! Мы сейчас прилетим в Москву, а там нам твой Лужков устроит эти регистрации ещë хлеще!»

«Ту-154м» попался почти новенький. Второй его салон, куда я попал, был забит до отказа. Самолëт долго полз над Великой Казахской Степью – всë же обычный «Ту-154Б» доходил от нас до Белокаменной почти на час быстрее…

В городе Лужкове светило солнышко, но был приличный мороз. Я, по привычке, пошëл к станции электричек, но оказалось, что они теперь ходят так редко, что следующую надо ждать часа три. Пришлось узнавать, как уехать на автобусе. И первым мне подвернулся какой-то «Икарус», шедший до городского аэровокзала. Не разбираясь в тонкостях его маршрута, я влез в этот автобус и забрался на самое переднее сиденье, у двери. Моей соседкой оказалась молодая девка, которая призналась мне, что учится здесь в каком-то институте, но папочка (или «папик»?) у неë такой крутой, что даëт ей денег летать почти на каждые выходные домой, в Алма-Ату. Ну что ж, у богатых – свои причуды…

Мы вместе с этой барышней вышли на первой же остановке этого рейса, у станции метро «Октябрьская». Она поехала куда-то по «Кольцевой», а я довольно быстро добрался до «Чистых Прудов» и очень долго разбирался на вахте нашего Казахстанского Посольства, где находится та женщина, которой я привëз эту посылку. Мне еë через полчаса нашли, посылку забрали, и я отправился к Гоше Гурову, жившему в паре трамвайных остановок оттуда.

Игорëк к вечеру пошëл на водительские курсы, а я остался в его квартире один. Шëл десятый час вечера, на улице падал тихий снежок, как вдруг с улицы раздались выстрелы! Я бегом выключил свет во всей квартире и осторожно выглянул из окошка четвëртого этажа на улицу: по Хохловскому переулку в сторону Бульварного Кольца бежал по гололëду мужик с пистолетом в руке. Он периодически оборачивался и отстреливался от кого-то. Вскоре следом за ним пронëсся ещë один мужик с автоматом Калашникова наперевес, а ещë чуть погодя, в ту же сторону пронеслись две милицейские машины, набитые народом до отказа…

Ну и чем тебе не Чикаго?!!

На следующее утро я поехал искать это самое Посольство ЮАР – ещë лет пять назад сказал бы кому, что ищешь представительство этой страны – и КГБ бы упекло тебя куда-нибудь так, что потом никто бы и не нашëл! Ведь у СССР дипломатических отношений с «режимом апартеида» не было!!! А тут мне загодя дали адресок: какой-то Строченовский переулок. Я сел в трамвайчик и поехал к Павелецкому вокзалу.

Мороз к утру докрепчал до минус 25-ти. При этом начался ощутимый ветер. В окна трамвая не было видно абсолютно ничего, а магнитофон у водителя, видать, сильно простыл, ибо что он там хрипел, понять было невозможно… Но свою остановку я не прозевал. Вылез у Садового Кольца, перебрался через Валовую улицу, и тут оказалось, что этих Строченовских переулков там на самом-то деле два, Большой и Малый, а тренера не написали мне, какой из них! Я проскочил Большой, потом Малый, но ничего похожего на иностранное посольство не увидел. Замëрз, как последняя дворовая шавка, заскочил в какой-то магазинчик погреться, и снова пошëл по обоим переулкам обратно, заглядывая уже буквально в каждый дом.

Первое солидное и явно нежилое здание было огорожено высоким забором, узенькая калиточка, махонькая телекамерка и кнопочка с динамиком:

– Здесь представительство ЮАР?

– Нет…

Следующий солидный дом, крутые вооружëнные охранники в вестибюле:

– Здесь представительство ЮАР?

– Нет…

– А где хоть оно вообще есть?!!

– Не знаем…

Проскочив оба переулка обратно, я вдруг увидел припаркованную у обычной жилой многоэтажки легковую машину с красными дипломатическими номерами. Я оббежал это здание и вдруг увидел такой, более или менее солидный вход в подвал. Открыл дверь – сидит ментяра-охранник:

– Здесь представительство ЮАР?

– Здесь…

Вот же волки – ни таблички у входа, ни флага государства, как это обычно делают у посольств! Крутая лестница вела в глубокий подвал. Там оказался огромный, отделанный по последним европейским стандартам офис. «Зал ожидания» представлял собой квадратную комнату, по трëм стенам которой висели огромные объëмно-голографические фотографии панорамы вечернего, искрящегося миллионами огонëчков города, которые были сняты с какого – тридцатого? сорокового? пятидесятого этажа? Наверное, это и был тот самый Йоханнесбург?

Я доложился какой-то девке, она умчалась, а минуты через три меня позвали внутрь другой комнаты и стали проверять документы, которые я привëз. Потом заставили делать исправления на всех анкетах, якобы у этих спортсменов уже есть билеты на «Люфтганзу». Никаких билетов у тренера Васильева конечно же не было, но мне-то куда деваться – документы-то надо сдать! И я написал всë, что мне сказали…

Все бумажки у меня в конце концов приняли, и после обеда я вернулся домой к Гоше. Тренера этой команды надавали мне ещë какие-то телефоны своих московских соратников и названия резинотехнических заводов, производивших всякие эти ласты, маски, акваланги и что там ещë? Велели узнать цены, и я сел на телефон. Номер у Гурова был спарен ещë с кем-то – особо не раззвонишься! Ни один из московских спортсменов не отвечал, а когда я попытался узнать телефоны заводов по тем названиям, что мне написали в Алма-Ате, справочная ответила, что ни одного из этих названий в базе данных уже давно нет! Все же попревращались в какие-нибудь «ОАО» и «ООО»…

А на следующий день я сломал Гурову газовую колонку! Решив помыть с утра посуду, я зажëг газ (у меня дома в Алма-Ате когда-то такая колонка тоже стояла – хорошая штука, между прочим, если нормально работает!), но Гошина была неисправна. Когда я закрыл воду в кране, газ внутри аппарата на маленький факелок почему-то не переключился, какую-то водяную трубку моментально порвало паром и хлестанула вода! Пока мы возились с этой колонкой, прошëл ещë день.

Вечером я кое-как успел оббежать самые близлежащие продуктовые магазины, чтобы купить каких-нибудь местных деликатесов к нашему алма-атинскому новогоднему столу – это сейчас, в 21-м веке, из города Лужкова в Алма-Ату и привезти нечего – в магазинах всë то же самое!!! – а тогда…

Утром следующего дня я поехал на самолëт. На конечной автобусов у станции метро «Домодедовская» толпилось около сотни человек. Автобусы уходили по мере своего заполнения, а рядом с этой очередью стояло человек пять вооруженных до зубов «ОМОНовцев». Мужики, стоявшие в очереди передо мной, оказались из Новокузнецка, и мы разговорились. Я спросил, глядя на ментов:

– Ловят кого, что ли?

Новокузнецкие мужики рассмеялись:

– Тебя, дурачка, охраняют…

– ???!!!

Оказалось, что здесь уже были налëты вооружëнных бандитов на эту самую очередь – все же стоят при деньгах и в приличных шмотках, но я-то этого не знал. Красный «Икарус» добежал до аэропорта за полчаса. Салон самолëта оказался полным челночников, вëзших коробки со всякой обувью. Борт на сей раз попался такой старый, что стало как-то не по себе. Накануне во всех газетах написали, что в уссурийской тайге нашли наконец-то упавший «Ту-154», который искали три недели, и объявили причину катастрофы – трещина вдоль всего правого крыла! От старости!!! Разбившийся борт был с номером 85164, а нам подали ещë более древний – 85151! И утешало только то, что в ровной и гладкой Великой Казахской Степи нас, если что, найдут гораздо быстрее, чем в дальневосточных лесах…

Тренер Васильев по моему возвращению потребовал с меня назад 50 долларов: «Ты же не в гостинице жил?!!» А то, что я на общий стол своим друзьям покупал пойло и продукты, его не волновало. Я сидел и раздумывал, у кого бы занять денежку, но меня спас Жамал: он быстренько позвонил своим кентам в Москву, и мне передали на самолëте настоящую квитанцию из настоящей гостиницы, выписанную на моë имя, на те же числа, и примерно на такую сумму. И я отдал еë тренерам – ох, как они расстроились…

Через полтора месяца, 7 февраля 1996 года, в номере выходившей тогда в Алма-Ате газеты «Караван-Блиц» появилась статейка: «Воспитанники Васильева собрали «золотой» урожай». На фотографии, вставленной в статью, улыбался увешанный медалями и с кубком в руках один из его спортсменов, которого я видел живьëм в бассейне на Розыбакиева и Абая. А в тексте было написано, что в этой самой ЮАР казахстанская сборная собрала 9 золотых, 3 серебряные и 3 бронзовые медали…

Я вырезал статейку и аккуратно вклеил в свою тетрадку рядом с записями моего московского путешествия – пусть хоть какая крохотная крупица в этих медалях – но была моя!

V. КОМИТЕТ ПО ДЕБИТОРАМ

«Наконец, само предприятие НЭС «Казахстанэнерго»

было реорганизовано в Акционерное общество «Казахстанская

компания по управлению электрическими сетями (KEGOC)»

с нарушением постановления Правительства…»

Асет НАУРЫЗБАЕВ

93. МИШКА НА «СЕВЕРНОМ»…

Производство наших огнеупоров в Кустанае к концу 1996 года вдруг закрылось: совет директоров – два родных брата и один двоюродный – в одночасье перегрызлись между собой и продали кому-то этот участок. Жамал начал мотаться по своим друзьям в Россию, пытаясь организовать это же производство на новом месте, а я почти на полтора года остался без копейки в кармане, и стал искать для себя новую работу. Мой покойный отец проработал всю свою жизнь в энергетике, и люди, которые хорошо его помнили, устроили меня в только что создававшуюся Казахстанскую компанию по управлению электрическими сетями (KEGOC).

Я попал в отдел договоров и реализации и, когда среди нас распределили потребителей электроэнергии по всему Казахстану, мне достались все крупные электропотребители Павлодарской области и полностью всë РГП «Казахстан темир жолы» (61 тяговая подстанция для подачи электроэнергии в контактную сеть для электровозов и 26 «ЭЧ» – подразделений для обеспечения электричеством всех их вокзалов, светофоров, депо и прочего). Объекты железнодорожников оказались разбросаны по всему Казахстану, отчего мне было особенно весело…

Первый президент вновь созданного KEGOCa Мухтар Кабулович Аблязов был совершенно классный мужик: он в течение полутора месяцев выплатил всему персоналу задолженность по зарплате за четыре месяца, которую успело накопить к тому времени НЭС «Казахстанэнерго», завëл для всех пластиковые карточки Банка «ТуранАлем», и перечислял нам на них зарплату два раза в месяц – 6-го и 20-го, как в самые лучшие советские времена!

Но денег в конторе не хватало – абсолютно все крупные потребители электроэнергии по Казахстану, за исключением буквально трëх-четырëх, были должны нам всем скопом какую-то совершенно нереальную сумму денег – в пресс-релизах, которые регулярно предоставлялись всем СМИ, постоянно указывалось что-то около 60 миллионов долларов. Журналисты же почему-то предпочитали каждый раз облить «естественного монополиста» грязью, но ни один из них за всë время моей работы там не написал о нас правду…

Для того, чтобы обсуждать все меры по выколачиванию денег из наших клиентов, был создан «Комитет по дебиторам», командовал которым вице-президент Жаксылык Дайрабаевич Жаримбетов. Нас, «договорников», кто непосредственно работал с объектами, а также бухгалтеров и юристов Жаке собирал один раз в неделю, и мы сообща решали: что, с кем и как дальше делать…

В мае 1998 года на одном из заседаний этого Комитета обсуждался хронический должник – Угольный разрез «Северный», числившийся среди моих экибастузских клиентов, и принадлежавший РАО «ЕЭС России». У другого нашего отдела, занимавшегося разными взаимозачëтами, обнаружился клиент, желавший купить на зиму несколько эшелонов угля, причëм расплачивавшийся живыми деньгами. Было решено за их хронические долги вытащить этот уголь с «Северного» и продать по такой же цене другому клиенту, но уже за деньги. Одному из наших юристов, Ержику Шарипову, а с ним в компанию и мне, было велено немедленно выехать в Экибастуз, и заключить контракт на поставку угля…

Командировку оформили моментально. Получив в кассе деньги, мы часов в двенадцать выскочили из конторы, чтобы в три уже лететь. Ержик заказал наш микроавтобус, на котором съездил сначала к себе, а потом заехал за мной, и мы помчались в аэропорт. Мест в самолëте было сколько угодно, мы бегом купили себе по билетику, прошли регистрацию и встали на площадке у самого лëтного поля. Шарипов тут же принялся звонить по своему сотовому телефону нашему начальству. У него была какая-то редкая «сотка» марки «Sony», которую ему кто-то специально привëз в подарок из Москвы, а у всех наших шефов тогда были «Моторолы» – я смотрел на этот телефончик и как-то не до конца верил в то, что можно вот так стоять в абсолютно любом месте и звонить кому угодно…

Нам достался в меру покоцанный «Як-42» авиакомпании «Иртыш Авиа», раскрашенный наспех в белый и кирпично-красный цвета. Авиакомпания была очень крутая: у неë было аж целых два таких самолëта, подаренных ей когда-то Павлодарским нефтехимическим заводом. Салон оказался заполненным на две трети, и мы полетели.

Самолëт не спеша дополз до Балхаша, над самым городом повернул вправо, так же не спеша перебрался через сопки Каркаралинска, перелетел через озеро Джасыбай, и пошëл на посадку. Лëтчики садились со стороны города, и у самого кончика крыла несколько минут мотались то вверх, то вниз нещадно дымившие трубы павлодарских заводов.

Приземлились. Ержик бегом принялся звонить по своему телефону, а в это время к нам подошла женщина, приехавшая нас встречать. Это была главный бухгалтер нашего экибастузского филиала Нина Алексеевна. Но капризный Шарипов не мог вот так сразу просто сесть в машину и куда-то ехать – ему срочно потребовался стаканчик горячего кофе, и мы пошли в буфет аэропорта…

Служебная «Волга», в которую мы потом сели, набирая скорость больше пятидесяти километров в час, начинала издавать задним мостом какой-то ноющий звук, от которого порою закладывало уши. Шофëр честно признался нам, что шестерëнки заднего моста доживают свои последние минуты, и неизвестно, доедем ли мы до Экибастуза, или нет. Спектакль был явно рассчитан на прилетевших сотрудников «Исполнительной Дирекции», то есть нас с Шариповым – мол, типа того, что пусть увидят, на каком хламе приходится ездить, и подкинут побольше деньжат на всякие такие расходы. Но мы были не по этой части…

По дороге наш водитель остановился прямо посреди Великой Казахской Степи и полез под задний мост – пощупать, не горячий ли. Мы вышли из машины. Ветрюган был такой, что я-то на ногах устоял, а крохотного щупленького Ержика чуть не унесло по диагонали через трассу, но я успел поймать его за куртку…

Нас подвезли к гостинице «Экибастуз». Сиë заведение за те восемь лет, в течение которых я не был в этом городе, ничуть не изменилось – ни снаружи, ни внутри. Ержик стал уламывать администраторшу на самый крутой номер, и вскоре выяснилось, что на втором этаже есть и такой – трëхместный трëхкомнатный люкс, принадлежавший хозяину этой гостиницы лично.

Но, поскольку последнего в данный момент в городе не было, нас согласились туда поселить. В центре номера была самая большая комната с шикарным диваном и иностранным телевизором. В боковых комнатах стояли обычные кровати – две в той комнате, куда пошëл жить я, и одна кровать с огромным холодильником – в той, которую облюбовал себе Шарипов…

Наутро мы примчались в наш филиал. Вскоре нам подогнали дежурный диспетчерский «ПАЗик» и повезли в управление разреза. В старой части города располагалось скромное двухэтажное здание, в котором сидело только самое главное начальство, а всех остальных специалистов отселили в ещë один двухэтажный дом, до которого надо было идти пешком ещë минут пятнадцать.

Ержика и меня генеральный директор принял немедленно. Он тут же собрал всех «узких» специалистов – главных энергетика, бухгалтера, двух своих «замов» и юристку. Вот тут и надо было видеть филигранную работу настоящего юриста – Шарипов хоть и говорил спокойно и тихо, но своими фразами задал им такого жару, что «северные» господа дважды просили у него тайм-аут, и убегали совещаться в какую-то другую комнату.

Через три часа таких переговоров директор уже готов был поставлять нам какой угодно уголь и в каком угодно количестве. Ержик пошëл с местной юристкой в еë кабинет и они сели составлять контракт о поставке, а я бродил вокруг них, абсолютно не понимая и половины того, о чëм они говорят. Моë-то дело было простое – киловатт-часы и мегаватты, а здесь речь шла о совсем других вещах. Но зато насколько красивейшей барышней была юрист Разреза – высокую, длинноногую и рыжевастенькую девицу с такой обалденной фигурой, рядом с которой не стояла даже большая часть победительниц конкурсов красоты, звали Леной…

На следующее утро я пошëл с «разборами полëтов» к другому своему клиенту, в «Горэлектросеть» города Экибастуза. Придя к обеду в гостиницу, я увидел Шарипова, лихорадочно собиравшего вещи. Ему дали служебную машину, и он уезжал по каким-то делам в Павлодар, а мне велел забрать на Разрезе наш контракт, который они к вечеру должны были подписать. Затем к семи утра приехать в аэропорт Павлодара, где он будет меня ждать, чтобы вместе улететь домой. Ержик уехал, а я сходил в управление «Северного», где и в самом деле получил к четырëм часам дня весь комплект документов.

Я решил не напрягать филиал по поводу своего отъезда, пошëл на вокзал и посмотрел расписание: в половине четвëртого утра шëл фирменный поезд до Павлодара, и я решил уехать на нëм. В два часа ночи я сдал номер и пошëл пешком по абсолютно тëмной улице Ленина. Иногда попадался подгулявший народ, но так – по два-три человека. Самая большая толпа местных ухарей куролесила у бара в здании магазина «Кайрат» и я, на всякий случай, обошëл их по другой стороне улицы, мимо книжного «Кругозора». За бульваром Пшембаева на улице уже вообще никого не было, я за каких-то полчаса пришëл на станцию, и попросил купейный билет. Но заспанная кассирша выбила мне плацкартный. Да и ладно, три часа можно посидеть и в плацкарте…

Не успел я обойти здание, как вдруг появился мой старинный друг Толик Мазепа. Он встречал свою жену, ехавшую на этом же поезде из Алма-Аты. Мы пошли в буфет, взяли по одноразовому стаканчику водки, по паре сосисок в тесте, и проболтали так полчаса, пока не подошëл наш состав.

Супруга Толика вышла из купейного, увидела меня, удивилась, но обрадовалась. Времени было не так много, я попрощался с ними и полез в соседний плацкарт. Я ехал в Алма-Ату на поезде, шедшем из Алма-Аты – и так бывает. Вагон был доверху забит товаром и «челноками», досматривавшими самые сладкие предутренние сны. Мне всë же нашлась пустая боковая нижняя полка, я поставил столик в обычное положение и сел смотреть в окошко.

На вокзале Павлодара я всë же умудрился выскочить из вагона раньше, чем господа «челноки» начали вытаскивать товар. Стало рассветать, облаков было совсем мало, и вот-вот должно было взойти солнышко. Но на улице стояла такая жуткая холодина, что меня, только что выбравшегося из тëплого вагона, стало не на шутку колотить. До начала регистрации рейса, улетавшего в 8.20, оставалось совсем немного времени, но 22-й автобус появился довольно быстро. По старой памяти я забрался на самый задний ряд, но «МAN» с его турецкими пластиковыми сиденьями – это же тебе не старый добрый «ЛАЗ-695Н», и быстро согреться не удалось. Меня перестало колотить уже где-то за «ЦУМом»…

Но самое интересное меня ждало впереди! Оказалось, что теперь далеко не каждый автобус павлодарского 22-го маршрута доходит до самого аэропорта. Три автобуса из четырëх разворачивались у путепровода возле дач, километрах в трëх или четырëх от своей бывшей конечной, и мне, разумеется, достался именно такой! Регистрация рейса начиналась минут через десять, и что мне оставалось делать? Я чухнул в аэропорт пешком!

Минут за двадцать я всë же добежал до него, и на моë счастье у кассы не было никакой очереди. Я успел купить билет, пройти регистрацию, и попасть в накопитель минут за десять до того, как пришла посадчица. Шарипов уже извëлся от того, что меня всë нет и нет. Пришлось рассказать ему про 22-й автобус…

Мы летели обратно на том же самом самолëте, что и сюда. Но разница состояла в том, что этот рейс после посадки в Алма-Ате летел дальше, в Баку, в салоне сидели почти одни азербайджанцы, а по дороге нас даже решили покормить каким-то завтраком. Перед самой Алма-Атой я увидел в своë окошко, как прямо перед нами идëт на посадку какой-то огромный самолëт. Когда приземлились, оказалось, что это «Боинг-777» авиакомпании «British Airways»! Такого красивого самолëта мне живьëм видеть ещë ни разу не приходилось!

Контракт, который мы подписали с Ержиком, в конце концов так и не «сросся» – нашему клиенту нужно было ещë и увезти этот уголь на 500 км от Экибастуза, а доблестное РГП «Казахстан темир жолы» зарядило за перевозку каждой тонны угля на это расстояние такую же цену, за какую его отпускал «Северный»! И потребители не согласились…

Славик Аксëнов, который, кстати, всегда говорил, что надписи на бланках командировочных удостоверений неправильные – там следовало писать «Прибыл в… – убыл на…», сидел со мной на одном номере городского телефона. И, пока я был в этой командировке, на вопрос: «А где же Мишка?!!» отвечал всем: «МИШКА НА «СЕВЕРНОМ»…

94. СТОЛИЦА ЕВРАЗИИ

Прошëл какой-то месяц, и нашим доблестным юристам снова понадобилось в Экибастуз. Меня вновь отправили «прицепным» с одной-единственной целью: договориться о погашении долга с Аксуским Заводом Ферросплавов. Компанию мне на сей раз составил другой представитель славного племени наших юристов Нурлик Жетписов. Фоменковский прикол с «Русского Радио» про ежа я перефразировал так: «Юрист – птица гордая, пока не пнëшь – не полетит!» и прикалывал Нурлика, пока мы садились в самолëт.

Нам на сей раз достался второй из двух павлодарских самолëтов, пилоты которого устроили перед самой посадкой шикарную экскурсию на высоте максимум в полкилометра над Ермаком, и тем самым заводом, на который мне и надо было попасть. Нас встретили на своей частной машине двое мужиков, работавших в ЦЗЛ «Северных МЭС». Мужики по дороге всë время расспрашивали меня о моëм соратнике по отделу Михаиле Геннадьевиче Гамбургере, который там с ними раньше работал.

Нас довезли до той же самой экибастузской гостиницы. Трëхкомнатный номер был кем-то занят, и нас всунули в обычную «двухместку». Мы быстренько сбегали в универсам «Богатырь», взяли водочки, копчëную курицу, и отметили наше благополучное прибытие.

На следующий день опять стояла дикая жара. Нурлику нужно было устроить «разбор полëтов» на Экибастузской ГРЭС-2, и нам выделили диспетчерский «ПАЗик». Радиаторы всех машин нашего филиала были забиты чëрт знает чем – зимой-то им было хорошо, а в такую жару двигатели моментально закипали. Не составил исключения и этот автобус. Пока доехали до Солнечного, ему было ещë ничего, но на обратном пути он закипел, и нам пришлось ждать, пока облитые водой из канистры двигатель и радиатор хоть немного остынут.

Вечерний моцион: «Богатырь», бутылка водки и копчëная курица…

На следующее утро главный диспетчер филиала Андрюха Онищенко взял ту самую директорскую «Волгу», на которой месяц назад нас с Ержиком везли из аэропорта. Задний мост всë же поменяли, и он уже не выл, но радиатор у неë был тоже забит накипью, и машина шла, всë время упираясь стрелочками и спидометра и термометра в 110. Мы приехали на АЗФ, и там нас принял сначала главный энергетик, который повëл нас к первому заместителю директора по производству. Тот начал свою «Старую песню о главном – 3»: «Денег нет и пока не предвидится!»

Через пару месяцев меня «спасут» диспетчера – Онищенко и наши из ЦДУ: они придумают техническую возможность отключения Ермаковской ГРЭС вместе с этим заводом (одна контора господина Машкевича!) на изолированную работу от всей остальной энергосистемы Казахстана. И только тогда, поняв, что это вполне реально, Машкевич наконец-то даст команду своему «Казхрому» начать платить по долгам…

А пока мы выехали в центр Ермака и пошли в пельменную. Своих порций мы ждали около получаса и изрядно упрели в душном зале кафе за это время. И только мы выехали из города на трассу, как наша машинка закипела. Остановились, полили двигатель и, пока ждали, чтобы он остыл, пельмешки как-то сами собой утряслись, и нам захотелось чего-нибудь ещë.

Сразу при выезде на трассу обнаружилась площадка с вагончиком, возле которого аппетитно дымил мангальчик. «Мясом на палках» оказались куриные окорочка, и мы заказали себе по порции. Нас тут же начала доставать мельчайшая мошка, и хозяин площадки вытащил нам под навес тазик, полный дымящего кизяка. Мошки почти исчезли, но и мы просидели там очень недолго – едва съев свой шашлык, мы помчались дальше…

Поздно ночью того же дня мы решили ехать из Экибастуза в Астану – у Жетписова были там какие-то дела, а я думал сесть оттуда на самолëт. Поезд уходил в час ночи, и остаток вечера мы с Нурликом решили провести в каком-нибудь местном развлекательном заведении. И, прямо напротив нашей гостиницы, в бывшем кинотеатре «Юность» к девяти вечера открылась дискотека. Все стулья в бывшем кинозале оказались сняты, орал чертячий музон и, перекрывая его своим щенячьим визгом, дрыгалось в конвульсиях с полсотни малолетних девочек и мальчиков.

В соседнем с кинозалом помещении работал буфет. Мы зашли туда и взяли бутылочку сухого, которое оказалось «левым» – ну не пахнет так настоящее иссыкское «Семиреченское» – пусть бы мне хоть десять сертификатов на него показали! Народ всë прибывал, и в компанию за наш столик вскоре напросилась крайне импозантная барышня (кажется, еë звали Ляззат) с каким-то своим ухажëром, которого с самого момента его рождения почему-то забыли «снять с ручника».

Наша новая знакомая была примерно нашей ровесницей и работала диспетчером по движению поездов на железной дороге. И мы как-то уж так сильно ей понравились, что уже через каких-то полчаса она забыла про своего хахаля и начала уговаривать нас с Нурликом прямо сейчас же поехать к ней в гости! Но нам уже надо было уезжать. Без четверти двенадцать мы попрощались с железнодорожной барышней, вернулись в гостиницу, сдали номер и поехали на вокзал.

Вагон попался полупустой и в нашем купе никого больше не было. Мы взяли ещë бутылочку, вмазали, и упали по полкам…

На перроне вокзала в бывшем Целинограде, девять дней назад официально презентованном в ранге новой столицы Казахстана Астаны, нас встретили два мужика – шофëр директора и юрист «Акмолинских МЭС», нашего филиала там. Шофëр был не на служебной машине, которую он ещë не успел взять из гаража, а на своей личной. У Нурлика с этим юристом сразу же возник какой-то свой, чисто профессиональный спор, а я вылез из поезда с головушкой размером семь на восемь, восемь на семь, и попросил: «Увезите меня в аэропорт – может я на какой-нибудь утренний алма-атинский рейс попаду?!!»

Коричневастенькая «Тойота» долетела по шикарной трассе до аэропорта меньше, чем за полчаса. Здание аэропорта располагалось тогда в левой пристройке к основному зданию, ещë недореконструированному, в которой потом сделали «VIP-зал». Единственная в здании касса не работала, а в расписании на утро значился один-единственный рейс в 11.20, но сказали, что билетов на него нет. Мы поехали обратно в город. Едва заехали на проспект Республики, как на углу с улицей Тархана нашего водилу немедленно «хлопнули» «ГАИшники», и отобрали у него права за то, что тот проехал пешеходный переход под замигавший зелëный!

Водила не расстроился: у него были все «подвязки» в ГАИ, достаточные для того, чтобы к вечеру забрать их обратно. Мы сначала заехали в какое-то местное турбюро, где продавались авиабилеты, и я купил себе билетик на алма-атинский рейс, улетавший в 19.30.

Нурлик оставался в новой столице ещë на день или два, поэтому я летел домой один. Потом нас привезли к подстанции «ЦГПП-500», рядом с которой был филиал нашего «KEGOCа». Очень хотелось умыться, но во всëм здании не было ни капельки воды – оказалось, что где-то за две недели до этого возле местного ж.д.-вокзала вели земляные работы и перебили трубу водопровода. Но женщины, работавшие в тамошнем отделе договоров под командованием обаятельнейшей пани Лисовской, воду для одного чайника всë же нашли, и устроили нам завтрак.

Лисовская, кровушки которой я уже немало попил по телефону, пока выяснял все вопросы по электроснабжению местной ж. д., позвонила потом Гамбургеру и спросила: «А чего это у вас Уткин приехал такой чумазый?!!» Она же не знала, что я просто высунулся в поезде минут на пятнадцать в окошко – подышать после вчерашнего свежим воздухом со встречных углевозов…

После завтрака нас посадили в «УАЗик» и повезли в центр города. Нурлик хотел поселиться в какой-нибудь гостинице, и первой из них нам попался «Турист». Администраторша этого заведения просто не стала с нами разговаривать – мест нет и до свиданья! Пошли искать следующую, и на самой главной площади города наткнулись на «Ишим». Мест тоже не было, но Жетписову там сказали подойти к двум часам дня – номера должны освободиться. Мы оставили сумки в их камере хранения и пошли по городу.

Жара тем временем подобралась к сорока. За местным «ЦУМом», стоявшим на той же площади, мы нашли столовую и решили пообедать. Основной контингент клиентов этого заведения составляли иностранные рабочие с близлежащих строек: там были болгары, турки, и непонятно кто ещë, но с кассиршей они общались чуть ли не на пальцах. После обеда мы с Нурланом прошлись по местному универмагу, а потом сели попить пива на площадке между гостиницей и ещë каким-то старым двухэтажным зданием, стоявшим рядом с ней.

Прямо напротив нас, на другой стороне выложенной плитками пешеходной площади, стояло здание бывшего целиноградского Обкома КПСС, переделанное какими-то турками в Резиденцию для Назарбаева. Это же было классно – потягивать ледяной «Хольстен» прямо под окнами рабочего кабинета Президента Республики! А над этой летней кафешкой висел огромный, подсвечивающийся ночью лампочками стенд, на котором вместо рекламы было написано: «АСТАНА – НОВАЯ СТОЛИЦА ЕВРАЗИИ!!!»

Нурлику всë же дали номер, и я первым делом залез там в душ. Горячей воды не было, но такая досадная мелочь уже не могла меня остановить. Настроение после «ванны» стало вообще праздничным, и мы пошли в наше представительство. Всë дело в том, что кроме филиала «Акмолинских МЭС», в этом городе организовали ещë и «посольство» нашего «KEGOCа», причëм в одном здании с Министерством энергетики, индустрии и торговли.

На «нашем» этаже вовсю шëл капитальный ремонт – «евро», разумеется – а весь персонал обитал в одном-единственном, уже сделанном, кабинете. Нурлик сразу же пошëл давать какие-то юридические консультации директору представительства, а мне вскоре дали машину, чтобы доехать до аэропорта.

Жара и духота всë усиливались, но с северо-запада уже надвигалась огромная чëрная туча и, едва мы отъехали от здания нашего представительства, как на город вдруг упала настоящая стена воды! Весь асфальт в центре города моментально ушëл под воду сантиметров на десять-пятнадцать!!! Наша «Волга» всë же каким-то образом проплыла по проспекту Республики, а за мостом через Ишим вдруг оказалось абсолютно сухо!

Меня высадили у здания аэропорта, и машина ушла обратно в город. До рейса оставалось ещë часа два, и я только собрался закурить, как вдруг прибежали несколько ментов и сотрудников спецслужб в штатском, и чуть ли не пинками загнали всех людей, стоявших под крыльцом здания, внутрь него, и перекрыли выход. Оказалось, что в это время мимо нас провезли к своему самолëту Премьер-министра Балгимбаева…

Но на втором этаже аэропорта работал буфет, поделëнный пополам стеклянной перегородкой так, что в него можно было зайти как до, так и после регистрации и досмотра. Там оказались очень вкусные, свежие и горячие манты всего-то по 145 тенге за порцию из 5 штук, а не по 400, как в аэропорту Алма-Аты! Там же было любое спиртное, кофе, пиво, и народ расслаблялся на всю катушку.

Когда нас подвезли к нашему авиалайнеру, дождь пошëл наконец-то и здесь. Такого самолëта «BAC-1-11» я ещë никогда не видел, даже на картинках: он был английский, производства корпорации «British Aerospace Corporation», но вообще-то был румынский. Пассажиры бизнес-класса садились в боковую дверь, расположенную сразу за пилотской кабиной, а мы, кто попроще, с хвоста, как в «Яках». Нас прекрасно защитили от дождя крылышки стабилизатора, оказавшиеся прямо у нас над головой.

Когда подошла моя очередь влезть на трап, я, как и обычно, спросил у хорошенькой стюардессы, как нам садиться – строго по номерам мест, или кто где хочет? И совершенно был поражëн еë ответом: «I don't speak in Russian…» («Я не говорю по-русски…») Ну ладно, полетели. Место рядом со мной оказалось свободно, и на время взлëта и посадки рядом садилась одна из стюардесс, наша девчонка-казашка, которая и рассказала мне потом, что основной экипаж – 4 лëтчика и 2 стюардессы – румыны, а ещë две стюардессы – наши, которые общаются с пассажирами по-казахски или по-русски, а со всем остальным экипажем – по-английски! Так и летают – а что?!! Правда, где-то через полгода эта диковинная авиакомпания кончилась, а жаль – самолëтик у них был на редкость классный…

У английского самолëта было 5 мест в ряду экономического класса – два слева от прохода и три справа; в бизнес-классе было по 4 места в ряду; всего было 91 пассажирское место. Иллюминаторы были овальные, как у нашего «Ил-62»; предкрылков не было, а закрылки при выпуске не сгибались сразу вниз, как у советских самолëтов – они сначала полностью выпускались назад, а затем уже начинали загибаться на нужный угол.

Звук двигателей почти точно соответствовал нашему «Ту-154Б», отличаясь лишь тем, что эти моторы не выли дико своими насосами масла при запуске. Самолëт долго разбегался по полосе, затем резко (свечкой!) набирал высоту, в тучах его прилично болтало, но румын был классным лëтчиком – я даже не понял, в какой именно момент он пошëл на посадку!

Прилетели поздно – все автобусы из порта уже исчезли, но я же не зря взял у одного парнишки посылку из Астаны в Алма-Ату – сломанный компьютер без монитора и клавиатуры. Такой же пацанчик, встречавший меня в нашем аэропорту, тут же довëз меня на своей машине до дому. Там я быстренько переоделся, и к 12 ночи прикатил на любимую площадку всего «KEGOCа» на углу улиц Абая и Ауэзова. Начиналась суббота, и можно было спокойно отметить возвращение домой!

Встретить здесь хоть кого-нибудь из наших можно было почти всегда, не составил исключения и тот день. Парочка палочек с бараньим мяском, три-четыре рюмашки, и скоро я почувствовал себя дома!

Летом 1999 года эту площадку закрыли, построив на еë месте какое-то казино, и народ оттуда стал постепенно перетекать в «Инару»…

95. АКВАПАРК

Этот Аквапарк построили в городе Капчагае года три назад, но как-то так получилось, что я ещë ни разу в нëм не был. Отдел по работе с персоналом в «KEGOC» был на должной высоте и постоянно устраивал для желающих воскресные выезды на какую-нибудь природу. Эльмирка с Валюшей выбрали на сей раз именно Капчагай и разослали всем послание по электронной почте: «Желающие, записывайтесь!» Там же было написано, сколько что в этом Аквапарке стоит – входной билет и прочее… Но большинство нашего народа предпочло рассосаться по своим родимым дачам, поэтому на капчагайский рейс записалось всего-то около полусотни человек.

Воскресным июльским утром 1998 года мы собрались у здания нашей конторы, и вскоре подошли два наших автобуса. Минут через десять мы поехали. Микроавтобусик «Тойота» бежал по трассе так себе 120 – а для него это скорость, что ли?!! – и через какой-то час нас уже остановили на контрольном, якобы экологическом, посту при въезде в капчагайские микрорайоны, содрав там с каждого автобуса непонятно в чей карман по 400 тенге.

Мы подъехали ко въезду в Аквапарк. Водители долго искали место, где поставить автобусы. Официальная автостоянка, расположенная прямо перед входом, была, разумеется, тоже платной. Ну почему все такие места у нас устроены так, что абсолютно на каждом шагу тебя пытаются самым беззастенчивым образом доить, доить, доить и доить?!! Но мы же тоже не лаптем сделаны – через каких-то пять минут где-то слева от пляжа вполне себе нашлось прекрасное место для нашего транспорта, в тени, у нас на виду и, самое главное – назло врагам абсолютно бесплатно. Потом купили себе входные билеты и прошли на пляж.

Танюша Лебедева, еë дочка Арвида и подружка Ира как-то сразу слиняли чуть в сторонку от основной толпы, и расположились в тенëчке отдельно. А доблестный отдел договоров (без преувеличения – костяк всего «KEGOC»!) собрал всю нашу толпу вокруг себя. Командовали парадом два наших корейца – Санька Лим и Олег Терентьевич Ни. Причëм не столько они сами, сколько их жëны. Терентьич привëз своë знаменитейшее рыбное хе, а госпожа Лим угощала всех корейскими фирменными мантами – пигоди (из кислого теста с добавлением в фарш кислой капусты)!

ВКУСНЯТИНА!!!

– Ну чë?!!

– Кто первый сказал: «Ну чë?!!» Отличное предложение!

Мы скромно пропустили по рюмочке – так, для затравки, и залезли в бассейн. В огромном по размеру бассейне было, честно говоря, мелковато. Плечи начали моментально гореть на ярком солнце, и пришлось, вылезая из воды, тут же надевать рубашку…

Мы собрались обратно у нашего дастархана где-то через полчаса. Эльмирка Каримова взяла с собою своего нового ухажëра и они, в одних крохотных купальничках и плавочках несколько раз продефилировали на пару мимо нас. Молоденький мальчик был просто великолепен – и фигурка, что надо, и мордашка достаточно смазливая для того, чтобы абсолютно все наши светские львицы тоже положили на него свой томный взгляд. Эльмирка приняла такой гордо-деловой вид, что я подумал: «Но ты-то, подруга, со своим крохотным ростиком и худенькой фигуркой рядом с этим мальчиком совершенно не смотришься! Поэтому спрячь своë сокровище подальше, а то тут такие волчицы рядом лежат – в самом соку!!! – они отобьют его у тебя гораздо быстрее, чем ты думаешь…»

Часа через полтора мы снова пошли купаться. Прямо рядом с нами оказалась свëрнутая в спираль невысокая пластиковая детская горка, и наша Гульгина Смагуловна вдруг решила съехать по ней в бассейн. С замирающим от страха сердцем она, подталкиваемая своим пацаном и остальной визжащей ватагой наших детишек, взобралась на верхушку этой горки и – будь, что будет! – плюхнулась в желобок. Проехав примерно две трети этой горки, Смагуловна на очередном повороте вдруг застряла поперëк желобка, и двум пацанам – штатным сотрудникам Аквапарка, дежурившим возле горки – стоило немалых усилий сдëрнуть еë в бассейн. Смеху было много, и Гульгина к горкам больше не подходила.

Супруги обоих наших корейцев за одной-второй-третьей рюмочкой наперебой предлагали мне познакомиться с целой кучей своих подружек – потенциальных невест! Они расписывали их так, как не приснится ни одному рекламному агентству! Но меня в данный момент больше интересовал рецепт приготовления этих самых пигоди, а также – вовремя ли налито… В конце концов я вытянул из супруги Сашки Лима этот рецепт.

Водочка потихоньку кончалась, и я рискнул пойти с Санькиными детишками на самую большую горку. Забрался наверх, отстоял очередь на спуск, и присел на краешек, ожидая, пока доедет до низа девчушка, с визгом уехавшая передо мной. Девчоночка была такой же крохотной комплекции, как и наша Эльмирка, и, долетев до конца горки, она плюхнулась в воду, но так и не погрузилась, а пролетела над нею, отпрыгивая от поверхности, как тот плоский камушек, который кидают, чтобы «испечь блинчики»! Девка «испекла» так целых три «блинчика» и вылетела за край бассейна на сушу! Что-то она себе там до крови ободрала, типа локтя и коленки, но, хоть и прихрамывая, всë же смогла уйти от бассейна своим ходом.

Я поехал вниз. Сначала медленно, потом всë быстрее и быстрее, и влетел в бассейн на приличной скорости. Мои 116 килограмм подняли вверх столько воды, что я подумал, что половина бассейна сейчас просто выплеснется за бортик. Выплеснулось, конечно, гораздо меньше, но я всë равно во второй раз на горку не пошëл.

Водители поставили ультиматум: в пять вечера домой! Народ начал потихоньку собираться, но, как правильно говорит Фоменко на «Русском Радио»: «Сколько водки ни бери – всë равно два раза бегать!» Я предложил Лиму взять ещë.

– Да где ты найдëшь?!!

– ???!!!

Я тут же метнулся к ближайшему шашлычнику и моментально купил у него за 100 тенге маленькую бутылочку по 0,25!

Санëк сильно удивился, но вмазать мы всë же успели. «Тойота» с первой партией народа уже ушла, и мы успели влезть только во второй наш автобус, «IVECO». Этот, конечно же, ехал дольше маленького микроавтобуса, но всë равно быстрее всех рейсовых «Икарусов»…

На пришедших следующим утром на работу капчагайских «курортников», в том числе и меня самого, было больно смотреть: абсолютно все обгорели так, что нас можно было снимать в новом кино про «Вождя Краснокожих»…

96. ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОГОВОРУ

Приближался следующий 1999 год, и нам нужно было перезаключить со всеми своими клиентами договора. К каждому такому договору на оказание услуг по транспортировке электроэнергии по национальным сетям составлялось по несколько самых разных приложений: количество киловатт-часов в год, в месяц, схема транзита, расчëт стоимости, акт о разграничении балансовой принадлежности сетей «Заказчика» и «Исполнителя», список электросчëтчиков и все места их установки, специальное диспетчерское приложение и многое-многое другое.

Но в этот раз самым главным приложением к договорам оказался я сам, выпнутый из конторы на их составление и подписание. Но не один: мне на сей раз дали аж целых двух юристов – специально для разборок с входившей в число моих объектов Экибастузской ГРЭС-2, где работяги от хронических полугодичных задержек зарплаты начали уже устраивать забастовки! Разумеется, со мною снова поехал Нурлик Жетписов – а без этого человека я себе командировок уже не представлял! – а вместе с ним и Димка Райманов.

Ровно на следующий день после декабрьского праздника мы тронулись в путь. Самолëт на Астану улетал вечером. Я позвонил в Акмолинский МЭС, попросив, чтобы нас встретили в аэропорту на машине и бегом отвезли на железнодорожный вокзал к поезду, отходившему в сторону Павлодара. Пани Лисовская обещала прибыть лично…

Регистрация рейса прошла вовремя, и нас всë же повезли в аэропорт, несмотря на то, что на город опустился приличный туман. Но наш рейс где-то на полчаса задержали, и мы всë это время просидели в автобусике у трапа самолëта. Полетели. Салон был заполнен где-то на три четверти. Бортпроводницы начали катать по проходу столик со всякими напитками и предлагать их на выбор. Самым апофеозом наслаждения у авиалиний «Air Kazakstan», по всей видимости, считалось пиво «Miller», которое выдавали всем желающим по бутылочке в 0,33 литра. Но я никогда не брал у них это пиво: мне почему-то казалось, что несчастная наша авиакомпания, которая не может выплатить зарплату бывшим лëтчикам и стюардессам, от этого окончательно обеднеет! И всегда ограничивался обыкновенной минералкой…

В Астане оказалось минус пятнадцать с сильнейшим ветром. Причëм, дня два назад там прошëл настоящий летний дождь, после которого и стукнул такой мороз. Асфальт был покрыт толстенным слоем гладкого «зеркального» льда, который никто не догадался хоть чем-нибудь посыпать. Народу, вышедшему из самолëта, стоило немалых трудов попасть в здание аэровокзала: ветрюган вдоль самой стены был такой жуткий, что тебя просто сносило по этому льду в сторону!

Ну ладно – как-то всë же выбрались и оказалось, что Лисовской среди целой толпы встречающих нет, хоть она и клялась потом слëзно моему начальнику отдела Гамбургеру, что в порту была… С учëтом опоздания нашего самолëта времени до поезда оставалось совсем немного, и мы взяли за какую-то совершенно дикую цену частное такси.

На вокзале мы оказались минут за пятнадцать до отправления поезда на Павлодар. Успели взять билеты и выскочили по этому жуткому гололëду на перрон. У меня были с собой консервы, а в киоске у первого пути мы прикупили себе пару бутылочек водки и томатного сока, но там почему-то абсолютно не оказалось никакого хлеба, а бежать обратно в вокзал времени уже не было. Состав тронулся, и проводники того вагона, куда нам выписали билеты, отправили нас в следующий, но зато поселили там в пустое купе.

В Ерментау я первым делом выскочил из вагона в поисках хлебца и, ступив на перрон, едва не ушëл по гололëду под колëса вагона. Кое-как перебирая ножонками и пытаясь удержаться в вертикальном положении на сбивающем с ног ветру, я обошëл все три вокзальных киоска – два на улице и ещë один внутри здания – хлеба не оказалось и там. Когда наш поезд поехал дальше, мы пришли к проводникам и попросили у них хоть полбулочки – они скривили такие рожи, как будто мы у них просим, как минимум, миллион баксов, но всë же дали нам четвертушку кирпичика…

В четвëртом часу утра мы приехали в Экибастуз. Там нас встретил уже знакомый диспетчерский «ПАЗик». Мы заселились в гостинице «Экибастуз», получив по одноместному номеру. Едва вздремнув, доехать поутру до филиала было нелегко – самым трудным оказалось дойти по гололëду против ветра до автобусной остановки.

Мы зашли сначала к директору филиала Виктору Петровичу Стойловскому, который показал нам только что отснятый «видик» о том, как повалили опоры и украли провода с линии электропередач напряжением 500 кВ. Линия тянулась из Экибастуза в Омск и стояла «в резерве» – в самый буран кто-то подъехал на тракторе и аккуратно подрубил растяжки угловой опоры, после чего она, увлекаемая сильным ветром, проехалась по льду так далеко, что потащила за собой ещë 47 опор. Алюминиевые провода с повреждëнного участка были тут же полностью срезаны и вывезены, а виновных, разумеется, не нашли.

Нам дали служебный автобус, который повëз нас на ГРЭС-2. Населения в посëлке Солнечном было 7,5 тысяч человек. Но на самой электростанции работало всего-то полторы тысячи, причëм многие из них жили в самом Экибастузе. Чем занимались в этом посëлке остальные люди – неизвестно. Мы, приехав туда, попали в самый обед, начальство ГРЭС разъехалось, и шофëр завернул в сам Солнечный – пообедать. Едва мы появились в небольшом кафе, расположенном у автостанции, как нас окружило семь или восемь маленьких, лет по 8-10, голодных детишек, просивших хоть что-нибудь покушать! Мы взяли им пять булок хлеба и по «Сникерсу». Первые три хлебных кирпича они умяли всей оравой так быстро, что мы не успели даже моргнуть! Кто бы сейчас и как не хаял коммунистов, но при них такого не было…

После обеда мы вернулись на электростанцию и, выяснив, что останемся там надолго, отпустили наш автобус. Вечером нам дали вице-президентскую «Волгу». Мы поехали обратно в город, резина была с шипами и, несмотря на то, что вместо асфальта на трассе лежал толстый слой гладкого льда, водила гнал под 90.

Зачем?!! Мы и не сразу увидели в темноте нескольких лошадей, пасшихся возле дороги. Одна из них вдруг выбралась на проезжую часть и задумчиво поцокала вдоль дороги точно по еë середине! Наш водила всë же успел остановиться сантиметрах в пятнадцати от еë задних копыт, а машину развернуло почти боком. Лошадка тихонько сползла себе с дороги обратно в степь, а когда наш орëл снова попытался полетать, мы уже возмутились и велели ему ехать не больше шестидесяти.

Вечером мы с юристами пошли в кафе, расположенное на первом этаже Дома Быта, напротив зимнего «базарчика», устроенного в бывшем универсаме «Энергетик». А, поскольку им, в отличие от меня, нужно было больше быть на ГРЭС-2, субботним утром эти друзья решили перебраться в служебную квартиру на Солнечном. Я остался один.

Мороз к воскресенью чуть отпустил, было пасмурно, а сильнейший ветер и не прекращался. Воскресным утром я выбрался на улицу и прошëлся по главной улице от «Шахтëра» до «Алëнки». Подходя обратно к гостинице, вдруг увидел «Волгу» с ГРЭС-2: оказалось, что внутри сидит злой, как сто чертей, Жетписов, который с утра вознамерился дëрнуть на этой машине в Астану, чтобы оттуда улететь в Чимкент. Но сразу же за ерментауским перевальчиком случилась такая пурга, что ГАИ перекрыло обе трассы в сторону новой столицы, и им ничего не оставалось, как вернуться…

А никто зимой в такую погоду на легковых машинах по Великой Казахской Степи старается не ездить – для этого же есть паровозы! Вот поэтому мы и поехали на вокзал, где взяли Нурлику билет на ночной поезд, потом вернулись в гостиницу, отпустили машину, а сами нашли себе небольшую кафешку, где и сели. А ближе к вечеру подтянулся ещë и доблестный персонал разреза «Северный» в лице главного энергетика Коляна Дычко и финансиста Димона Лапшина, которые подкатили к гостинице за рулëм какой-то машины, на которой потом и увезли Жетписова на вокзал.

Понедельник прошëл в трудах и заботах – потребители не хотели подписывать договора в том виде, в каком я привëз их из конторы, и целыми пачками сочиняли мне протоколы разногласий. Я устал объяснять этим людям статью Гражданского Кодекса про «публичный» договор – «KEGOC», как естественный монополист, должен был заключить со всеми своими потребителями абсолютно одинаковые по своим условиям договора. После нового года меня всë равно заставили снова разослать всем по новой один и тот же текст, и они, как уж и не вопили, но всë же под ним подписались…

А во вторник был наш праздник – День Энергетика! И хоть я оказался не дома, скучнее мне от этого не оказалось! Экибастуз – полгорода сплошных энергетиков! – отмечал праздник на всю катушку, а в нашем филиале «Северные МЭС», бывшем ПЭО «Экибастузэнерго», было особенно весело! Не повезло только мужикам с переданной на тот момент в управление американцам Экибастузской ГРЭС-1: доблестные потомки Дяди Сэма из корпорации «AES» категорически запретили своему персоналу отмечать праздник на самой электростанции, и мужики, в том числе и супруг одной из наших сотрудниц, приехав в город, немедленно рассосались по гаражам, стоявшим вдоль железнодорожной станции Экибастуз-2.

Все три выезда из этих гаражей немедленно перекрыли местные менты и стояли там до часу ночи, вылавливая и отправляя в «обезьянник» абсолютно всех выходивших оттуда, независимо от их состояния. Поэтому эти четыре мужика разумно и предусмотрительно остались в гараже аж до полвторого ночи – благо он был капитальный, тëплый, и в погребке было валом всяких запасов и домашнего вина…

В четверг я поехал в Павлодар. Мне нужно было в местный РЭК и «Павлодарэнергосервис», а двум бухгалтершам из Филиала – в налоговые инспекции Аксу и Павлодара, а также в управление «Алюминия Казахстана». Мы сначала заехали в бывший город Ермак, который теперь именовался Аксу, и мои попутчицы исчезли в местной налоговой инспекции. Потом они привезли меня на главную площадь Павлодара, сказали, что приедут снова к часу дня, а сами двинули по своим делам.

Я быстренько сделал все свои дела в здании «Павлодарэнерго», меня снова посадили в машину, и водитель привëз нас в крохотную кафешку – в квартире обычного жилого дома рядом с областной таможней. Пельмени оказались очень вкусными, а после обеда барышни поехали на алюминиевый завод и сказали, что застрянут там надолго.

Что нам оставалось делать? Мы пока съездили в РЭС, на местную автобарахолку, и вернулись к этому заводу, когда уже совсем стемнело и пошëл снег. И всë равно ждали их там ещë почти полтора часа… На обратном пути мы дважды чуть не попали в аварии, причëм оба раза по одной и той же причине – загодя не видя впереди прицепы с потухшими габаритами! Первый раз – у трактора «Беларусь», а второй раз – у «камазиста-дальнобойщика»! Ну-ка, попробуй разгляди такое в темноте, когда метëт, и вся его задняя часть залеплена снегом?!!

Вечером в пятницу я выезжал в Астану, чтобы там ещë попасть в управление РГП «Казахстан темир жолы» – их тогдашний шеф Аблай Исабекович Мырзахметов поступил умнее всех! Он заставил своих работать 26 и 27 декабря, в субботу и воскресенье, но зато потом дал им сразу пять или шесть выходных! Комиссия по моим торжественным проводам в лице тех же Коляна и Димона сначала напоила меня «Токайским», а потом привезла на вокзал и сдала с рук на руки молоденькой проводнице, попросив, чтобы до самой Астаны меня при манëврах не толкали и с горок не спускали.

Приехав в новую столицу Евразии в семь утра, я почти два часа просидел на вокзале, читая свежий «Караван». К девяти я пришëл в «ТЭК» – хорошо, что он был недалеко, всего-то в квартале от вокзала, занимая половину этажа в железнодорожной поликлинике. Пока я там разбирался с бумагами, мне купили на вечер того же дня авиабилет, а ближе к окончанию рабочего дня все девчонки принарядились: вечером у них был новогодний бал, и они всë уговаривали меня остаться. Но мне уже хотелось домой…

Под вечер директор «ТЭКа» Баке Раушаныч Мураталиев вручил мне в попутчики своего племяша и повëз нас на своей служебной машине в аэропорт. По дороге я увидел в самом центре Астаны огромный ледяной городок, подсвечиваемый разноцветными прожекторами, и занимавший целый квартал. Несмотря на то, что было дико холодно и дул жуткий ветрюган, городок оказался забит веселящимся народом почти до отказа!

Все рейсы в Алма-Ату за предыдущие сутки были задержаны: у нас валил снег и аэропорт был закрыт. И, когда он открылся, «Air Kazakstan» не стал мелочиться, и вместо трëх рейсов на «Ту-154» и «Ту-134» пригнал сразу один «Ил-86», на котором увëз почти всех. В порту остался только наш рейс, его задержали на час, но вместо обещанного во всех расписаниях «Боинга-737» за нами прислали «Ту-134». За летевшим со мной парнишкой в алма-атинский аэропорт приехал его отец, и они завезли меня на машине домой.

А там вдруг оказался приехавший из своего Акжара Мукаш Муканович, и мы с ним немедленно сбегали за бутылочкой…

97. «ПИРОЖКОВОЗ»

Мой друг Мукаш жил почти в трëхстах километрах от Алма-Аты, в посëлке Акжар, расположенном на самом берегу реки Или, у второго моста через эту речку, некогда построенным за Баканасом аж самим Динмухамедом Ахмедовичем Кунаевым!

Маке служил когда-то в аэропорту Баканаса, обслуживая залетавшие туда по несколько раз в день «кукурузники». СССР развалился, «кукурузники» кончились, аэропорт закрылся, и Маке, несмотря на своë мусульманское вероисповедание, занялся разведением свиней для продажи их мяса на городских базарах. Тем же занялись и многие другие казахи в Алма-Атинской области, и даже новое название придумали: уже не «шошқа» (свинья), а «ақ қой» (белая овца)!!

Используя все свои знакомства с районным начальством, он оформил себе крестьянское хозяйство, взял туда своих родственников и смог получить в свою собственность бывшую животноводческую ферму, столовую и 2 гектара земли.

Столовая стояла в самом центре Акжара и была оборудована внутри по самому последнему слову советской кулинарной техники. Но открывать еë смысла не было из-за отсутствия клиентов. Поэтому Маке разбил на своих гектарах огород с луком, картошкой, арбузами и дынями. Кроме этого он иногда брал в лесничестве разрешение и пилил старый саксаул для продажи, а на дальней ферме, которая была аж в 22-х километрах от его дома, развëл стадо в полсотни свиней. У себя в посëлке он их не держал! Там у него был дежурный, который кормил этих хрюшек, там же их периодически резали, туда же вызывали местного ветеринара, и прямо оттуда мясо увозили на базар в Алма-Ату.!

Дальняя зимовка с фермой называлась «Қараторáңғы». Это было название очень редкого дерева, попадавшегося среди зарослей саксаула в этих местах. Оно было похоже на осину, но с жëлто-коричневым стволом и зубчатыми листьями, чем-то похожими на тополиные, но не совсем такими. Во всëм Акшийском лесничестве таких деревьев росло не так уж и много и они были занесены в Красную Книгу. В зарослях саксаула вокруг фермы во множестве водились настоящие живые фазаны, зайцы, лисы, а по ночам даже выли где-то волки…

Повозившись два или три года с этими свиньями, Маке чуть не разорился на покупке комбикорма для них – дорого стало! – и решил с этим делом завязать. Он вдруг устроился в самой Алма-Ате на работу в какую-то строительную фирму, и ему там выделили «пирожковоз» для доставки всяких стройматериалов на свои объекты. Маке сначала пожил у меня, потом понасобирал денег у всей своей родни и купил небольшой домик в Дмитриевке, куда и стал потихоньку перебираться.

Муканыч каким-то субботним утром отпросился вместе с этой машиной со своей работы: «Поехали в Акжар! Выходные проведëм там сами, а в понедельник туда на два дня моë новое начальство приедет в гости!» Поехали, конечно, какой базар?!! Семья у Маке была большая, четверо сыновей, поэтому мы смотались на «оптовку», набрали несколько мешков муки и сахара, чай, маргарин «Раму», несколько килограмм конфет и всякое другое – водочки, разумеется, не забыли! – и в обед отправились.

Тяжело гружëный, наш пикапчик бежал себе по трассе ни шатко, ни валко. Маке не преминул остановиться у своей любимой, самой дешëвой во всей округе автозаправке у моста через речку Каскеленку. Заехали в Капчагай – там жила родная младшая сестра Мукаша – обалденно красивая молодая одинокая мама с ребëнком. Нас напоили чаем, Маке быстренько развëл там какие-то свои дела, и мы поехали дальше.

Как только мы свернули с талдыкурганской трассы на баканасскую, Маке остановил машину, велел мне садиться за руль и ехать дальше самому. У меня-то прав никогда в жизни не было, а научиться водить машину очень хотелось, но я не знал, смогу ли я вертеть баранку после глазной операции. Ну и что же?!! Катался же я как-то на грузовиках у центрального кента Вити в джезказганском стройотряде! Сел за руль и поехал.

Страшно было: асфальт был весь в выбоинах, но где-то минут через пять я уже приловчился их объезжать, набрал скоростëнку под 70, и более или менее ровно поехал. Но стоило мне хоть чуть-чуть оторвать взгляд от дороги, как машина начинала уходить влево – то ли у неë такое «развал-схождение» было, то ли я сам так ей руль крутил…

И первый раз я покрылся холодным потом, когда маячивший впереди меня на беленькой «шестëрке» мужик вдруг остановился почти посреди дороги, вышел из машины и оставил свою дверь открытой! Трасса была довольно узкой, я сбросил скорость и начал объезжать его всë левее и левее, пока окончательно не выехал на щебëнку обочины – я не мог понять, насколько мне нужно взять влево, чтобы не зацепить эту проклятую дверь! Мужик высунулся из-за правого переднего колеса, где что-то смотрел, и проводил меня самым удивлëнным взглядом. Он бы ещë больше удивился, если б знал, кто сидит за рулëм!

Минут через десять мне навстречу вылетел ярко-серебристый «очкастый» Мерседес. Этот орëл пëр по убитой трассе минимум под 150, и я видел, как сильно его мотает из стороны в сторону. А самое главное, что этот чудак нëсся по самой середине дороги и, как бы, и не думал взять хоть чуть-чуть правее! Я стал прижиматься вправо, вскоре опять оказался на обочине, и в тот момент, когда «мерс» пролетал мимо меня, попал правым передним колесом в огромную лужу. Мою машину резко подкинуло вверх, Маке чуть не умер от страха, но на дороге я всë же каким-то образом удержался и вскоре обратно катил по асфальту.

Последним моим испытанием стал узенький мостик через какой-то ручеëк. Так получилось, что точно на его середине я встретился с огромным автобусом – баканасский рейсовый «длинный ЛАЗ» проскочил мимо меня со страшной скоростью, и я даже сам удивился, как не чиркнул по его яркому бело-оранжевому новенькому борту!

Представляю себе, как читая всë это, посмеются настоящие шофера…

Дорога взобралась на малайсаринский перевал, и Маке тормознул меня – под горкой могли стоять менты. Но получилось, что где-то километров семьдесят я всë же сам проехал – впечатления остались на всю оставшуюся жизнь… Маке поехал дальше сам, но в этом месте «ГАИшника» на спуске с горы не оказалось – офицер перебрался за Баканас и тормознул нас уже там. Посмотрел, что у нас в будке, и сразу же отпустил.

Дальше нас остановили мужики на экологическом посту у акжарского моста через реку. Увидев, что номера хоть и городские, но за баранкой сидит свой родной Маке, нас и здесь моментально отпустили. В полседьмого вечера мы заехали в Акжар. Нам мигом накрыли шикарный дастархан, а чуть позже Маке затопил и баньку, стоявшую у него во дворе…

Утром откуда-то приехал младший брат Мукаша Жанат. Маке велел ему водку пока не пить, чтобы к обеду отвезти меня в Баканас до автобуса. А мы сами слегка похмелились, взяли с собою бутылочку, и часа за два до автобуса выехали в райцентр. Тут оказалось, что под утро Жан всë же где-то маханул стопарик, но нам ничего об этом не сказал! Менты, тормознувшие нас при въезде в Баканас, его моментально унюхали. Пришлось солидно «подоиться». Между братанами возникла разборка, а я пока купил себе билетик на автобус. Потом Маке познакомил меня с ещë одним местным пожилым мужиком – он знал почти всех в райцентре, и мы под мои проводы выпили ещë бутылочку.

Автобус попался «самопально» переделанным в междугородный из обычного городского. Салон оказался забит до отказа, но ненадолго – в Бахбахтах и Баканасском вылезло очень много людей, а после Капчагая вообще осталось чуть больше половины салона. А сам Маке вместе со своими шефами заявился в город только к четвергу. Народ остался дико доволен отдыхом в посëлке, и Кожабеков ещë долго крутился по городу на этом самом «пирожковозе»…

98. ПРЕДПРОСМОТР

Пока я работал в «KEGOC», Габаев нашëл своего соратника по томской учëбе Алихана, и они на пару попытались открыть новое огнеупорное производство в Академгородке Новосибирска. Но что-то у них там не срослось, и Алихан, уже переехавший к тому времени в Москву, вдруг нашëл Жамалу производственные мощности на одном из огнеупорных заводов в Московской области. Габаев, а вскоре вместе с ним и Андрюха Ларин, стали подолгу пропадать в командировках в Москве.

На первомайские праздники вместе с Жамалом в Алма-Ате вдруг появился и Алихан, который стал уговаривать меня тоже перейти к ним на работу. Начальство в моей конторе, сменившее в марте 1999 года Наурызбаева, мало того, что первым же своим делом снизило наши зарплаты почти вдвое, оно ещë их и не платило: в мае ещë не выдали деньги за февраль! Поэтому, когда московский орëл начал рисовать передо мной золотые горы, я ему не особо поверил, но понимал, что уж если Жамал и Ларин сидят так подолгу в городе Лужкове, то им есть на что. Кончилось дело тем, что Алихан лихо отстегнул мне полтысячи баксов: «Съезди, посмотри своë новое место работы…»

Я выписал в своей конторе половину от причитавшегося мне трудового отпуска и пошëл за билетом на самолëт. «Ну наконец-то прокачусь на настоящем «Боинге»!» – подумал я тогда и специально пошëл в офис авиакомпании «Трансаэро»…

Щаc…

Там мне сказали, что на их рейсы билетов давно уже нет (а для чего тогда вообще нужна такая авиакомпания?!!), и выписали мне место на наш же родной «Air Kazakstan», который и посадил нас поутру на «Ту-154м», уже знакомый мне по московскому рейсу в декабре 1995 года. А сразу перед нами взлетел шедший в Германию самолëт «Люфтганзы», и я часа три смотрел в своëм окошке, как он летит прямо перед нами, чуть выше и чуть в стороне. За час до Москвы он довернул чуть в сторону и постепенно исчез, а мы вскоре начали снижаться.

Над городом Лужковым было несколько слоëв облаков и, попав в третий или четвëртый из них, крыло нашего самолëта на какое-то время покрылось густым слоем инея. Уже выпустились шасси и закрылки, когда прямо под нами возникли жилые многоэтажки, а впереди справа показалась две параллельные взлëтные полосы, расположенные между терминалами аэропортов «Шереметьево-1» и «Шереметьево-2». По одной из полос крутились специальные машинки с мигалочками, пытаясь высушить толстенный слой блестевшей на ней воды, а на вторую из них, почти сухую, мы вскоре и приземлились.

Наш самолëт пришвартовался к «Шереметьево-1», меня никто не встретил, но Андрюха уже объяснил мне по телефону, куда мне в случае чего ехать. Атлас Москвы у меня лежал ещë с 1995 года, и я заранее посмотрел, где находятся микрорайон Ясенево и Литовский бульвар. У здания аэропорта оказалась «маршрутка» до метро «Аэропорт», и все, кто сел в неë, оказались алмаатинцами с нашего рейса.

Водила-кавказец потребовал оплату заранее, но три офицера-пограничника, сидевшие на самом первом ряду спиною к водителю, начали ему втирать, что, мол, братишка, у нас в Алма-Ате в «маршрутках» платят только при выходе, ну и всë такое прочее. Причëм это всë у них получилось так прикольно, что весь наш салон чуть не помер со смеху, а водила на нас жестоко обиделся, но всë же повëз без предварительной оплаты!

Часа два я ехал на метро в это самое Ясенево и, как только туда попал, Андрюха только дал мне наскоряк сходить в душ, и сразу же потащил в офис, который был возле станции метро «Парк Культуры». Мы доехали до «Октябрьской», а оттуда Ларин предложил прогуляться по Крымскому мосту пешком.

Идя вдоль центрального входа в Парк Горького, я впервые увидел стоявшее за «ЦДХ», в котором мы уже бывали с Гуровым, новое извращение господина Церетели, чем-то напоминавшее Петра Первого. В этот самый момент нас и хлопнули лужковские менты. Ещë минуту назад на огромной площади перед входом в Парк Горького не было кроме нас ни единой живой души, и откуда эти чудаки выползли, я так и не понял! У Андрюхи оказалась эта самая грëбаная временная регистрация, а меня от ментовского ограбления спас штамп в паспорте, сделанный шереметьевским погранконтролем четыре часа назад…

Когда мы пришли в офис, оказалось, что Андрюхе нужно в понедельник выехать в Пермскую область на титаномагниевый комбинат. Я решил ехать в эту командировку вместе с ним, тем более, что на этот комбинат, называвшийся «АВИСМА», перевелись на работу многие люди из Усть-Каменогорска, знавшие меня лично. Субботу и воскресенье мы просидели дома, лишь изредка выходя в «Седьмой Континент» за пивом. А куда пойдëшь в городе, где у тебя почти на каждом шагу трясут паспорта?!! Мы забрали из офиса маленький компьютер-«ноутбук», и готовили себе на нëм все документы для предстоящей командировки.

В понедельник Денис Субботин, командовавший нашим производственным участком на «Домогнеупоре», свозил меня туда на экскурсию. Мне понравилось, а Ларин в это время организовал нам билеты на поезд, и к шести вечера нас уже привезли на Ярославский.

Совершенно шикарный фирменный поезд назывался «Кама». Когда мы сели в своë купе, нам принесли по продуктовому комплекту, входившему вместе со стоимостью постельного белья в цену наших билетов. В этот комплект входили колбасная нарезочка, «треугольничек» плавленого сыра, пара булочек, коржик с орешками, пакетики с чаем, кофе, сахаром, баночка йогурта и бутылочка минералки. Дорога до Перми через Нижний Новгород была шикарная, сплошные чешские электровозы, с которыми наш поезд летел со скоростью минимум под восемьдесят.

Утром в Кирове мы попали в полюс холода: градусов пять тепла, не больше! Но в «сиреневом городе» Перми оказалось также тепло, как и в Москве. Есть такая речка Кама… Состав прогрохотал по длинному мосту и остановился у перрона. Мы тут же поехали на автовокзал. Там оказалось, что все автобусы в Березники уже ушли, но зато вокруг здания трëтся огромная толпа частных таксистов. Мужик на изрядно потрëпанных «Жигулях» собрал четверых пассажиров и довольно бодренько побежал по трассе, рассказывая по ходу, сколько ему приходится отстëгивать каждый месяц всяким бандитам, чтобы ему дали возможность возить здесь пассажиров.

Через два с половиной часа нас подвезли к березниковской гостинице. Администраторша, слупив с нас какую-то явно не соответствовавшую сему заведению цену – почти по 15 баксов с человека в сутки, дала нам двухместный номер на втором этаже с телевизором и, самое главное, с телефоном. По коридору мимо нашего номера всë время ходили взад и вперëд какие-то мужики откровенно уголовного вида, и все разговоры у них велись исключительно на «фене». На самом последнем этаже до одиннадцати вечера работал небольшой ресторанчик, где мы с Андрюхой поужинали и, окончательно умотавшись, пошли спать. В Березниках к этому времени уже начались «белые» ночи и на улице до конца не темнело…

На следующий день стало дико холодно. Три дня мы с Лариным бегали по заводу, делая все свои дела, и к концу рабочей недели должны были разъехаться в разные стороны: Андрюха возвращался в Москву, а мне в понедельник нужно было выходить на свою работу – считать киловатт-часы, съеденные всем РГП «Казахстан темир жолы» за месяц.

Вечером пятницы, когда мы, едва успев заскочить с комбината в гостиницу за своими сумками, прискакали к автовокзалу, все местные автобусы нас вдруг опять испугались и разбежались – нам снова пришлось ловить таксиста-частника. Всë дело в том, что если бы Ларин не успел на поезд Иркутск–Москва, ему пришлось бы сидеть потом на вокзале до утра!

Нам на сей раз досталась «восьмëрка», а рядом с Андрюхой оказалась молоденькая симпатичная девочка, ехавшая в Пермь на учëбу в какой-то техникум. Ларин всю дорогу пудрил ей мозги, но ни телефона, ни адреса в оконцовке так и не получил. Едва мы выехали из города, как хлестанул такой ливень, что мы минут пятнадцать дороги вообще не видели! Но наш водила знал дорогу наизусть и всë равно пëр под девяносто. Девочка вышла на пермском автовокзале, а мы уговорили таксиста ещë за 20 рублей подкинуть нас к станции Пермь-2. До ларинского поезда оставалось минут двадцать, а до моего – часа три. Я посадил Андрюху на фирменный «Байкал», а сам ещë долго слонялся по всему вокзалу.

Пришëл мой 39-й поезд, который раньше ходил из Ленинграда до самой Алма-Аты, а теперь это был крохотный паровозик из семи вагончиков – четырëх астанинских, одного карагандинского, двух кустанайских и одного челябинского. Вагон оказался почти полный, но к обеду в Челябинске почти все вышли, и к границе мы подъехали то ли впятером, то ли вшестером.

В соседнем купе ехал из Перми в Аманкарагай к своим родственникам пожилой мужик, отставной полковник, который всë предлагал накатить, но проводник предупредил нас, что сейчас в Троицке придут с проверками всякие милиционеры и таможенники. Но, когда мы туда приехали, никто по вагонам не пошëл – какие-то мужики в форме зашли минут на пять в соседний вагон к бригадиру поезда и быстро исчезли.

На вокзале Кустаная в наш вагон пришло много пассажиров. И только мы с пермским полковником собрались накрыть себе дастархан, как в моëм купе появился мужик с женой и стал трясти служебным удостоверением, напрягая прибежавшего бригадира поезда, что он, дескать, работает в ДГП «ТЭК» в Астане, и стал там таким крутым железнодорожником, что им должны предоставить не менее, чем отдельное купе! Мужик явно намекал на то, чтобы меня куда-нибудь отселили!

Я смотрел на всë это минут пять или десять, а потом наорал на этого орла, что работаю в «KEGOCе», обеспечиваю весь его ДГП «ТЭК» электроэнергией, и общаюсь там на таком уровне, что он мне вообще не ровня! Мужик моментально притих, а на следующем за Кустанаем разъезде, где мы остановились почти на 20 минут и выбрались погулять на крохотный перрончик, бригадир поезда, молодой парень-кавказец, спросил у меня:

– А что же Вы раньше не сказали, что работаете на такой солидной должности? Мы бы Вам чайку организовали, или ещë чего…

– А зачем?!! Я еду себе спокойно, и никого не трогаю, пока меня не начинают так тупо напрягать…

– Это, наверное, воспитание… – пробормотал бригадир, и ушëл в свой вагон.

А старый военный волчара уже меня заждался, и в Тоболе мы вышли за бутылочкой. Бабки, торговавшие водкой на перроне, предлагали водку «Семей Су»! Вот это да!!! Знаменитый лисаковский завод «Арай», который «Всегда выбирай!», был всего-то в восьми километрах от этой станции, но торговали-то водкой, привезëнной аж за 1600 километров, и «Арай» сразу же поблëк в моих глазах!

Мы взяли бутылочку семипалатинской водки, пришли в купе к отставному полковнику, и наконец-то накатили. И он тут же прочитал мне такой стих:

«Когда на войне мы устанем

От грохота пушек и войск,

С друзьями мы денег достанем

И выйдем мы в город Пропойск!»

Настоящий полковник!

Он вскоре вышел на своей станции, а я улëгся спать. Наш поезд приехал в Астану утром, а на первом пути уже стоял под посадкой фирменный скорый в Алма-Ату. Но я знал, что он приходит туда в десятом часу утра, а мне-то в девять уже надо было быть на работе! И я понëсся на самолëт.

В городском авиаагентстве Астаны было абсолютно пусто. Сонная кассирша похлопала по кнопкам «Сирены» и сказала, что на сегодня билетов на Алма-Ату нет. Оказалось, что по воскресным вечерам туда летит один-единственный маленький «Ан-24»! Почему «Air Kazakstan» устроил такой бред – непонятно… Но я решил ехать в порт и стоять там на «подсаде», надеясь, что мне подвернëтся рейс какой-нибудь другой авиакомпании.

Я каким-то чудом влез в переполненный «Икарус» 10-го маршрута, но весь народ из него вышел в посëлке Пригородный за две остановки до воздушной гавани. К этому времени закончили реконструкцию старого типового здания целиноградского аэропорта, и я удивился, какую конфетку можно, при желании, сотворить из такой стандартной железобетонной коробки, которые стоят почти везде: в Павлодаре, Усть-Каменогорске, Кировограде и многих других городах. А напротив неë тогда ещë стоял памятником «Ту-154Б-1» с номером UN-85113, проданный потом какими-то бессовестными людьми китайцам на лезвия.

Но самое интересное оказалось в том, что на всë это здание я во втором часу дня оказался абсолютно один! До конца этих суток в расписании значился тот самый единственный рейс, на который я и хотел попасть. Больше никаких вылетов или прилëтов не было!

Работал буфет и все киоски; в окошках касс, регистраций и справок тоже сидели все дежурные. Но зал ожидания был абсолютно пуст, и я уселся в самом его центре в гордом одиночестве. Минут через пятнадцать ко мне подошëл дежурный милицейский капитан. Я дал ему своë удостоверение личности, объяснил, что еду из отпуска, что завтра утром мне надо быть на работе, и попросил: «Отправьте меня в Алма-Ату этим сегодняшним рейсом! Сколько надо дать «сверху» за билет – я дам!» Ментяра посмеялся, но всë же взял моë удостоверение и зашëл к кассирам. Они там минут двадцать совещались, а потом он вынес мне обратно документ и сказал: «Если снимут бронь – улетишь…»

Народ стал подъезжать в порт с семи вечера. Я притëрся к кассе, возле которой сразу же образовалась очередь из желавших улететь – человек в тридцать. Удивляло, как наша авиакомпания не хочет заработать денег, и прислать за нами какой-нибудь самолëтик побольше. Когда кончилась регистрация рейса, комплектовка милостиво выдала два места, одно из которых выписали какому-то очень крутому мужику по похоронной телеграмме, а второе досталось мне!

«Ан-24» с астанинским экипажем махал крылышками в кромешной тьме почти три часа. Я приехал домой только в первом часу ночи, но на свою работу утром пришëл вовремя…

99. АКТ СВЕРКИ

Самой огромной проблемой за всë мое время работы в «KEGOC» стало полное отсутствие акта сверки взаиморасчëтов между нами и ДГП «ТЭК». Его никак не удавалось подписать, потому что железнодорожная бухгалтерия у себя по балансам проводила все взаимозачëты гораздо быстрее, чем наша, и итоговая сумма постоянно не срасталась. Новое начальство, сменившее у нас команду Наурызбаева, приказало прекратить все взаимозачëты с железной дорогой, брать с них оплату только деньгами, и любой ценой сделать этот акт.

В первый раз, когда я поехал за этим самым актом в Астану ещë до своей поездки в Москву, мне достался кустанайский «Ан-24», садившийся по дороге в новой столице. И у нас получилась совершенно бесподобная воздушная экскурсия по Казахстану. Небо до самой Астаны было без единого облачка, а самолëт шëл на высоте максимум в 4 тысячи метров.

Первым делом мы пролетели над свинофермой Мукаша Муканыча в Караторанге, Акшийским лесничеством и Акжаром. Люди, сидевшие с другой стороны салона, по всей видимости прекрасно разглядели Баканас. Потом поболтались в воздушных ямках над озером Балхаш и пролетели вдоль всего этого города: вовсю дымили заводы, по улицам города ходили люди, здание автовокзала облепило несколько разноцветных автобусиков, а на самом первом пути вокзала «Балхаш-2» стоял поезд, который вскоре должен был отправиться в Караганду.

Дальше мы полетели вдоль карагандинской автотрассы. На тех еë участках, где велась реконструкция и дорожники укладывали новый асфальт, обочины были ярко-белыми, а полотно – ярко-чëрным. Можно было даже определить марки машин, шедших по трассе. Пролетели над краешком взлëтно-посадочной полосы карагандинского аэропорта «Сары-Арка», а затем и над самой Карагандой. Причëм самолëт в сторону Астаны летел поперëк железной дороги, шедшей в том направлении: мы прошли вдоль автомобильного моста, который стоял у самого здания вокзала, а затем вдоль всего Советского проспекта – ощущение было такое, что я иду по нему пешком!

Едва не чиркнув крылышком по зданию высотной гостиницы, ставшей потом одним из ярко-синеньких офисов «Валют-Транзит Банка», и полетав ещë с полчасика над начинавшими зеленеть полями, наш самолëтик как-то боком подошëл со стороны к астанинской полосе и, буквально перед самым еë началом лихо развернувшись на месте под 90 градусов, приземлился.

Я прилетел в двухдневную командировку, имея в кармане всего 180 тенге! Зарплату не давали уже четыре месяца, а командировочных денег выдали ровно на авиабилет. Первый раз мне повезло в алма-атинском аэровокзале, когда оказалось, что автобусы, шедшие оттуда к самолëту, стали для пассажиров бесплатными. Я ближе к вечеру заселился в гостиницу, устроенную при нашем представительстве, на втором этаже здания во дворе министерства энергетики, индустрии и торговли, причëм тоже бесплатно. А рядом с парадным входом в это министерство оказалась столовая, работавшая аж до 10 вечера, где мне даже удалось поужинать, потратив на это всего 80 тенге.

С утра я понëсся в управление железной дороги. Потом в «ТЭК» – возле кабинетов начальства я вдруг встретил нашего бывшего вице-президента Жаксылыка Дайрабаевича Жаримбетова. А наш новый заместитель начальника коммерческого департамента Гафур Иксанов, прилетевший в «ТЭК» утренним рейсом, смотрел на него, как на своего злейшего врага. Впрочем, я занимался своими делами, и мне было совершенно всë равно, кто из них кого любит или не любит…

В здании «Топливно-Энергетического Комплекса» удалось очень дëшево пообедать и, когда я поехал к вечеру на самолëт, у меня ещë осталось аж целых сорок тенге, которых мне вполне хватило на пару чашечек кофе в том буфете аэропорта, в который попадаешь уже после регистрации и досмотра. Вскоре за моим столиком появился с парой бутылочек пивка Жаке Дайрабаевич, и мы мило беседовали. Жаримбетов тогда сказал про свою бывшую работу в «KEGOC»: «Мы ещë вернëмся!»

А через пару столиков расположился со своими друзьями Гафур, который всë время оглядывался на нас. В самолëте Жаке ушëл во второй салон, а Иксанов, усевшийся на кресло впереди, вдруг просунул свою физиономию между спинками кресел и начал шипеть на меня: «Какого чëрта ты с ним общаешься? Он больше у нас не работает!»

Прилетев поздно вечером в Алма-Ату, я остался без единой копеечки. Какое там такси?!! У меня даже на автобус бы не хватило! Поэтому я позвонил дежурному в нашей приëмной и заказал себе микроавтобус, который через час пришëл в аэропорт, и отвëз меня домой. У Иксанова и Жаке таких проблем, разумеется, не возникло…

А на следующее утро, когда я, несмотря на субботу, появился на работе (наш отдел и почти всë начальство, до вице-президентов, выходило по субботам обязательно), Гафур сразу же затащил меня в кабинет к директору департамента Анафину, у которого сидел и мой шеф Валерий Константинович Ли, и поднял визг: «Он общался весь полëт с Жаримбетовым и все секреты «KEGOC» ему выдал!» Мои шефы недоумëнно переглянулись и посмотрели на Иксанова, как на больного: «Каких бы секретов наш бывший вице-президент не знал?!!»

Как только я вернулся из Москвы и подал Константинычу заявление о своëм увольнении, мне, конечно же засветил «дембельский аккорд» в виде того же самого акта сверки с железнодорожниками, который не удалось пробить и Гафуру. Я попал в Астану ровно на десятый день с того момента, как просидел там полдня в аэропорту, ожидая в гордом одиночестве свой вечерний самолëт.

Утренний «Ту-154» пробивал очередной слой густых облаков над Новой Столицей Евразии, когда радио в самолëте на трëх языках – казахском, русском и английском – объявило: «Кұрметті жолаушылар, welcome to the flight to Astana, температура воздуха плюс четыре градуса…»

Народ в салоне как-то сразу притих: в Алма-Ате рано утром было плюс двадцать два. На столичных улицах с неба сыпалась мелкая водяная пыль – вроде бы и не дождь, но костюм через пять минут стал почти абсолютно мокрый. Зонтик не спасал! Я не стал заказывать себе машину – зарплату за какой-то месяц к тому времени получил! Но таксисты заряжали какие-то совершенно нереальные цены, и я влез в автобус-«десятку».

Приехав в центр города, я сначала появился в нашем представительстве, отдал там пакет с документами, который мне вручили в конторе перед вылетом, и забронировал себе гостиничный номер. Потом поскакал в ДГП «ТЭК», где тут же, прямо в коридоре, одновременно столкнулся с директором Баке Раушанычем и тем мужиком, который десять дней назад пытался выселить меня из купе в Кустанае. Пока я приветствовал Мураталиева, этот мужик стоял рядом белый, потный и на ватных ногах! Но я потом вежливо поздоровался и с ним. Раушаныч недоумëнно спросил:

– Ты что, уже всех моих подчинëнных знаешь?

– Да не всех ещë, но мы с человеком так классно ехали вместе из Кустаная в поезде…

В кабинете директора я сказал так: «Мужики, не срывайте мне «дембельский аккорд»! Подпишите мне хоть какой-нибудь вариант акта сверки!» Биржан Раушаныч в ответ стал меня уговаривать, чтобы я переходил на работу к нему. Он, вообще-то периодически делал мне такие предложения и раньше, но я всегда отмазывался. А на этот раз я просто объяснил, что не могу «кинуть» людей, уже давших мне деньги, чтобы съездить и посмотреть новое место работы. Но Мураталиев меня всë равно любил и пообещал, что через пару дней мне обязательно этот акт подпишут, но с протоколом разногласий. С протоколом, так с протоколом – в тонкости «взаимозачëтных» схем я не влезал, а именно из-за них эти разногласия и возникали…

К вечеру в Астане разъяснилось, и прямо посреди июня стукнул мороз в минус один. Я пришëл в гостиницу и оказалось, что маленькие цветные телевизоры, стоявшие в каждом еë номере ещë месяц назад, поубирали – министерство энергетики, индустрии и торговли забрало их обратно. Я поехал в десятом часу вечера на железнодорожный вокзал, где в это время ещë работали все киоски, и набрал себе на ночь ворох самых разных газет…

На следующий день большинство народа в городе взвыло: листочки на только что посаженной на полях картошке начали чернеть от мороза. Под вечер стало чуть теплее, но народ всë равно ходил в куртках. Знаменитая площадка с пивом «Хольстен» на самой главной площади была абсолютно пуста, хотя девчонки-официантки и дежурили. Но молодëжь, как и всегда, тусовалась на улицах столицы до своих обычных четырëх утра…

Акт мне действительно подписали, но протокол разногласий пообещали выслать позднее. Я попрощался со всеми, кого знал в РГП «Казахстан темир жолы», и к вечеру пятницы меня повезли на служебной машине в аэропорт. Там мне вдруг попался тот самый милицейский капитан, который 10 дней назад уговорил кассирш продать мне авиабилет на единственный вечерний рейс, и я купил ему в подарок бутылку хорошего коньяка.

На этом рейсе моими попутчиками оказались Игорëк Байшалов, который работал в одной из частных компаний, занимавшихся в числе прочего оптовыми поставками туркменской электроэнергии, а также сам Мурат Оспанов – почти полный тëзка тогдашнего спикера нашего парламента, первый заместитель директора «ТЭКа» Баке Раушаныча. Мы пропустили по рюмашке коньячка в том же самом буфете столичного аэропорта и сели в самолëт.

Командир нашего экипажа вдруг так сильно захотел домой, что понëсся в Алма-Ату с какой-то неприличной скоростью, привезя нас всего за один час пятнадцать минут…

Заявление о моëм увольнении мои шефы в первый раз просто «потеряли». Пришлось написать ещë одно и сказать своим начальникам: «Мужики, не пейте мне кровь, я же вам еë целых два года не пил?!!» Примерно через две недели меня всë-таки уволили…

VI. ГОРОД ЛУЖКОВ

«Граждане, прибывающие в Москву на срок свыше

трëх суток, обязаны в суточный срок (исключая день

прибытия, выходные и праздничные дни) пройти

регистрационный учëт и внести плату по

возмещению расходов, связанных с обеспечением

регистрационного учëта».

Закон города МОСКВЫ

100. ПАМЯТНИК МАЯКОВСКОМУ

Не прошло и месяца после моего увольнения из «KEGOC», как я, уже в ранге инженера-технолога ПТЦ «Кианит», поехал в свою первую «полнометражную» командировку в Москву. По дороге мне предстояло заехать сначала в Новокузнецк и сделать там авторский надзор за проведением футеровочных работ на местном алюминиевом заводе.

Я уезжал из Алма-Аты на пассажирском поезде номер 286, который представлял собою этакую «сборную России», потому что на самом деле это были три совершенно разных поезда: вагоны с 1-го по 5-й шли по маршруту Арысь–Новосибирск, с 6-го по 10-й – по маршруту Арысь–Омск, а последние семь, с 11-го по 17-й, которые прицепили к этому поезду на Алма-Ате-1, шли из Алма-Аты в Новокузнецк.

Меня проводили огромной компанией: мамка, дядька Вовка и Кеша. Малков, разумеется, принëс бутылочку, мы хряпнули по стаканчику прямо на перроне, и я поехал. Проезжая через полчасика позади Дмитриевки, я помахал из окошка рукой домику Мукаша, но во дворе никого из его пацанов не увидел…

Мы ехали себе потихонечку по Великой Казахской Степи, а когда посреди неë попадался какой-нибудь разъездик в три домика, я сразу вспоминал компьютерную игру «Железнодорожный магнат II», в которую играл тогда юрист Нурлик – мне тут же хотелось построить на каждом таком разъезде водонапорную башню, склад, ресторан, гостиницу и казино…

Но самое интересное ждало нас впереди. В половине двенадцатого жаркой июльской ночи с пятницы на субботу, когда весь нормальный алма-атинский народ уже давно сидит либо на берегу Капчагая, либо в знаменитой в те времена «Инаре» на углу Комсомольской и 8-го марта, а наш поезд только отъехал от станции Матай, в ярко-чëрном звëздном небе над нами пролетел космический корабль «Прогресс»!

В тот день Казахстан снял для России запрет на запуски ракет типа «Протон», введëнный после двух, произошедших подряд, катастроф такой ракеты-носителя. Огромная ярко-голубая звезда, за которой тянулся сильно расходящийся в стороны белëсый хвост наподобие кометного, обогнала нас как-то по диагонали и ушла в сторону Китая. В какой-то момент она вдруг погасла, но через секунду разгорелась вновь. По-видимому одна из ступеней ракеты отработала и включилась следующая.

Наутро, когда наш поезд пропускал в Копанбулаке встречный 201-й из Новосибирска, оказалось, что там едет моя старая знакомая бригада проводников – Ормашку я так и не увидел, зато помахал рукой через открытое окно удивлëнному бригадиру Кайрату и крикнул ему, чтобы он передал привет моему другу. Печальная картина открылась нам сразу за Семипалатинском: в то лето 1999 года случился крупный лесной пожар, и сосновый «Ленточный Бор», тянувшийся слева по ходу поезда до станции Аул, практически весь выгорел. А какие были сосенки…

На таможне между Локтем и Рубцовском нас никто не проверял. Россия вдруг убрала у себя второй путь от Рубцовска до Алейской… В Барнауле наш состав разобрали на три части соответственно маршрутам. Каждую из них поставили на отдельный путь и прицепили по электровозу. Мы уехали в Новокузнецк самыми первыми.

Всю дорогу мы догоняли грозовую тучу, и под утро в неë всë-таки въехали. В Новокузнецк, который, как оказалось, целых три недели до этого умирал от 42-градусной жары, я сам себе «привëз погоду», и вылезал из поезда под проливным дождëм… Меня встретили, отвезли в гостиницу, а потом немного прокатили по городу. На одной из его площадей оказался огромный памятник. Я сначала и не понял, что это за монумент, но вскоре сообразил, что это же тот самый Владимир Владимирович, который написал:

«Я знаю, город будет,

Я знаю, саду цвесть,

Когда такие люди

В стране советской есть!»

Город и вправду был, сады по дачам, правда, уже отцвели, а люди… Люди во весь рост праздновали День Металлурга. «Кто тяжело работает, тот тяжело отдыхает!» – вот где была живая иллюстрация к приколам «Русского Радио»! Площадки, битком полные пьянющих в умат мужиков, стояли, как и у нас в Алма-Ате, абсолютно на каждом углу. Но мне-то хотелось посидеть чисто по-казахски, и я пошëл искать «мясо на палках». Искал часа полтора, потому что площадок было много, но шашлык готовили всего в четырëх-пяти местах на весь Новокузнецк.

На небольшой точке у пляжа на реке Томь (киоск, мангал и четыре столика) командовали парадом (немыслимый вариант для Казахстана!) две русские тëтки лет под шестьдесят: одна – шашлычница, вторая – барменша. Хрюшке, которую они поджарили на сосновых поленьях, накануне исполнилось лет триста. Но я героически съел две палки, запив их пивом «Ворсинское». Никакого ворса ни внутри, ни снаружи этих бутылок обнаружить не удалось – уже за это можно было сказать спасибо Барнаульскому пивзаводу.

В дальнейшем я питался на ближайшей к гостинице площадке сосисками в тесте, пиццей и разливным тëмным новокузнецким пивом. Сама гостиница алюминиевого завода оказалась спаренной квартирой в жилом доме, два первых этажа которого занимала районная администрация, а верхние три были жилыми.

У меня в комнате стоял телевизор, и каждый вечер по местному тулеевскому телевидению показывали передачу «Открытый бюджет», в которой показывали цифры, сколько за прошедший день получено денег от налогов и прочего, и сколько отчислено в такую-то больницу, в такую-то школу и так далее по всей области! Абсолютно все заводы и предприятия Новокузнецка работали, безработных практически не было, а торговцами на местном базаре были исключительно азербайджанцы.

Сделав свою футеровку, я собрался в четверг из Новокузнецка в Москву. Накануне пришëл в местное авиаагентство – на ежедневный рейс «Ту-154» в Москву билетов по 1600 рублей за неделю вперëд уже не было. В кассах вокзала плацкартных билетов по 560 рублей и купейных по 940, разумеется, тоже не оказалось, и пришлось брать аж «люкс» за 1860 – дороже самолëта! Причëм потом оказалось, что я и тут взял самый последний билет!

При отправлении скорого фирменного поезда «Новокузнецк» по динамикам вокзала играл марш «Прощание славянки». Все вагоны, в том числе и наш «СВ», были забиты до отказа – народ ехал в отпуск. Поезд был синего цвета, между окнами вагонов закрашен ярко-голубым, и над окнами – белые надписи «Новокузнецк».

Наш вагон, вроде бы должный быть самым лучшим во всëм составе, оказался с неисправным кондиционером, но зато в нëм вместо дальнего туалета была оборудована душевая комната – удобство, которое мы оценили по достоинству особенно тогда, когда проезжали через Казанское ханство, и при этом у господина Шаймиева было плюс тридцать четыре! Унитаз в бывшем туалете оказался снят, вместо него на полу была сделана круглая заглушка, которую закрывала деревянная решëтка. Из потолка торчал краник, а на него был надет пластмассовый шланг, который вëл к укреплëнному на кронштейне в стенке душу.

Подождëшь станцию типа Омска, на которой заливают свежую прохладную воду, и идëшь купаться. Единственное неудобство было в том, что при приличной скорости на каждом повороте ты плавно уезжал по скользкому мыльному полу то к одной, то к другой стенке душевой, и сочно шлëпался об неë…

Паровоз между тем оказался не особенно скорым и делал остановки на совсем крохотных станциях. Цены вагона-ресторана улетели следом за космическим кораблëм «Прогресс» куда-то туда же, поэтому я питался с перронов. Зато вкусно: в Барабинске одна русская женщина, оказавшаяся эмигранткой из Таджикистана, накормила меня совершенно изумительными настоящими мантами с фаршем, нарезанным вручную, а не через мясорубку. Настоящие «русские» у неë почему-то этих мант не покупали, глупенькие…

В Красноуфимске я купил стаканчик местной земляники – аромат микроскопических ягодок не выветрился из купе до самой Москвы! На перроне Казани продавали горячее второе в пакетиках – половинка жареного цыплëнка (не окорочков!), несколько варëных картошин, хлеб и половинки помидоров.

Вагон до Новосибирска был полный, с Тюмени нас осталось в нëм двое или трое, но в Казани народу вновь набилось до отказа. Паровоз прикатил в Москву в 11 утра воскресенья. Мои орлы ещë накануне умчались всей толпой на какое-то не то Истринское, не то Икшинское водохранилище, поэтому никто за мной на вокзал не приехал. Но мне-то что – я нырнул в метро и поехал в Ясенево, ключ от квартиры у меня уже был. Весь народ рассосался из Москвы по своим дачам – в вагонах метро сидело всего-то по три-четыре человека.

С «Чистых Прудов» мне пришлось переходить на «Тургеневскую». Прошагав уже почти весь подземный межстанционный тоннель, тоже абсолютно пустой, я вдруг услышал: «Эй, мужик, ну-ка, стой!» Я обернулся. Передо мною маячила мерзкая рожа рядового лужковского мента. Тут же откуда-то появился ещë один, и они на пару целых полчаса перетрясали все мои документы и сумку.

Здравствуй, Москва!

101. ВРЕМЕННАЯ РЕГИСТРАЦИЯ

Приехав в город Лужков теперь уже надолго, я был вынужден вместо той работы, которую приехал туда делать, сразу же бегать и тупо оформлять эту самую временную регистрацию – в любом месте тебя могли остановить местные менты и начать трясти документы. Нет регистрации – плати минимум сто рублей, нет с собой паспорта – на три часа в «обезьянник», якобы для установления личности. Директор той московской фирмы, в которую мы приезжали в командировки, поселил нас во второй принадлежавшей ему квартире, чтобы мы не жили в гостиницах (очень дорого!), и там же делал нам эту регистрацию. Но если администрации гостиниц выписывали их каким-то ускоренным порядком, то здесь пришлось побегать самому.

Итак, я приехал в Москву в воскресенье, и по их же закону должен был в течение трëх рабочих суток зарегистрироваться. Но лужковская бюрократия сплела такую хитрую сеть крючкотворских препонов, что реально таких суток ушло на это аж семь. Первым делом мне пришлось идти в местное домоуправление – Дирекцию единого заказчика (ДЕЗ) – и брать там выписку из домовой книги.

ДЕЗ работала так: во вторник и в четверг с 10 до 12 утра, а в среду – вечером, с 18 до 20. Остальные дни и часы были почему-то не приëмные! Поэтому я попал туда только во вторник (шли уже третьи сутки с момента прибытия). Какая-то тëтка долго вычисляла, сколько будет стоить увеличение всех коммунальных услуг с появлением там ещë одного жильца, и выписала мне квиток на сумму около двухсот рублей. Я успел добежать до сберкассы, оплатить его, и вернуться ещë до того, как она закрыла свою богадельню. Поглядев, что счëт оплачен, она поставила мне подпись и печать на эту самую выписку, и я поскакал дальше.

Теперь мне нужно было попасть в местный паспортный стол и получить там крохотный листочек «прибытия-выбытия». Во вторник паспортный стол не работал и попал я туда только вечером в среду (4-е сутки). Просидев около двух часов в огромнейшей очереди, я получил-таки и эту бумажечку. Теперь надо было идти в паспортную службу самого районного отдела внутренних дел, но было уже восемь вечера и там всë закрылось.

В четверг (5-е сутки) не приëмный день оказался в самом этом ОВД, и я смог сдать весь собранный мною ворох бумаг только в пятницу (6-е сутки с момента прибытия). Женщина-паспортистка посмотрела все мои документы и дала мне листочек с банковскими реквизитами ГУВД г. Москвы – пойти в сберкассу и заплатить уже за саму регистрацию.

С граждан России брали за неë 4 рубля 18 копеек, а с граждан СНГ – не упадите! – 262 рубля. Кто и зачем придумал такую дикую разницу в цене, оставалось только догадываться. Но это было ещë не всë – жители города Лужкова овладели искусством выкачивать деньги с приезжих в таком совершенстве, что это даже вызывало некоторое восхищение! Сбербанк накрутил сверху на сумму моего платежа ещë три процента – якобы за свои услуги по переводу денег! Оказалось, что этот сбор накручивается на любые платежи кроме коммунальных и телефонных счетов.

У меня чуть не съехала крыша при заполнении бланков платëжных квитанций: такого дикого количества нулей в номерах расчëтных, лицевых и корреспондентских счетов я до этого ни разу не видел (у нас в Казахстане столько нулей не писали). Потратив изрядное количество времени на эти нолики, я всë же заплатил все сборы, отнëс квитанцию в ОВД, и теперь у меня забрали не только все бумаги, но и мой загранпаспорт, причëм аж на целые сутки – на компьютерную «пробивку»!

По коридорам ОВД среди различных гостей со Знойного Юга, истекавших слюной при одном еë виде, бродила удивлëнно шикарная итальянская девочка с паспортом в руках: «Vado qui?!!». Бедный ребëнок тыкался во все кабинеты, как слепой котëночек, но я ничем не мог ей помочь – этого языка я не знал.

Вечер этого дня и утро следующего я был вынужден блукать по городу вообще без единого документа – как меня ни один мент в метро не «свинтил»?!! И только утром в субботу (7-е сутки с момента моего прибытия!) я получил наконец-то свой паспорт с этим самым листиком регистрации, действительным на полгода.

Рано радовался…

На третий или четвëртый день после получения этой временной регистрации в городе Лужкове взорвался жилой дом на улице Гурьянова. На следующий день мэрия издала приказ, в котором обязывала всех приезжих пройти… перерегистрацию! Из Госдумы и прочих интересных мест по всем телеканалам тут же понеслись вопли, что это незаконно, но Лужков-то всю жизнь плевал на любые законы, и пришлось снова идти в ментуру.

И снова на целые сутки у меня отобрали и паспорт, и только что выданную мне регистрацию, чтобы на следующий день выдать мне другую, действительную уже только на 45 суток! Хорошо ещë, что бесплатно! Впрочем, мне еë до окончания командировки почти хватило… Прокуратура, правда, официально признала факт перерегистрации незаконным, но сделала это только… через год!

Приехав в город Лужков на следующий год, я опять потратил ровно неделю на получение такой же регистрации. Еë срок плавно истëк в июле и, приехав в очередную командировку уже в октябре, я пошëл за новой. Майор, начальник паспортной службы этого ОВД, посмотрел на меня как-то странно:

– Рожа твоя уж больно знакомая, ты же уже в этом году регистрацию получал?

– Да, получал, на полгода, но сейчас снова в командировку приехал.

– Тогда иди на…, полугодичная регистрация даëтся только один раз в год.

– И дальше что?

– А ничего. Если хочешь – иди со своим командировочным удостоверением к начальнику паспортной службы самого ГУВД, в его власти дать тебе эту регистрацию хоть на сколько, может там и получишь…

Ментяра выписал мне бланк официального отказа в регистрации по месту временного пребывания, указав причину: «Уже был зарегистрирован в этом году на срок 6 месяцев». В тот же вечер я переписал текст этого официального отказа в компьютер и сбросил по электронной почте на интернет-сайты Президента РФ и «Союза Правых Сил», с вопросом: «Господа, что за беспредел?!!»

Оказалось, что это моë письмо даже где-то прочитали, потому что ровно через две недели после этого ещë живой тогда депутат Госдумы РФ от «СПС» господин Юшенков выступил на заседании Парламента с требованием прекратить все эти регистрации. Ему буквально на следующий же день ответил в телевизионном интервью Генеральный Прокурор РФ господин Устинов: «Я знаю, что требования московской мэрии по регистрации иногородних абсолютно незаконны, но, учитывая криминогенную ситуацию в столице, выносить протест на эти действия не буду!»

К начальнику паспортной службы ГУВД города я, разумеется, не пошëл – люди, уже бывавшие там, рассказали мне, сколько недель просидели в очередях на такой приëм. Поэтому я получил тогда временную регистрацию в одном из городов самого ближнего Подмосковья – это у лужковских ментов «считалось». В коридоре паспортного стола висело компьютерное объявление: «ВНИМАНИЕ! Граждане республики Грузия получают временную регистрацию только в ОВиРе!» Один из гостей со знойного Юга приписал внизу ручкой: «Вах!..» А с 2001 года граждан СНГ вдруг приравняли к гражданам дальнего зарубежья и стали выдавать временные регистрации только на три месяца. При этом постановление о том, что такая регистрация даëтся не более, чем один раз в год, отменено не было.

Примерно через год я познакомился с одним московским милиционером-участковым, у которого и стал покупать себе при каждом командировочном заезде в Москву трëхмесячную временную регистрацию за 1300 российских рублей. Именно этого, значит, и добивался от меня мэр Лужков – как же я сразу-то не просëк…

102. УРАЛЬСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Прошëл месяц моего пребывания в городе Лужкове, и в августе 1999 года меня вызвали на футеровку в Нижний Тагил. Поезд номер 50 под названием «Малахит» отправлялся с Казанского вокзала тихим субботним вечером в 23.25. Компания в купе подобралась неплохая. Выше меня оказался Санëк – ГИБДД-шник из Горнозаводска, а соседнюю полку заняла очень вкусная девочка – глазной врач из Питера Ольга. Когда наша «Малахитовая шкатулочка» отправилась со своего девятого пути, барышня переоделась в блузочку и лосины, которые были в такую обтяжку, что нам с Саньком осталось только облизываться. Своë горе мы запивали пивом «Балтика»…

Весь следующий день мы провели в бесконечных разговорах. Санëк в Москве проводил родную сестру в Германию и возвращался домой. Олечка имела в Питере крутого хахаля, который дал ей денег на отпуск, и она, нищая бюджетница, предварительно покатавшись по подружкам в Воронеже и Москве, ехала к родителям в Нижний Тагил.

Санëк сошëл в пять утра в своëм Горнозаводске, перед этим мы сфотографировались прямо в купе. Нам оставалось до Тагила ещë 4 часа. Барышня взяла у меня визиточку с телефонами, но своих ни в Нижнем Тагиле, ни в Ленинграде так и не дала. Судьба-злодейка немедленно еë за это наказала – в Тагиле родители еë встречать так и не пришли. Но за мною с завода «НИКОМ-огнеупор» пришла пассажирская «Газель» – и как я ни уговаривал водилу предварительно завезти эту барышню домой, тот так и не согласился – посëлок Голый Камень был совсем в другую сторону и очень далеко…

Завод коптил себе помаленьку. Насколько бедно, по сравнению с теми же алюминиевыми заводами жил здесь народ, можно было судить хотя бы по заводскому магазину. Из сигарет торговали только моршанской «Примой» – сигареты подороже никаким спросом не пользовались…

По ходу дела я, оказывается, попал в самый пик предвыборной борьбы за пост губернатора Свердловской области. Прямо в окна гостиницы смотрел подсвечиваемый всю ночь плакат «РОССЕЛЬ – НАШ ГУБЕРНАТОР!!!» Предвыборные вывески остальных шести кандидатов висели по городу тут и там, сделанные обычной краской на простынях, и очень напоминали призывы нашего Амантая-Хаджи на углу улиц Дзержинского и Шевченко в Алма-Ате: «Долой мафии всех стран!»

По ходу моей командировки наступили выходные. В ночь с субботы на воскресенье нас, постояльцев, осталось в гостинице «Металлург» три человека. Субботним вечером вдруг налетели ОМОН, ФСБ и ещë какие-то подобные им местные спецслужбы. Нас зашугали, чтобы мы на следующий день не высовывали носа из своих номеров – на стадионе «Металлург», расположенном через дорогу, Россель давал городу предвыборный концерт с участием Кобзона, Газманова, Апиной, Насырова и Расторгуева. Перед концертом, с двенадцати до трëх часов дня губернатор хотел хорошенечко угостить господ артистов в специальном номере, расположенного на моëм этаже…

В воскресенье весь день лил проливной дождь и было плюс 11. Срочно вызванная рота солдат устроила над сценой «военно-полевой» брезентовый навес. Концерт всë же состоялся, и кто-то из господ артистов и в самом деле ненадолго заезжал к вечеру в наш отель, но уже без Росселя. Я, правда, так и не засëк, кто именно, потому что и сама гостиница, и площадка перед ней была заполнена всякими охранниками и ментами настолько, что я счëл за благо из номера не высовываться.

Местный нижнетагильский ликëроводочный завод выпускал очень классную водку под названием «Демидовский штофъ», коей накануне, в пятницу, заводские мужики и угостили меня сначала прямо в заводском кабинете. Потом мы пошли в одну из местных шашлычных точек, где свинячий шашлычок оказался гораздо вкуснее, и не дороже, чем в Новокузнецке. Дело происходило на конечной трамваев у «Тагилстроя». Мы уселись сначала внутри кафешки и, поскольку «Демидовского штофа» там не оказалось, взяли у барменши пузырëк «Гжелки», за который она потребовала заплатить сразу, а затем заказали по шашлычку.

Потом нам разонравилось сидеть внутри помещения, и мы, предупредив барменшу, перебрались на улицу, за столики, стоявшие вокруг здания. Нам принесли по шашлычку, мы накатили по первой, затем и по второй… Вдруг подлетел охранник сего заведения, и с самым свирепым видом кинулся ко мне: «Где вы взяли водку?»

Я даже не успел ничего сообразить, как следом за охранником подскочил и шашлычник – самый молоденький из тех трëх азербайджанцев, что крутились у мангала, и вцепился ручонками мне за грудки! Следом из кафе вылетела барменша и стала кричать охраннику: «Они у меня водку купили!!!» По ходу дела выяснилось, что ещë вчера такого пойла в баре не было. Охранник тут же отошëл, а я стряхнул с себя шашлычника и уже хотел ему врезать, как он шустренько отбежал назад к мангалу и спрятался за спины двух своих других соотечественников! Не удивило: так всегда и поступают настоящие кавказские мужчины – во время моей службы в армии уже такое же было…

Поодаль стояла навороченная легковушка – «BMW» какой-то одной из самых последних марок, из которой немедленно вышел солидный мужик лет сорока и направился в нашу сторону: «Здравcтвуйте, меня зовут Олег Павлович. Чего шумим?» Я как-то сразу правильно сообразил, что передо мною какой-то местный «Антибиотик», и вполне вежливо объяснил человеку, как в «подведомственном» ему заведении почëм зря обижают «гостей со знойного Юга». Мужик очень внимательно выслушал меня и тут же приказал азербайджанцам принести нам по шашлыку бесплатно. Барменша мигом организовала ему рюмочку – «смотрящий», посидев с нами немного и слегка выпив, вежливо попрощался и ушëл. Какой там «Белый Дом» и Госдума?!! Вот она теперь, реальная российская власть…

На другой день я пошëл побродить по городу, практически в самом центре которого у небольшого озерца игрушкой смотрелось одно из чудес света: крохотный настоящий металлургический заводик, построенный там лично господином Демидовым аж 277 лет назад, с которого, собственно, и начался город Нижний Тагил. Заводик до 1992 года работал, две или три его крохотные доменные печки давали чугун, вполне соответствовавший всем современным ГОСТам! Затем городские власти заводик остановили, раскрасили, как новогоднюю ëлку, и устроили там музей. А рядом на пригорке расположился бывший «господский дом» Демидова, перед которым на постаменте стоял паровоз братьев Черепановых. Местные клялись, что он настоящий…

Через неделю я поехал дальше на север Свердловской области – на Богословский алюминиевый завод в городе Краснотурьинске. К моему удивлению, там оказался самый дикий, но не по цивилизации, а по порядкам в этом городе «медвежий угол»! Началось с того, что билеты на поезд туда были только общие – плацкартные и купейные были распроданы за месяц вперëд. 677-й пассажирский поезд сообщением Свердловск–Североуральск пришëл в Нижний Тагил по расписанию, в полпервого ночи. Я запëрся в этот переполненный общий вагон, в котором не то, что лежать, сидеть толком было негде.

Однопутная дорога с разъездами и электровозами петляла в густом кедрово-осиновом лесу между мелких сопочек, светила хорошая луна, в окошке было всë видно, да и вскоре рассвело. Поезд останавливался на каждом разъезде, пропуская бесконечные товарняки с углëм и лесом. В восемь утра приехали в Серов, где и простояли, непонятно зачем, почти час. Последние 33 километра до Краснотурьинска я вытерпел с трудом.

Вокзал Краснотурьинска не был станцией или разъездом – он выглядел, как обычная остановка для электричек: рядом с железнодорожным путëм был высокий, как на нашей Алма-Ате 1, перрон, и довольно приличное здание вокзала. Кругом росли огромные кедры, между которыми кое-где виднелись трëх- и девятиэтажные домики. В городке было 7 пассажирских трамваев и один вагон-снегоочиститель, правда в отличие от ильфо-петровского Старгорода, они были пронумерованы не от 701 до 710, а от 1 до 8.

Часть трамвайчиков ходила из города до главной проходной алюминиевого завода по первой трамвайной линии – однопутной, и с разъездами посредине, а вторая часть – до дальней проходной того же завода по второй такой же линии. Пересечение обоих маршрутов было в центре города, как раз у трамвайного депо, а номеров маршрутов вообще не было, и народ каким-то образом ориентировался, куда ехать, то ли по бортовым номерам трамваев, то ли ещë как… Ничего не соображая после бессонной ночи, я пошëл на «маршрутку».

На Богословском алюминиевом заводе существовал какой-то совершенно дикий пропускной режим, и тот сотрудник, который вызвал меня туда в командировку, оформлял мне пропуск на завод аж три часа. Когда с готовым пропуском я пошëл на территорию, охрана заставила меня дуть в стаканчик – глаза красные! – подумали, что я пьян!!! Я объяснил этим скотам, как я катался всю эту бессонную ночь в общем вагоне. Пропустили, но извиниться даже и не подумали…

Вечером я поехал заселяться в заводскую гостиницу. Дежурная администраторша, увидев мой казахский паспорт, тут же зарядила цену за номер в два раза дороже, чем для граждан самой России, и сказала, что у неë есть на это письменное распоряжение директора завода. Я остался крайне низкого мнения об этом директоре, а сил на то, чтобы и дальше удивляться диким порядкам этого «медвежьего угла», уже не было. Когда меня отвели в номер, прибежала тëтка-горничная и демонстративно повключала все электроприборы и телевизор: «Смотрите – всë работает! При сдаче номера не говорите, что было сломано!» Я моментально упал спать, принципиально не став включать ни телевизор, ни холодильник…

Я удивлюсь, когда через год, между майскими праздниками 2001 года, за «высокое» звание «медвежьего угла» вдруг решит побороться и Нижний Тагил! Мне нужно будет продать за рубли сотню долларов, и я забреду ненароком в «Золото-Платина Банк» на самой центральной его площади. Барышня, скучающая в кассе обменника, увидев мой казахский паспорт, вдруг потребует с меня таможенную декларацию на ввоз валюты! «Откройте таможенные правила Вашей России, – скажу я ей, – и прочтите там, сколько валюты я имею право ввезти по «зелëному коридору» безо всяких деклараций!

Но подруга в своей бюрократической тупости попадëтся крайне упорная, и закроет окошко! И что же? Я перейду через дорогу и продам свой стольник баксов в открывшемся к тому времени с обеденного перерыва обменнике «СКБ-Банка», и там почему-то никто не будет спрашивать с меня никаких деклараций…

А пока… Главный инженер завода на следующий день подписал мне все бумаги. Ночь, луна, боковая нижняя полка, разложенная столиком – точно такое же полное отсутствие билетов на любое более цивильное место, и снова такой же общий вагон, но уже до Екатеринбурга…

Напротив меня сидел старый и крепко поддатый дед, весь багаж которого состоял из старинного карниза для штор и матерчатой сумки, в которой сидел огромный шикарный кот. Над дедом, и особенно его котом, хохотал весь вагон. Рыже-бело-серый котяра с рëвом выбрался из сумки, и часа за полтора по-хозяйски обошëл всех пассажиров, собирая «дань». Кто пожертвовал кусочек колбаски, кто сыра – кот объелся, нагадить убежал в тамбур(!), потом без проблем улетел на третью полку, и там улëгся на чьей-то сумке. О том, каких усилий стоило деду поймать кота и запихать обратно в сумку в Нижнем Тагиле, можно было написать ещë один такой же рассказ!

Название города «Екатеринбург» отдавало какой-то ономастической экзотикой, ибо было как-то не в ходу. Во всех билетах и расписаниях, на маршрутных трафаретах поездов, и на здании вокзала было по-прежнему написано «Свердловск». А местные жители называли свой город «Ëбургом». Здание железнодорожного вокзала находилось на реконструкции и представляло собою откровенные руины, облепленные со всех сторон подъëмными кранами.

Электричка в Каменск-Уральский была ещë не скоро, и я под тарелочку привокзальных пельмешек подумал: «А не поискать ли мне автовокзал?» Тут же в киоске я купил карту этого города, подобрал нужный трамвай, номер «пять», и поехал. Кондуктор, пожилой дяденька, мне сразу же сказал, что я еду не в ту сторону – кто же знал, что на их схеме маршрутов вверху нарисован не север, как на всех нормальных картах, а запад города?!! Кондуктор, однако, не взял с меня денег за эту остановку, и на «Пионерской» я пересел на трамвайчик в обратную сторону.

Чешские двойные трамваи всех почти сорока маршрутов ходили с интервалом максимум в пять минут (это, правда, в 8 утра рабочего дня). Они подходили на остановку по три-четыре сразу и потом долго пропускали друг друга на стрелках. Екатеринбургские водилы принципиально отказывались пропускать выходящих из трамвая на остановках пассажиров, и народ, отчаянно пища, разлетался по всей проезжей части, иной раз достигая спасительного тротуара только после крайне замысловатых виражей между мчащимися машинами.

Автовокзал нашëлся после получасового путешествия на трамвайчике. Автобус в Каменск-Уральский тоже попался очень быстро. В отличие от шикарной автострады между Екатеринбургом и Нижним Тагилом, по которой возили и Степашина, и Путина на международную выставку вооружений в Тагил, дорога в Каменск-Уральский (и дальше в Курган) была убита в нет! Кроме этого, наш «Икарус» останавливался по дороге абсолютно в каждой деревне…

На Алюминиевом заводе в Каменске-Уральском я прошëл в здание заводоуправления без всяких проблем – охранник просто записал меня в журнальчик. Вроде та же Свердловская область, и такой же завод, как в Краснотурьинске, а порядки отличались радикально!

К вечеру я уже ехал обратно в Москву. На вокзал Каменска-Уральского, пока я там ждал электричку до Екатеринбурга, прикатил пассажирский Свердловск–Бишкек. Киргизские проводники удивили меня тем, что за 20 минут стоянки скупили всë пиво «Балтика», вообще имевшееся на этой станции, а коробки с бутылками развозили по вагонам оба существовавших на этом вокзале багажных электрокарщика.

Электричка мне досталась уже не рижского, а российского производства, из Торжка (есть ещë из Демихова). Еë отличали от прежних электричек лавки – не деревянно-ребристые и не из кожзаменителя, а пластиковые, типа, как в турецких автобусах «MAN». Хотя, какая разница – латышская ли электричка, российская ли: самое главное было в том, что ездить-то она быстрее от этого не стала, и до Ëбурга телепалась со всеми там своими остановками более двух часов…

Билет на московский поезд у меня уже был. Три с половиной часа я блукал по чудом уцелевшей при реконструкциях трëхэтажной четвертинке вокзального здания. Небольшой дождик, начавшийся сразу после того, как я заехал в Екатеринбург, к тому времени кончился, и как только вызвездило, наступил дикий холод с ветром.

Вообще-то сами свердловчане (или ëбуржцы?) ездили в Москву на фирменном поезде жëлто-красного цвета, с номером 15 и надписями «Урал» и «Свердловской железной дороге – 120 лет!» на вагонах. Мне же они подсунули свой скорый номер 7, который шëл не через Казань, а через Пермь, Киров и Ярославль. Поезд был не фирменный, состоял из древнейших вагонов, и до Перми вообще ехал, несмотря на свой маленький «скорый» номер, с остановками от двадцати шести до девяноста минут! После Перми он стал похож на скорый, но не сильно. Ну да ладно – я всë же попал на Ярославский вокзал по расписанию.

Меня встретил наш начальник производства Санëк, хотя для этого ему и пришлось вставать в половине пятого утра – мне по дороге с вокзала очень не хотелось лишний раз нарываться на лужковских ментов…

103. КАНИКУЛЫ

Надвигался Новый 2000 Год, и я собрался из Москвы домой. Поскольку цена купейного билета на прямой поезд в Алма-Ату подходила к девяноста долларам, а экономического класса в самолëте – к двумстам пятидесяти, я решил, ради интереса, уехать за возможно меньшую сумму денег.

Покопавшись в анналах ещë свободно доступного тогда интернет-сайта АСУ «Экспресс», я спокойно нашëл себе вариант, как уехать с двумя пересадками, причëм «межгосударственная» (самая дорогая!) перевозка приходилась во-первых, на пассажирский поезд, а во-вторых, на сравнительно короткое расстояние. На обеих пересадках в Кургане и Астане я должен был просидеть ровно по три часа. Билеты из Москвы до Кургана и из Кургана до Астаны я купил себе заранее. Третий билет нужно было успеть взять на вокзале в Астане, уже за тенге. Заранее скажу, что поездка в трëх купейных вагонах обошлась мне всего в сорок шесть с половиной долларов…

В день отъезда мне вдруг позвонила наша бывшая алмаатинка Ольга Палëнная, которая жила теперь в городе Лужкове у своих родственников, и вызвалась меня провожать. А на вокзал ещë должен был прийти наш главный шофëр Серëга, которому я должен был сдать ключ от «директорских» апартаментов. Палëнная успела прикатить из своего Южного Измайлова ко мне в Ясенево, мы выпили по паре рюмочек, сели в автобус и поехали к метро «Юго-Западная». Жëлтый с гармошкой «Икарус» 642-го маршрута телепался себе по МКАД, а ощущение было такое, что это наш алма-атинский 92-й экспресс едет по Красногвардейскому тракту в аэропорт…

На перроне «Комсомольской-радиальной» нас уже ждал Серëга Плотников. До поезда оставалось чуть больше часа, и мои проводы было решено продолжить уже втроëм. Небольшая кафешка-«стекляшка» притулилась к выходу из обеих «Комсомольских» станций метро, находившемуся между Ленинградским и Ярославским вокзалами. Мы там очень здорово посидели и минут за десять до отправления я попрощался со своими провожатыми и зашëл в вагон.

Мне досталась улан-удинская «прицепка» к хабаровскому поезду. В купе со мною оказалось трое пенсионеров, и как-то сразу же стало скучно. «Амур» делал по дороге такие остановки, о существовании которых я до этого и не подозревал. По крайней мере, до Перми он шëл на шесть часов дольше фирменной «Камы». Вечером второго дня пути наш паровоз подкатил к перрону Кургана.

Скромный двухэтажный вокзальчик этого областного центра имел внутри один-единственный буфет, подойти к которому было крайне затруднительно: работникам вокзала и станции в тот день перечислили на пластиковые карточки зарплату, и огромная толпа народа насиловала единственный банкомат, как раз и расположенный возле этого буфета.

На привокзальной площади вроде бы стояли ещë какие-то магазины, но ни один из них в восемь вечера уже не работал. Морозец был не сильный, и я простоял почти час на перроне, разговорившись с одним мужичком, тоже работавшим здесь на железной дороге. За полчаса до отправления на первый путь подали маленький павлодарский состав – семь вагончиков, один из которых был купейный. Народ садился в основном в плацкарту, и в этом нашем купейном вагоне оказалось всего семь или восемь человек.

Через два часа мы занырнули к себе в Казахстан и остановились на перроне печально знаменитой мне станции Пресногорьковская. Во время моей работы в «KEGOC», когда я занимался договорами по электроснабжению всей казахской железной дороги, ЦДУ ЕЭС Казахстана никак не могло подключить линию 220 кВ до этой тяговой подстанции: такая крохотная нагрузка не проходила по «режиму» – напряжение сильно задиралось, и только месяца за два до моего «дембеля» Сарбайский РДЦ нашëл, наконец-то, возможность подать на здешнюю подстанцию электроэнергию через сети Кустанайской РЭК.

Пока нам меняли электровоз, к бригадиру поезда зашли минут на десять трое таможенников – чисто наши «понты»: несмотря на мороз, шарашиться по станции в форме без пальто и курток, но в зимних шапках и с непременными кожаными папчонками под мышкой. Проверять пассажиров они не стали – да это и хорошо: меньше пустой мороки…

Ночью поезд останавливался на каждом разъезде, и было слышно, как мимо вагонов бегают с криками люди – пассажирские по этой ветке ходили нечасто. А в Кокшетау набился до отказа и наш вагон. Моей соседкой оказалась симпатичная молодая девчонка с двумя пацанами трëх и пяти лет, ехавшая на Новый Год к своим родителям в Павлодар. Она рассказала, что еë мужа – сотрудника КНБ – перевели из Астаны сюда, и платят такую крохотную зарплату, что они не платили за коммунальные услуги уже полгода – почти все деньги уходят на фрукты мальчишкам. А она сама врач-невропатолог, но работу найти не может. А мы-то в «KEGOC» всë удивлялись, почему Кокшетауская РЭК у нас в таких должниках ходит?!!

Поезд от Кокшетау до Астаны пошëл, как электричка: он останавливался почти у каждого столба даже там, где не было станций, а в Ак-Куле простоял почти час, пропуская вперëд себя пассажирский из Свердловска, который тоже плетëтся в час по чайной ложке…

На вокзале Астаны я первым делом побежал к кассам и, на моë счастье, билеты на разовый дополнительный поезд в Алма-Ату ещë были! Всë дело было в том, что этот состав специально назначили для вывоза из «Столицы Евразии» на новогодние праздники многочисленного чиновного люда, так и не перевезшего свои семьи на новое место. Вышедшая сразу после праздника газета «Время» опубликовала на самой первой странице снимок полупустого столичного Конгресс-Холла, в котором наш Президент давал новогодний «Ледовый Бал» и… фотографию нашего, битком набитого народом 26-го скорого с подписью: «На Родине хорошо, а дома лучше!»

А у нас в паровозе почти все друг друга знали, даже я встретил немало своих старых знакомых из управления железной дороги. Со мной в купе ехали какие-то большие чины из КНБ, Нацбанка и какого-то министерства. Мужики немедленно начали наливать «бахусовский» коньяк, а я достал коробку покровских конфет «Соколиная Охота» и шматок московского сыра. Вскоре стало так весело, что к утру в вагоне-ресторане закончились все запасы спиртного, и народ едва дождался станции Чу…

Я едва успел принять душ после всех своих трëх паровозов, как меня уже выдернули на новогодний вечер нашего «KEGOC». Впрочем, этого вечера мне, Нурлику и Олежке показалось мало, и мы во втором часу ночи ещë пошли есть «мясо на палках»…

Новогодние праздники отзвенели быстро и я, уже на пару с Андрюхой Лариным, собрался обратно в город Лужков. Мы выезжали седьмого числа, на седьмом поезде, в седьмом вагоне и седьмом купе – вот счастья-то привалило… В первую же ночь мне как-то не спалось, и я смотрел в окошко. Сразу за Таразом наш паровоз вдруг попал в совершенно жуткий ливень с ураганным ветром – мужики, стучавшие по колëсам нашего вагона в Тюлькубасе, ходили по перрону почти по колено в воде! А сразу за Арысью пошëл лëгкий снежок, и тамбурные окошки в нашем вагоне подëрнулись ледком.

В Кзыл-Орде мы вышли за пивом: снегу на перроне было наметено уже почти по колено. Так любимая Лариным «Балтика №3» оказалась только в одном из киосков, но он был закрыт. Внутри него между товарами, выставленными вдоль витрины, бродил, скучая, малюсенький котëнок. Мы с Андрюхой стали скрести пальцами по стеклу в разных местах витрины, и полосатик начал метаться то туда, то сюда, пытаясь поймать наши пальцы. Через пару минут он, увлечëнный этой игрой, снëс с витрины на пол добрую половину выставленных там товаров! Мы прошли чуть дальше, к базарчику, взяли «Чимкентского» и вернулись в поезд…

К вечеру, на станции Саксаульская, снег всë продолжал идти, причëм уже хлопьями. Мы вышли на перрон. Вдоль состава бежала старенькая бабка и кричала: «Заварка, мыло, сосиска в тесте! Шерстяные носки, «Орбит»! Печенье – внутри варенье! Кола-минералка!» Подбежала ближе – закутана в сто одëжек и застëжек, на голове с десяток шерстяных платков. На груди у бабули болтался на широкой лямке, перекинутой через еë шею, деревянный ящик, все товары в котором были просто вперемешку! Лишь сосиски в тесте были завëрнуты каждая в тонкий полиэтиленчик.

Проводник соседнего вагона посмотрел на всë это хозяйство и сказал ей с возмущением: «Бабка, ты что, обалдела? Ты разве не могла это всë по-человечески разложить?!!» А старая посмотрела на него как-то искоса и тут же ответила: «Ы-ый, не нравится – самолëтом ходи?» Весь народ на перроне упал со смеху…

От Аксая до Уральска весь поезд, как и всегда, набился до отказа местными «трамвайщиками» – по проходу было невозможно ходить! А в Озинках таможенники и пограничники устроили нам такой досмотр, что задержали поезд на полтора часа. Что искали – непонятно, потому что ни одного «челночника» по крайней мере у нас в вагоне не было, да и в остальных, я думаю, тоже – не «грузовое» направление! Первый час стоянки они оцепили поезд аж с собаками и никому не давали выходить из вагонов, а докопались в конце концов до проводников – у тех не было с собой каких-то необходимых документов…

Но наши проводнички, как потом оказалось, были тоже не пальцем сделаны: они заныкали по всему вагону пару десятков мешков самого классного фиолетового талдыкурганского репчатого лука, и на перроне в Мичуринске успели мешков пять или шесть продать. Там, видать, их кто-то и сдал – Россия же… В Рязани в наш вагон прилетел наряд ОМОНа, и с каким-то непонятным остервенением повытаскивал у наших проводников ещë полтора десятка мешков этого лука, лихо спрятанных в тамбуре. ОМОНовцы выкинули их прямо на перрон и, пока они составляли там какой-то акт, половину этих мешков прямо у них из-под носа растащили местные бомжи!

Служащий российского ОМОНа, ты до сих пор не понял, что завтра после таких конфискаций лук у азербайджанцев нв твоëм базаре станет стоить столько, что именно твоей полицейской зарплатки уже не хватит, чтобы его покупать? Наши тебе его раза в два дешевле продавали…

На перроне Казанского нас встретил Санëк Тивин, и сначала привëз в офис. А мы специально захватили с собой из Алма-Аты несколько разных бутылок нашего иссыкского вина: «Бибигуль-Голд», «Катюшу» и прочее – такого вина в городе Лужкове тогда не продавали, и москвичи наслаждались каждым глотком! Это сейчас, говорят, такое вино появилось в каком-то самом крутом гастрономе на Арбате за не менее крутую цену…

А госпожа Палëнная уехала встречать новый год к своим родственникам в Киев и, когда она оттуда вернулась, мы отметили встречу – в небольшом кафе возле Таганской площади…

104. ВРЕМЕНА ГОДА

«АВИСМА» вызвала меня к 11 мая 2000 года наблюдать за ведением футеровки шахтной печи так срочно, что даже не удалось остаться дома на «Родительский день». Что делать – взял билеты на два поезда до Екатеринбурга, и собрался ехать…

Моë купе уже оказалось забито сумками, однако их хозяев долго не было. Попросив проводника закрыть его на ключ, я со своими провожатыми – Саньком Ивановым и юристом Нурликом – вышел на перрон, где мы плавно продолжали употреблять коньячок. Но хорошего-то – помаленьку, и паровоз собрался ехать. И, когда я оказался обратно в вагоне, оказалось, что у меня аж целых две прелестные спутницы – «челночницы» из Челябинской области, вëзшие к себе в Россию китайскую женскую обувь.

Барышням было лет по 27-28 и… на Алма-Ате 1 пришлось взять бутылочку «Улара», а девчата махом соорудили салатик. Только мы собрались накатить, как наш паровоз встал на час, спрятавшись под мост, по которому шла улица Белинского. То есть, едва успев отъехать от перрона!

Впереди не переводилась стрелка, и еë в темпе пытались починить. А по вагонам тут же начали шастать менты-линейщики. Они стали смотреть у всех документы, и сразу же докопались до моих челночниц (гражданок России) с недвусмысленными предложениями, но были очень технично посланы куда подальше. Уже после того, как наш поезд наконец-то снова отправился, мы уговорили эту бутылочку, барышни заботливыми женскими руками расстелили постели себе и мне, сами завалились спать, а меня попросили разбудить их в Чу. Ну а я стоял себе у открытого окошка в проходе, глядя на цветущие всеми красками окрестности…

На перронном базаре в Чу я удивился: все овощи-фрукты вдруг оказались дороже, чем на Зелëном Базаре в Алма-Ате! Граждане спекулянты, пытавшиеся всучить нам помидорчики-огурчики по таким ценам, оказались в «пролëте» – народ, ехавший с юга, почти ничего не покупал. Единственное, что я взял на этом перроне – готовые варëные казы. Ничего, челябинские девочки умяли их за милую душу. Ещë бутылочка коньячку от моих щедрот, и девки начали рассказывать.

У обеих оказалось по: мужу, ребëнку, квартире, оснащëнной всякими там «BOSHами» и «INDESITами», а также по «ВАЗу-21099». За каждый рейс в Алма-Ату эти девочки имели по 20 тысяч российских чистыми на руки. У одной из них муж работал чисто символически – заправлял в какой-то «ПЧ» огнетушители за 1600 руб. в месяц, а у второй не работал вообще. Оба по дому ничего не делали, «челночить» тоже не хотели, и заняты были исключительно тем, что валялись на диванах перед телевизорами. За это оба оказались одинаково наказаны: доверенностей на автомашины они от своих жëн не имели.

Без семейных скандалов не обходилось: тот, который вообще не работал, постоянно пытался уйти от своей жены к другой бабе, но не просто так, а прихватив с собой своего ребëнка (пацану 10 лет), но жена ему ребëнка, разумеется, не отдавала! Я, конечно же, спросил, а на кой им такие мужья – ответ получился, как в той присказке: вроде и не нужен, а выбросить жалко!

Умом Россию не понять…

В Сары-Шагане у нас получился «рыбный день». Но был уже второй или третий час ночи, и мы быстро улеглись спать. Ну я-то долго спать в поездах не умел, и буквально через пару часов снова проснулся. По дороге везде было ясно и тепло, но ранним утром провода линий электропередач 500 киловольт и все верхушки мачт на подстанции «Агадырь-500» утонули в густейшем тумане. Клочья серой ваты задумчиво плыли с северо-запада, удивлëнно натыкались на провода линии-пятисотки, шедшей отсюда на Джезказган, на секундочку задерживались, запутавшись в них, и улетали куда-то дальше. Мне подумалось, что я вообще лечу на каком-то самолëте!

На повороте железной дороги из тумана вдруг проступили силуэты трëх или четырëх лошадей, и мне сразу же вспомнился тот самый мультфильм про «Большой секрет для маленькой такой компании»:

«И только лошади летают вдохновенно,

Иначе лошади разбились бы мгновенно,

И только стая белокрылых лебедей,

Летит, как стая большекрылых лошадей…»

А в Караганде снова сияло солнышко, по перрону носили жареные окорочка и все прочие прелести цивилизации, начиная с пива, которое хоть и было местное, карагандинское, но называлось «Огни Магнитки». Чуть позже мне объяснили, почему. Дело в том, что пивзавод в какой-то момент остался без оборотных средств и сырья. За финансовой помощью они обратились к тогдашнему директору металлургического комбината в Темиртау Александру Свичинскому, чуть позже убитому прямо на проходной этого комбината. Человек помог пивзаводу купить солод и хмель в Чехии, но, поскольку он сам был из Магнитогорска, то попросил назвать так один из сортов местного пива.

Родительский День и День Победы – все поселковые кладбища, которые попались нам от Караганды до Астаны, были полны народа и самых разных автомашин, от «шестисотых Мерсов» до задрипанных «Жопиков». Новая Столица Евразии Астана стояла почти безлюдная и притихшая, как раз в это время «переваривая» где-то в самом центре кишок своих улиц и площадей Президентский Парад ветеранов. Когда я с девочками выбрался из нашего вагона, и мы прошлись по вокзальным буфетам, оказалось, что народу в здании практически не было. Барышни сделали мне «алаверды», купив две бутылки «Катюши», и наш рейс был продолжен. Помянули…

Между Астаной и Кокчетавом нам навстречу попалась коротенькая четырëхвагонная электричка, разукрашенная в пронзительно-голубой цвет, с занавесочками на окошках – фирменный поезд «Окжетпес» сообщением Кокшетау–Астана. Рекламными плакатами и объявлениями с расписанием этой электрички были уклеены все анналы Кокшетауского и столичного вокзалов. Потом, в Кокшетау, я, ради интереса, подошëл к справочной (стоимость справки 25 тенге), там как раз оказалась барышня – казашка по национальности, и я попросил у неë БЕСПЛАТНУЮ справку, как переводится «Окжетпес». Оказалось, что это название горы в районе Щучинска. Я-то этого не знал, ибо на курорты и турбазы Борового меня как-то ни разу ещë не заносило…

В поезде Лениногорск–Москва, в который я пересел в Кокшетау, оказалось очень скучно. Моими новыми попутчиками оказались ворчливый пенсионер, сошедший потом в Кургане, и мужик чуть старше меня, с каких-то золотых приисков в Акмолинской области. Но общения у меня с ними (а ранее и у них между собой!) ну никак не получилось – отмороженные какие-то…

ЛЕТО КОНЧИЛОСЬ!

В Свердловске начался мелкий дождичек и была жуткая холодина! До моего следующего поезда оставалось три часа, и я сел в кафе прямо напротив здания вокзала, заказав пару бутылочек пивка. Компания не заставила себя долго ждать – за столик попросились два паренька из какого-то охранного агентства. Мы сидели и мило беседовали – через два часа один из них убежал встречать жену с электрички, а второй даже проводил меня до соликамского состава!

В купе пассажирского поезда Свердловск–Соликамск сидело трое мужиков, и они уже наливали! Оказалось, что в Березниках открывается чемпионат России по борьбе, а это – тренера, вëзшие челябинскую команду. Мужики, конечно, слышали фоменковские приколы с «Русского Радио», но не все. И когда я сказал, что спорить с тренером по борьбе может только тренер по стрельбе, от их хохота вагон подпрыгнул и едва не сошëл с рельсов…

Я заехал на такой север, что за окошком уже пошли «белые ночи». До окончательной черноты не темнело и тут же начинало обратно светать. К Чусовской совсем рассвело, дождь кончился, разъяснилось, и стукнул мороз в минус два. Деревья в тех краях ещë и не думали распускаться, в расщелинах виднелись кучи не дотаявшего снега. Здесь мы повернули направо, к Березникам. Вот тут-то и началась красота.

Какими-то хитрыми причудливыми изгибами между высоких гор тянулась ниточка однопутной электрифицированной железненькой дорожки. Наш поезд с двойным электровозом впереди казался просто игрушкой. Всë это напоминало тот самый мультик, в котором паровозик Тилли вëз через страшные горы вагончики с подарками! Весь пейзаж за окном был точно такой же! Но железная дорога, шедшая от Чусовской прямо, на Пермь, была ещë красивее… Господа тренеры попросыпались, мы накрыли небольшой дастархан, поговорили ещë пару часов о том – о сëм, и приехали.

В Березниках дня два светило солнышко, почки на деревьях начали распускаться, но утром третьего дня я, проснувшись, увидел за окошком полметра снега!

ВЕСНА КОНЧИЛАСЬ!

Весь день я в своей почти летней одежде и туфельках блукал по сугробам. Потом снова стало потихоньку теплеть, печку, за ремонтом которой я присматривал, почти сделали, и я собрался ехать дальше. Из Березников до Перми я ехал на каком-то не совсем обычном «Икарусе». У него был совершенно другой звук двигателя и диски колëс были литые! Беря билет на этот автобус, я увидел, что у барышни, стоявшей впереди меня, тоже казахский паспорт. Она оказалась из Актюбинска, и приезжала заказывать селитру аж повагонно! Мадам строила из себя такую круто-деловую, что я отошëл в сторонку – в «крутых» я не играл…

В купе «Камы» мы оказались только вдвоëм: моего нового попутчика, совершенно классного мужика, звали Серëгой. Он уже давно отвëз свою семью из Перми на постоянное место жительства в какой-то венгерский городок, вроде бы в тот, где и делали тогда эти самые «Икарусы», а сам крутился обратно в своëм родном «сиреневом» городе. Крутился по-всякому – в этот раз он поехал в Москву растаможить вагон «джин-тоника». Туда-сюда, бутылочка-другая, в общем, в «белокаменную» мы въехали очень весело…

А самое интересное, что дня за три до этого, купив на базарчике в Березниках полкило шоколадных конфеток, я развернул фантик и увидел, что они сделаны на кондитерской фабрике в Старом Осколе. Это оказалось символично – в свою следующую командировку я поехал именно туда!

105. УБЛЯ

…Гороскоп на день отъезда гласил: «Не вздумайте не только ехать в дальнюю поездку, но даже ограничьте передвижения по городу!» И что? Когда я поехал вечером на Курский вокзал Москвы, на середине дороги у меня вдруг сломалась маршрутка, а скорый поезд «Оскол» оказался настолько гадким, насколько у нас в Казахстане может быть только какой-нибудь 617-й сообщением Джезказган–Балхаш…

Вообще-то в России такие задрипанные поезда – крайняя и удивительная редкость, но мне как раз на него и повезло. Серое и мокрое постельное бельë, пожрать негде – ни вагона-ресторана, ни перронной торговли, грязные убитые вагоны, в общем, всë «в цвет». В том числе и попутчица. Молоденькая худенькая чëрненькая девчонка 20 примерно лет оказалась моей единственной соседкой по купе. Еë проводил какой-то крутой «папик», увешанный с ног до головы сотовыми телефонами и пейджерами. Барышня улеглась на свою полку и принялась читать книжку «10000 советов тем, кто ждëт ребëнка». Я даже не стал спрашивать, как еë зовут…

Впрочем, она вскоре упала спать, а я по своему обычаю стоял у открытого окошка в проходе. Мимо последовательно проплывали «видеосюжеты» цветущего Замоскворечья, разномастных весëленьких дачек Подмосковья, где народ уже полол картошку, потом буксира, толкающего перед собой огромную баржу мимо сонных рыболовов, сидящих по откосам Оки в Серпухове…

Вскоре компанию у этого окна мне составила уже другая барышня, почти моя ровесница, которая ехала в соседнем купе. Она была женой какого-то офицера, и ехала в отпуск откуда-то с Севера. Знакомство началось с совместного перекура в тамбуре, где она, узнав, что моя соседка по купе никем мне не является, прикололась над ней от души, а потом стала рассказывать мне про свой родной Старый Оскол, где я ни разу до этого не был…

Остановились в Туле, потом в Орле и Курске. На улице до конца не темнело, к тому же в российских городах отключать по ночам уличные фонари, как в Алма-Ате середины и конца 90-х годов XX века, как-то не было принято. В Курске в третьем часу ночи по мосту в сторону железнодорожного вокзала ещë полз какой-то трамвайчик с пассажирами…

Я даже часика полтора поспал – ну не могу долго спать в поезде и всë тут! Самые интересные картинки начались, когда наш паровоз съехал с рассветом с главной харьковской трассы и покатил по тепловозной двухпутке в сторону Старого Оскола. Со скоростью не больше сорока…

Курская область плавно перетекла в Белгородскую. Кругом был настоящий жирный чернозëм, блестевший от полива, как антрацит. Среди цветущих яблонь и делянок с картошкой попадались аккуратненькие домики с колодцами-«журавлями», а из-под колëс тепловоза с визгом, писком, кудахтаньем и прочими подобными звуками разлетались врассыпную сытые бюргерские куры, поросята и индюки.

Сельские пейзажи остались позади, в Губкине за окном закоптил небо Лебединский ГОК, а ещë через час мы приехали.

Тихий провинциальный городок 1598 года выпуска утонул в зелени садов и парков. На самых дальних окраинах виднелись какие-то многоэтажки, а по центру… Огромное, но тогда ещë недостроенное здание местного вокзала стояло среди тихого частного сектора, и, если в других городах железнодорожный вокзал – это чуть ли не центр всей местной цивилизации, то здесь… Ну представьте себе картину: здание нашей Алма-Аты 1 поставить где-нибудь на улице Красных Партизан в Татарке, да ещë сделать так, что туда ходит всего два автобусных маршрута с интервалом движения аж в 1 час 10 минут у каждого! Но к прибытию нашего поезда автобусы пришли. Оба!

Маршрут петлял по тихим улочкам, ветки фруктовых деревьев совались в окна… Дорога, такая узенькая, что два «Икаруса» разъезжались на ней с трудом, сначала шла круто вниз, проходила по мосту над речкой и рельсами, потом круто поднималась вверх. На самом верху холма стояли два старинных здания – той самой кондитерской фабрики, чьи конфеты я купил на березниковском базарчике, и местной церкви. Духота почти в тридцатник, а по улицам тут и там мелькали молоденькие девочки в легкомысленных сарафанчиках…

Ближе к краю города образовались многоэтажные домики, а завод «Осколцемент», на который я ехал, находился уже за городом. Автобус ходил туда тоже по какому-то немыслимому расписанию, однако ж я доехал. Поселили меня прямо рядом со зданием заводоуправления. Там у них была заводская поликлиника и здравпункт, но на втором этаже они объединили четыре комнаты, и получился десятиместный гостиничный номер. С телевизором, электроплитой, холодильником – и бесплатно!

Нас жило пятеро, трое мужиков были из Белгорода, ещë один с Украины. Ничего, жили себе припИваючи.

Моя футеровка шла своим чередом, и я захотел по ходу дела посетить с визитом и Оскольский электрометаллургический комбинат. Я опять переехал сонный центр города. На другом конце Старого Оскола тоже оказались девятиэтажные микрорайоны, кроме того, там, оказывается, ходил трамвай! Один-единственный маршрут трамвая проходил по всему Новому Городу и тянулся ещë 31 километр за город до этого самого «ОЭМК». Как электричка!

Трасса трамвая шла по полям и лугам, примерно через каждый километр были остановки – то теплицы, то дачные домики. Выехав из города, проехали мост, под которым текла небольшая, заросшая кувшинками речушка и паслось стадо гусей. С той стороны реки, где была устроена трамвайная остановка, притулилась кафешка с летней площадкой, а с другой стороны стояла синяя табличка «р. Убля». Кафешка называлась так же. Что-то я так ни у кого и не спросил, где правильно ставить ударение в этом названии…

Трамвайчик порою разгонялся до такой скорости, что колëса начинали каким-то образом звенеть – на обычных городских трамваях этого не услышишь. Иногда вагон прилично мотало из стороны в сторону.

Зайти на территорию «ОЭМК», в отличие от подмосковной Электростали, оказалось настолько просто, что это вновь напомнило страну непуганых идиотов…

Через день я поехал обратно в город Лужков. Опять тот же самый поезд, то же гадкое мокрое серое бельë, но теперь вдобавок ещë и проводница попалась с характером: старая баба вдвое толще меня самого ходила по вагону и пыталась всех пассажиров построить по стойке «Смирно». Докапывалась до каждой мелочи – «Зачем окно открыл?» – и тому подобное. Разумеется, она быстренько была послана мною куда-то очень далеко, после чего ходила и принюхивалась, не пьян ли я – точно бы ментов натравила. Но тут уж у неë ничего не вышло, и это явно не добавило этой бабе ни хорошего настроения, ни здоровья…

Моим соседом по купе оказался молоденький армянин, отвоевавший в Карабахе. Ну такой герой, куда там! Хотя чего уж скрывать – азербайджанцы получили в Карабахе на всю катушку…

Когда выехали на главную трассу, перед нами замаячил скорый из Феодосии – главный «черешневоз» Крыма. Мы догоняли его на каждой станции. Весь его плацкарт, ещë по сезону безлюдный, был забит под потолок ящиками с огромной (со сливу) колерованной черешней, которую и выгружали на каждой станции. Перроны Курского вокзала, несмотря на 6 утра воскресенья, вообще напоминали алма-атинский Зелëный базар. «Фруктовозы» с Украины начали подходить через каждые 20 минут, и все перроны превратились в черешневую «оптовку». Но товар в основном скупали азербайджанцы, чтобы развезти его дальше по рынкам Москвы, и там уже навариться. Обычных покупателей, которых так много приходит за фруктами к алма-атинским поездам в Рубцовке, Барнауле или Черепанове, я так и не увидел.

Прижатый коробками фруктов к самому краю перрона, я дождался электричку обратно до Царицыно, и поехал себе досыпать…

106. РУДНЫЙ ДВОР

Для того, чтобы сделать одну из марок наших огнеупорных смесей, срочно потребовался пиролюзит, причëм нам нужно-то было его всего около двух тонн. Москвичи упали на телефоны и вскоре выяснили, что такое сырьë есть на Косогорском металлургическом заводе в Туле, который получает его вагонами из нашего же Казахстана, с Жайремского ГОКа. Лучше нашего марганца был чиатурский, но поскольку Грузии тогда уже не было, сырьë с того месторождения в страны СНГ больше не продавали. Говорили, что грузинам теперь нечем его сушить после обогащения – ни электричества, ни газа…

Неделя ушла на то, чтобы всë узнать, выписать счета, оплатить, и всë такое прочее. Дело было на мази, и тогда наш московский персонал стал наезжать на Габаева, чтобы за этим пиролюзитом послали в Тулу меня, потому что все остальные были заняты «более важными» делами.

Но что бы ты не делал в этой России, с тебя везде и постоянно требовали документ, не просто удостоверяющий личность, а с этой их пропиской, без которой эта страна жить так и не научилась! – и я не совсем понимал, что я там могу сделать со своим казахстанским загранпаспортом. Тем не менее мне выписали по всем правилам доверенность, а затем я стал обзванивать московские транспортные фирмы в поисках подходящей автомашины.

Вообще-то я хотел найти «ЗиЛ-бычок» с открытым металлическим кузовом, но таких что-то нигде в аренде не было. Все фирмы предлагали либо грузовые «ГАЗели», либо монстров в виде «КамАЗа-длинномера». В конце концов я остановился на фирме, которая предложила самосвал «ГАЗ-53». Такой грузовик, во-первых, стоил подешевле, а во-вторых – по трассе шëл более или менее быстро. «Сутенëр», то бишь диспетчер, дал мне по телефону номер лайбы, которую поутру подадут мне к дому…

Был декабрь 2000 года. Стоял мороз ближе к минус пятнадцати. К восьми утра я вышел на улицу возле своего дома и стал смотреть на все грузовики, проезжавшие мимо. «ГАЗона» как-то не наблюдалось, и я не сразу обратил внимание, что по двору крутится огромный пустой «ЗиЛ» с новой «квадратной» кабиной и обычным деревянным кузовом! Минут через пятнадцать в мою душу закрались смутные сомнения, и я подошëл к его водителю. Ну конечно же, это и оказалась заказанная мною лайба. Водила был дико удивлëн, что мне дали номер другой машины, но этот-то бедолага был ни в чëм не виноват…

Грузовик восьмилетней давности, хоть и пустой, полз по трассе со скоростью максимум в шестьдесят пять, и разогнать его побыстрее никакой возможности не представлялось. Мужик за рулëм попался абсолютно классный, несмотря на то, что был москвичом – среди жителей города Лужкова это, к сожалению, редкость. Мы мило беседовали часа три, пока ехали – сначала я рассказывал ему про Алма-Ату, а потом он выдал мне целую кучу разных дорожных историй, коих знал множество. И на этот самый Косогорский завод мы приехали только к обеду.

Я понëсся в здание заводоуправления, и мне велели выписать на эту машину разовый пропуск. Пока водитель заполнил себе путевой лист, эта контора закрылась на обед, и мы встали ещë на час. На улице в тот день было очень скользко, мороз дошëл до минус двенадцати. Мы торчали в кабине, периодически включая двигатель, чтобы погреться. Перерыв рано или поздно всë-таки кончился, и пропуск нам выписали.

Место, где находился завод, не зря называлось Косая Гора: здания цехов и прочих служб стояли на террасах аж в трëх уровнях, и мы, ездя по его территории, то буксовали, пытаясь забраться на очередной крутой ледяной подъëм, то не знали, как затормозить на таком же ледяном спуске.

Переехав пару раз через какие-то рельсы, мы наткнулись, наконец, на весовую. Мой шофëр сначала никак не мог загнать свой грузовик на платформу – весы были под довольно низеньким навесом, и ему мешал аэродинамический козырëк, который он соорудил на крыше кабины: его грузовик вообще-то был с тентом, который специально ради этого рейса сняли.

Наконец водила аккуратно прокрался на самый край весовой платформы задним ходом – козырëк над кабиной замер сантиметрах в двух или трëх от крыши навеса. Нам выдали талончик, велели ехать к цеху, и там искать заведующего рудным двором.

В приëмной начальника цеха сидела совершенно обалденная девчонка – красоте девочек того города, в который со своим самоваром не ездят, давно уже нужно посвятить отдельный сайт! Она сначала целых полчаса пыталась найти мне этого мужика по всем заводским телефонам, но потом бросила это бесполезное занятие, и стала объяснять, как доехать до рудного двора: налево, направо, вверх, вниз, снова налево, ещë раз налево, под арку, ну и так далее… Короче, я так ничего толком не понял, и попросил:

– Нарисуйте мне дорогу, пожалуйста!

– Я не умею рисовать! – ответила барышня и заливисто рассмеялась.

Поехали искать рудный двор. Разумеется, сперва заблудились, и попали на него только со второго раза. Посредине его на высокой эстакаде уютно расположился огромный товарняк, люки некоторых полувагонов были открыты и пиролюзит сыпался оттуда вниз, где ездил трактор-погрузчик с огромным ковшом, сгребая руду в бурты. Шеф этого склада оказался здесь, и дал команду трактористу кинуть один ковш к нам в кузов. Грузовик от двух тонн груза чуть присел на своих рессорах, и мы поехали обратно на весы.

Там оказалось, что нам недогрузили полтора центнера руды. Мы снова забрались по всем косогорам на склад, и сами попросили тракториста догрузить нас, причëм сказали, сколько нам не хватает. Но мужик, не знаю уж, с какой радости, навалил нам ещë почти полный ковш. Конечно же, получился перегруз почти в тонну, и я побежал в заводоуправление – звонить в наш московский офис, чтобы сообщить и о переборе, и о том, что у меня другой номер машины – не тот, который ждут на нашем заводе.

Всë каким-то образом уладилось часа через полтора: заводские выписали мне дополнительные счета-фактуры, машину выпустили с территории, и мы, уже в четвëртом часу вечера, когда уже было почти совсем темно, так же не спеша покатили обратно. Выбравшись на трассу, мой шофëр сначала заправил машину, а затем остановился у небольшого придорожного кафе, на стоянке у которого продавали те самые «Тульские» пряники, причëм всяких разных размеров. Накупили пряников и поехали обратно.

Через два с половиной часа муторно медленной поездки впереди показались огоньки покровского базара стройматериалов. Мы свернули с симферопольской трассы направо и поехали в сторону нашего завода. Я-то должен был показать водиле дорогу, но в такой кромешной тьме почему-то «потерялся» на развязке дороги, шедшей из Подольска в Ям, и мы чуть было не уехали в само Домодедово мимо домика автозаправки, стоявшей у этой эстакады. И только в самый последний момент, заметив нужную дорогу, резко уходившую вправо, я едва успел показать на неë пальцем, как мой шофëр, чтобы попасть туда, заложил на гололëде такой вираж, которому позавидовала бы вся образцово-показательная эскадрилья «Витязь»!

Несчастная машина, попав в «плоский штопор», чуть не сложилась пополам, но в поворот всë же вписалась. Сонная бабка, сидевшая на вахте «Домогнеупора», чуть не померла от испуга, когда наша машина остановилась перед воротами. Шëл восьмой час вечера, и на заводе практически никого не было. Но Санëк тормознул двух своих работяг, и они понеслись разгружать этот пиролюзит в каком-то складе, а Жамал, колдовавший с какими-то составами у муфеля, увидел огромный, затянутый в полиэтилен пряник, и тут же поставил чайник.

Домой в ту пятницу мы попали только в одиннадцатом часу вечера…

Прошло полгода, и летом 2001 года нам снова понадобился тот же самый пиролюзит. Вторая часть «марлезонского балета» отличалась от первой тем, что машину для его перевозки решили заказать на сей раз в самой Туле – это выходило почти на тысячу рублей дешевле! Правда, и у меня, и у Саньки, вновь ждавшего меня с этой машиной на заводе в Домодедово, теперь было по сотовому телефону.

Когда уже договорились и насчëт руды, и насчëт машины, я пошëл узнавать, на чëм бы мне уехать рано утром в эту Тулу. Я ещë весной вырезал из двух, шедших подряд, «московских» выпусков «Комсомольской правды», расписание междугородних автобусов, но оказалось, что оно безбожно врëт. Там не было никакого намëка на то, что рейсы в Тулу-то вот они, рядом – не с «Юго-Западной», а с «Домодедовской».

Но первый автобус шëл только в 7.30 утра. А почему бы и не в шесть?!! Билетов заранее не продавали – кондукторша заходила в салон только перед самым отправлением рейса. Но тëтка, сидевшая в новеньком здании автостанции, добросовестно записывала всех желавших в листочки – бронировала места, и хорошо, что я догадался «забронироваться» почти за сутки: рано утром этот автобус не взял почти с десяток желающих, оставив их на следующий рейс, шедший где-то на полтора часа позже…

Автобус «Неоплан-Ситилайнер», хоть и был, естественно, не новым, но выглядел вполне бодро, да и по трассе бежал так же – мы обогнали даже половину легковушек, не говоря уж о грузовиках. Рейс заходил в самый центр Тулы, к автовокзалу, и я наконец-то увидел сам город. А он оказался очень даже ничего – гораздо красивее, чем я себе это предполагал!

Кое-как разобравшись в маршрутах местных автобусов, я к одиннадцати утра примчался на Косую Гору. Машины, заказанной нами, ещë не было, и мне пришлось ждать еë минут двадцать. Увидев, что человек приехал, я понëсся оформлять документы.

Оказалось, что с этого дня на заводе поменялось почти всë начальство, и отдел сырья отправил меня за новой визой к новому заместителю директора по сбыту. Я получил эту визу, мне выписали накладные, я до обеда успел их подписать и оформить пропуск для автомашины на территорию завода.

Взвесились, поехали в доменный цех, где, несмотря на перерыв, всë же получили на своих накладных подпись его начальника, но в самом рудном дворе мы всë-таки застряли минут на сорок – грузить нас было некому. Погрузчика-трактора на сей раз не было, и машинист огромного козлового крана, которому мы сказали, сколько нам этого пиролюзита надо, сыпанул нам в кузов полный грейферный ковш руды, причëм с высоты метров в пять! Рессоры несчастного самосвала на этом чуть не кончились! Снова перегруз – на сей раз на семьсот килограмм.

Я понëсся в заводоуправление, и отдел сырья вдруг заупрямился – они боялись выписать мне дополнительный счëт на лишний вес, не зная, что там на уме у нового начальства. Я потратил почти два часа, пока всë же получил разрешение, счета, и пропуск на выезд с территории. И опять, как и полгода назад, всë утряслось только к половине четвëртого вечера – что толку, что мы приехали не в час дня, а в одиннадцать утра?!! Судьбу не обманешь…

А сотовый телефон надрывался каждые пять или десять минут – Санëк, ждавший меня с этой рудой там, на нашем участке, уже писал кипятком! Мне стало очень жалко этого коренного москвича, ажно потомка графьëв Нарышкиных, поэтому я специально остановил нашу машину на обратном пути на одной из тульских улиц у продуктового магазина, чтобы купить там для Саньки самый большой тульский «Подарочный» пряник.

Мне всë равно никак не удавалось съездить в Тулу так, чтобы потом надо было сразу домой в Алма-Ату – у нас же в Казахстане такие прянички тогда ещë не продавали. И моей мечте довезти хоть один такой пряник до нашего города так и не суждено было сбыться… Мы проехали на самосвале почти через весь центр города. Как потом оказалось, это действительно вышло почти на десяток километров короче, чем ехать через саму Косую Гору на объездную.

«ЗиЛ-ММЗ» почапал себе потихонечку в сторону Москвы. Это же тебе не «Ситилайнер», и обратно я ехал почти на час дольше, чем туда. Ну да ладно, мы всë равно ещë успели после разгрузки машины и расчëта с еë водителем заехать и забрать с работы Сашкину подругу Ольгу.

Это же было самым главным!

107. НАС НЕ ДОГОНЯТ!

Наджат Шарипов, долгое время бывший водителем у братьев Кузевановых в «Граните», был шофëром просто по своему призванию. До «Гранита» он несколько лет открутил баранку на «Скорой Помощи» по улицам Алма-Аты и только он однажды смог привезти меня в самой середине рабочего дня от угла Абая и Ленина до аэропорта за 14 минут, не попавшись при этом ментам! Мы неслись по городу со скоростью за стольник, под включëнную на всю громкость очередную песню Офры Хазы, к которой Шарипов был явно неравнодушен…

Времена изменились, и Наджат сначала прибился напарником к «костоправам», а потом вместе с одним из них, Мишкой Крыжановским, стал гонять машины из Европы на продажу.

Мужики улетели на самолëте в Литву, взяли там за какие-то копейки по небитой машинке – профессионального «костоправа» Крыжановского обвести вокруг пальца было практически невозможно! – и поехали обратно домой. Мишка взял «Ниссан-Санни» 1986 года, а Наджат – «Мазду-323BW» («универсал») 1983 года выпуска. Недорогие машины должны были уйти на алма-атинской автобарахолке меньше, чем за неделю – мужики не имели возможности долго ждать продажи, жили с оборота…

Где-то сразу за Великими Луками наджатовская «Мазда» вдруг заглохла, и Мишка потащил еë «на верëвке». Сломался датчик Холла в трамблëре. Так они добрались до Москвы, и пристроили свои машины на ночь на какой-то автостоянке возле пересечения Кольцевой автодороги и Рублëво-Успенского шоссе, после чего появились у меня. Мороз на улице хоть и стоял не особо сильный, градусов семь-восемь, но Наджат, со своим небольшим ростом, просидев несколько часов за рулëм нетопленой машины, был теперь очень сильно похож на пингвинëнка Лоло.

На следующее утро мы поехали к восьми утра на ту стоянку, орлы забрали свои лайбы и так же, «на верëвке», пригнали их к моему дому. Я накупил у станции метро всяких «автомобильных» газет, и господа перегонщики стали обзванивать все московские конторы, где торговали запчастями для «Мазд». Нашли какую-то фирму, стоявшую на Ленинградке почти у самого Зеленограда, поехали туда, и через каких-то три часа вернулись назад с этим самым датчиком. Когда его поставили, машинка немедленно завелась и работала себе, как ни в чëм не бывало. А разобрав старый датчик, они увидели, что он внутри весь клееный-переклееный!

На следующее утро мужики собрались ехать дальше, в Алма-Ату. Мне в Москве делать было уже нечего, и я собрался домой вместе с ними. Утром 19 декабря 2000 года мы помылись, побрились, хорошо позавтракали, собрали все шмотки, загрузились и потихонечку отправились. Перед самым отъездом я залез на сайт «Yahoo-Weather» и переписал погоду по всем городам, которые мы должны были проезжать, на три-четыре дня вперëд.

Мы тормознули у станции метро «Красногвардейская», затарились в универсаме всякими продуктами, и доехали потом до автосервиса на конечной остановке троллейбусов и автобусов в самом конце Каширского шоссе. У «Ниссана»-то был «ABS», а на «Мазду» пришлось купить и надеть резину с шипами. За час нашу с Наджатом машинку переобули, и велели первые 200-300 километров ехать со скоростью не больше семидесяти, чтобы эти шипы притëрлись и прикатались.

Так оно и получилось. Едва мы свернули со МКАДа на нижегородскую трассу, как сразу же попали в какую-то жуткую пробку, которая рассосалась только где-то ближе к Электростали. Мужики остановились, сняли воздушные фильтры и стали прыскать из какого-то аэрозольного баллончика в карбюраторы. Не знаю уж, что там пообещала американская фирма, выпустившая этот хитрый химикат, но звук нашего двигателя и вправду стал заметно тише и ровнее.

Мы убегали от наступавшего нам на пятки циклона: стоило хоть ненадолго остановиться, как тут же начинался снег, а как снова притопишь по трассе, он прекращался. Впрочем, «Yahoo-Weather» так нам и обещал. И Наджат, и Мишка доэкономились на антиобледенительной жидкости и разбавили еë водой настолько, что жиклера стеклоомывателей на обеих лайбах за городом моментально замëрзли. На дороге был гололëд, а там, где успели посыпать соль – он был и ещë пополам с жидкой грязью. Лобовик оставался чистым не больше десяти минут, и приходилось всë время останавливаться, и очищать его то водой, то снегом…

По дороге до Нижнего Новгорода мы уже увидели несколько машин, и грузовых, и легковых, улетевших с трассы в кюветы, и перевернувшихся. Мои орлы небезосновательно опасались всяческого дорожного рэкета, поэтому на центральные улицы городов, попадавшихся нам на пути, старались не попадать. Владимир мы объехали по какой-то окружной дороге, а вот в Нижнем Новгороде пришлось заехать в сам город – другой дороги не было. И сразу при въезде оказался какой-то железнодорожный переезд – излюбленное место рэкетиров! Когда его шлагбаум вдруг опустился прямо перед нами, с Наджатом чуть не случилась истерика. Но мимо всего лишь навсего прошëл маневровый тепловоз с парочкой вагонов, и переезд открыли.

Орлы притопили по улице, шедшей мимо знаменитого «ГАЗа», почти под стольник…

За Нижним Новгородом машин на трассе стало намного меньше, и господа перегонщики даже рискнули остановиться у какого-то придорожного кафе, чтобы поужинать и попить кофейку. Уровень сервиса и в этом кафе, и во всех остальных, попавшихся нам на территории России, был просто плачевным – всех продавщиц нужно было срочно отдать на курсы элементарной вежливости. Сонная тëтка швырнула в нас по стакану кофе, мы немного посидели за столиком, Мишка с Наджатом покопались в документах на свои лайбы, и мы тронулись дальше.

Когда мы заехали в Чувашию, нас остановили на первом же посту ГИБДД: менты записывали в специальный журнал всех, кто рискнул сунуться на трассу после одиннадцати вечера. Примерно через час после этого, проезжая через довольно большое село, мы вдруг увидели совершенно непонятный дорожный знак. На значительном расстоянии от дороги торчал металлический столб, на котором висел знак «Ограничение скорости», причëм, непонятно, до скольки – пятидесяти? шестидесяти? – первая цифра была затëрта до неузнаваемости. Под этим знаком висело две столь же неразборчивых и затëртых таблички: зона действия – то ли две, то ли пять тысяч метров и время действия знака – вообще в свете фар не читаемое!

Мишка проскочил мимо со скоростью под семьдесят, и из ближайших кустов немедленно выскочил чувашский мент, подоивший моих орлов на сумму по 250 рублей с каждого. Наджат утешался лишь тем, что на трассе через Самару такого беспредела было ещë больше…

Казанское ханство господина Шаймиева встретило нас кассой у моста через Волгу: деньги за проезд по этому сооружению сдирали со всех машин, не имевших цифры «16» – самого Татарстана! – в секторе региона на российских номерных знаках и, уж тем более, со всего транзитного транспорта. Номера местных машин тоже были очень странные: всë дело в том, что на номерах Российской Федерации под этой самой цифрой, обозначавшей регион, ставилась надпись «RUS» и рисовался российский трëхцветный флажок. Причëм эти флажки стали рисовать не сразу, а только через полгода или год, как ввели такие номера. Но с момента введения таких знаков прошло уже семь лет, а господин Шаймиев флажки России на своих номерах рисовать почему-то так и не научился – проехав весь Татарстан, я не увидел ни одного номера с цифрой «16» и флажком…

Дело шло уже к четырëм часам утра, и мои орлы решили остановиться на ночлег. Мы отыскали платную охраняемую автостоянку – у еë ворот стояло пять или шесть мужиков, вооружëнные банковскими помповыми ружьями – и заехали внутрь, лихо спрятавшись там от ледяного ветра (стукнуло уже минус 15!) между «фурами» дальнобойщиков. Наджат вëз с собой одеяло, я завернулся в свою куртку, мы с полчасика погрели машину и улеглись…

Ясное дело, что через три часа мы проснулись от дикого холода. Выспались – не выспались, но Крыжановский дал команду ехать дальше. Часа через три мы оказались у Набережных Челнов. Нас опять подоили на мосту при въезде в город, потом Мишка пару раз останавливался на его улицах, спрашивая, как нам проехать дальше и, уже на трассе, при выезде из Набережных Челнов на Уфу, нас остановили на посту ГИБДД. Гололëд был совершенно жуткий, и наши машины, хоть и ехали со скоростью меньше сорока, смогли остановиться только за постом, уже выехав за шлагбаумы, его ограждавшие.

На посту дежурило четверо татарских ментов в разных званиях – прямо готовая команда для «КВН»! И первым делом они потребовали документы у меня – пассажира! – наверное подумали, что я тут самый главный. Я показал своë командировочное удостоверение (Алма-Ата, Москва), постовой татарин скривил такую кислую физиономию, что я чуть было не расхохотался, потом они вдвоëм начали трясти документы на наши лайбы, тут же нашли какие-то, якобы недостающие, записи в техпаспортах, и велели подоиться по сорок рублей с каждой машины. Наджат, тоже татарин, пошëл на пост – разбираться со своими братьями по крови, а мы с Крыжановским остались у машин. Кругом было абсолютно голо – ни деревца, ни кустика, и я зашëл за переднюю машину, чтобы пописать.

Один из татарских ментов, хоть и стоял почти в ста метрах от меня, тут же прибежал, и стал орать, что сейчас закроет меня за злостное хулиганство(!), отобрал мой паспорт, и пошëл с ним обратно на пост. Я сразу же понял, к чему весь спектакль, и сел на посту рядом с дежурным, глядя в его компьютер, который показывал телекамерой подходившие с обеих сторон машины, и в отдельном окошке определял их номера. Я ждал, когда эти менты скажут мне, на сколько они хотят меня подоить, но сам об этом, естественно не заикался. А ментяра прямо у меня на глазах сделал вид, что звонит в местное РОВД – приезжайте, мол, и заберите у нас хулигана! – короче, играл свою роль на совесть!

Не знал, бедолага, что попадëт со своей наглой жадностью прямиком в Интернет…

В конце концов самый старший татарин на этом посту, капитан в звании, потребовал у меня сто рублей. Я отдал и пошëл к нашим машинам, где Мишка, пока это всë происходило, починил контакты магнитолы в нашей «Мазде», и у нас с Наджатом заиграла музыка. Мы поехали дальше…

К Уфе стемнело, и мы сначала не поняли, где же идëт дорога, ведущая дальше на Урал. Мишка, шедший впереди нас, доехал по улицам города до моста через ту самую речку, в которой когда-то, говорят, утопили легендарного Василия Ивановича, и только там какой-то «камазист» объяснил ему, как нам выехать из города. Мы вернулись почти туда же, где заезжали в город, и свернули на какую-то объездную дорогу, на которой не было ни единого указателя. Там мы пару раз останавливались возле мужиков, чистивших тракторами дорогу от снега и, в конце концов, всë же выбрались на трассу, шедшую через горы на Челябинск.

Повалил густой снег, нам навстречу попадалось так мало машин, что Наджат стал нервничать, подозревая, что дорога через перевал закрыта. Мы проехали почти полтора часа, когда впереди появился мигавший всеми своими огоньками ментяра, сразу за которым огромный тягач тащил по снегу, как санки, белый «Опель», натурально завязанный в морской узел. Кабины, багажника и парочки колëс у этой лайбы уже не было! Сразу за ними шла вереница машин, конца-края которой мы сначала не увидели.

Когда мы остановились на базарчике у поворота в Ашу, и я купил банку местного мëда, тëтка-продавщица сказала нам, что перевал и в самом деле открыли всего пару часов назад! Снежище валил просто жуткий – циклон догнал нас вновь, но мои орëлики притопили по трассе почти под сотню, лихо умудряясь обгонять попутные машины в коротеньких перерывах между встречными. В конце концов мы обогнали почти всю эту колонну и опять убежали от циклона – снег прекратился. Где-то за Саткой машин на трассе не стало вообще, и Мишка, ехавший впереди нас, вдруг начал как-то странно вилять по трассе – видать, уже засыпал! В Миассе нам снова попалась платная парковка с вооружëнной охраной, и мы стали устраиваться на свой второй ночлег.

Стало чуть теплее, мы на сей раз спали дольше, а когда проснулись, то оказалось, что засыпаны снегом почти по колено – циклон-то на ночëвку не останавливался! Челябинск мы стали объезжать по окружной дороге и поймали по «FM» какое-то местное радио – молоденькая дикторша с каким-то щенячьим восторгом рассказывала в утренних новостях, что накануне в Челябинске осудили одного мужика из нашего Казахстана за то, что он провëз на их базар мясо мимо таможни, и дали ему там же, в России, четыре года!

Уроды… В их голодном краю, где обыкновенная колбаса до сих пор бывает не во всех магазинах, они таких людей должны были встречать с самыми распростëртыми объятиями и понимать, что после уплаты всех положенных таможенных сборов, цена на это мясо вырастет ровно вдвое! Да, времена «сталкеров» кончились…

На границе Челябинской и Курганской областей на огромной куче валунов стоял столб, очень похожий на «Европу-Азию», вокруг которого шла надпись «Курганская область – Челябинская область». Рядом с ним оказалось кафе, возле которого уже стояло ещë штук шесть легковых машин с транзитными номерами и Украины, и Германии, и ещë каких-то стран. Мужики пили кофе, мы решили к ним присоединиться и, только взяли по чашечке, как возле всех этих машин остановилась новенькая «десятка». Из неë вышло четверо бритоголовых «кожаных» мальчиков, принявшихся внимательно рассматривать все стоявшие у этого кафе лайбы. Наджат бросил кофе, схватил меня за шкварник и потащил к машине – мы сорвались с этой стоянки самыми первыми!

Снег кончился, но на трассе был такой гололëд, что дорога была, как зеркало! Шарипов вдавил педальку в моторный отсек, и мы помчались по этому льду за сто тридцать. Через несколько километров мы увидели серебристый «БМВ» с полностью тонированными стëклами, стоявший справа от трассы, на повороте к каким-то коровьим фермам. Сколько человек там сидит, мы не видели, и я подумал, что сейчас приоткроется окошко, оттуда высунется дуло, и по нам начнут стрелять. Мы пролетели мимо этой машины так быстро, что даже не заметили, попыталась ли она поехать за нами. В любом случае, угнаться за Наджатом на таком льду смог бы далеко не каждый даже очень профессиональный водила!

Нас не догонят!

Стрелочка уровня топлива на такой скорости вдруг начала падать так быстро, что Наджат понял: неисправен карбюратор. Но отрегулировать его можно было уже только дома, в Алма-Ате. Перед Курганом нам пришлось ехать на заправку, а незадолго до таможенных постов нас тормознул последний российский ментяра. Этот попался на редкость не кровожадный и, посмотрев в документы, быстро отпустил нас, и даже пожелал доброго пути.

Машин у таможни было сравнительно немного. Российский таможенный пост мы прошли за час и подъехали к казахстанскому. Стало темнеть и снова повалил снег. На нашей таможне у старых перегонщиков оказался знакомый мужик, и он оформил им все документы сравнительно быстро – они уложились в полтора часа. Дорога по Казахстану от таможни до поворота на Мамлютку пошла на редкость убитая. За Петропавловском мы повернули на юг, убегать от циклона нам стало уже некуда, и нас накрыла нешуточная пурга!

На трассе всë время попадались «ЗиЛы»-длинномеры», вëзшие в сторону Кокчетава газовые баллоны для кухонных плит. И в один из них мы с Шариповым чуть не врезались! Его задний борт, полностью залепленный снегом, возник перед нашим носом из снежной пелены так стремительно, что Наджат едва успел затормозить!!! Задние габариты у полуприцепа не горели. Мы целый час не могли его обогнать – кучу снега, поднятого «длинномером», сносило как раз влево, и сквозь него мы бы даже не увидели фар встречного автомобиля. В Келлеровке этот «ЗиЛ», наконец-то, зачем-то встал, и мы вырвались вперëд.

Продукты у нас уже кончились, и мы решили остановиться в центре Кокчетава. Но там вдруг оказалось, что в одиннадцатом часу вечера ни один из крутых гастрономов в самом центре города уже не работает. Выехав из города и перебравшись через линию железной дороги, мы в следующем же посëлке увидели вывеску кафе, остановились и зашли в него. Три молоденьких девчонки, дежуривших там ночью, моментально накрыли нам столик и угостили вкуснейшим домашним лагманом – России до такого изумительного сервиса было ещë очень далеко.

Мы не успели съесть свой ужин, как во всëм посëлке вдруг погас свет: «Кокшетау-Энерго» вместе с нашим «KEGOC» пели старую песню о главном – о хронических неплатежах за электроэнергию. Девки тут же поставили нам на столик керосиновую лампу, мы напились чаю, купили у них продуктов, и поехали дальше.

До Астаны мы в ту ночь так и не добрались – Мишка встал на ночëвку на огромной стоянке дальнобойщиков у поворота на бывшую Алексеевку, ставшую теперь Ак-Кулем. Поспав четыре часа, мы увидели вокруг себя только густейший туман, в котором очень осторожно стали подкрадываться к Новой Столице Евразии. На посту ГАИ при въезде в город с нас содрали по тысяче тенге (200 российских рублей) так называемого «экологического» сбора – кольцевой трассы вокруг Астаны тогда ещë не было.

На столичных улицах рано утром хоть и было очень много машин и автобусов, но натриевые жëлто-оранжевые лампы уличных фонарей светили очень ярко, и туман в самом городе был как бы не так сильно страшен. Проехав всю Астану и попав на карагандинскую трассу, мы вскоре доехали до поста ГАИ в Кызылжаре, где была резиденция Президента страны. Мишка проехал вперëд, а нас с Наджатом остановили. Ментяра долго ходил кругами вокруг нас, но Шарипов так ему и не «подоился»…

Километров через полсотни от столицы, ближе к Аршалам, сначала вдруг резко кончился туман, а ещë через километров пятнадцать в глаза ударило ярчайшее солнце – «Yahoo-Weather» не врал! Но накануне здесь прошëл дождь, и сразу же после него стукнул мороз: мало того, что сама трасса – все холмы вокруг выглядели какими-то «зеркальными» и сверкали на солнце, как новогодние игрушки.

На посту ГАИ в Осакаровке ментов не было, но мои орлы тормознули на полчасика, чтобы вздремнуть. Вообще на дорогах Казахстана «ГАИшников» было раз в десять меньше, чем в России: бывший министр внутренних дел Каирбек Сулейменов (старый, тëртый и битый опер-профессионал!) не зря прокатился той осенью через всю страну загримированным под простого «челночника» на «КамАЗе» с арбузами…

В районе Караганды на трассе то тут, то там валялись либо перевернувшиеся, либо слетевшие по гололëду в кювет огромные «шаланды». Правда, с территории Карагандинского Металлургического Комбината тут же выехали мужики на тракторе с прицепом и принялись лопатами рассыпать на трассе металлургический шлак, похожий на битое зелëное бутылочное стекло.

В самой Караганде перегонщики поехали по самым окраинным улицам со страшными заледеневшими ямами в западной части города – соваться в центр с нашими транзитными номерами они не рискнули. Выехав из Караганды через Юго-Восток, уже в посëлке Кураминской птицефабрики, мы увидели стоявший отдельно сбоку от трассы большой белый дом без всякой вывески. По количеству «шаланд», стоявших возле него, было похоже, что это какое-то кафе. И точно – нас накормили там вкуснейшим и дешëвым обедом.

Дорога, а вернее то, что от неë осталось сразу за Спасском, представляло собою весьма печальное зрелище. Но вскоре на трассе даже стала попадаться какая-то дорожная техника, а ещë дальше она была уже целыми кусками перекрыта, а объезды были сделаны бульдозером просто в степи – ничего, по мëрзлой глине можно было ехать почти, как по асфальту.

Впереди уже долго маячил длинный автобус «ЛАЗ» с частными чимкентскими номерами. Наджат взялся его обгонять, но этот козëл вдруг тоже резко рванул влево, и мы, спасаясь от его борта, вылетели с трассы на заледеневший наст откоса! Шарипов удержал машину просто чудом – шипованая резина спасла нас ещë раз! Мы стали снова обгонять этот автобус и вдруг увидели, что его водила смотрит на нас и… ржëт!!! Тогда я открыл окно и обложил этого урода всеми матюками и факами, какие только знал!

Прямо посреди Великой Казахской Степи мы вдруг увидели заправку и остановились. Электричества там ещë не было, и мужики стояли у своего вагончика, расставив возле себя бензин, солярку и масла, заранее разлитые по десяти- и двадцатилитровым канистрам. Так, меряя топливо этими ëмкостями, они его и продавали! Заливая нам 20 литров бензина, они сказали, что в следующем году к ним собираются протянуть электролинию.

За 147 километров до Балхаша началась новая, построенная какими-то иностранцами дорога – идеально ровная полоса асфальта радикально чëрного цвета. Машинка бежала чуть больше стольника не шелохнувшись – бедолага Наджат чуть не уснул! Здесь же кончились последние остатки снега на земле и льда на трассе. В Балхаше мы остановились попить кофе. Было семь часов вечера 22-го декабря и мои бывшие сослуживцы в «KEGOC» собрались по случаю Дня Энергетика на грандиознейшее гульбище в ресторане «Казжол» – как потом оказалось, с певицей Валерией в качестве главного блюда. Я к ним уже не успевал, и моë настроение испортилось окончательно…

Трасса от Балхаша до Алма-Аты пошла вся в «заплатках» – на асфальте серого цвета были почти везде прямоугольнички и квадратики красновато-оранжевого оттенка, под цвет местной щебëнки. Дорога была почти гладкая, но в одном месте нас подкинуло так здорово, что Наджат даже остановил лайбу и пошëл смотреть – не сломал ли чего?!!

В одиннадцатом часу вечера мы остановились у какого-то кафе за Сары-Шаганом. Обыкновенный серебристый видавший виды строительный вагончик гордо назывался «Кафе «Ленгер». Пожилой мужик, глава огромной семьи, был родом оттуда, сам был официантом и кассиром, а все его домочадцы трудились по кухне. Там нас накормили поразительно вкуснейшими мантами…

Через полтора часа, где-то между Бурубайталом и Аксуеком, мои орлы снова встали, чтобы хотя бы полчаса поспать. Я бродил вокруг машин, чтобы им не мешать. После этого они уже рванули во весь опор к Алма-Ате, до которой оставалось всего ничего. Я начал крутить наш приëмник, и самой «дальней» радиостанцией оказалось «Радио-31». Шëл уже четвëртый час утра, и по этому каналу шло какое-то ночное ток-шоу, посвящëнное вопросам любви и секса.

Слушая их целый час (остальные радиостанции почему-то ещë не ловились), я поразился, что за «больные» люди звонят к ним в прямой эфир – то один мужик поплачется, что ему бабы не дают, то следом какая-то мадам кричит, что ненавидит всех мужиков, вместе взятых – короче, полный бред. И, как только стало ловиться «Русское радио», мы ушли с этой волны…

Алма-Ата встречала нас пасмурной бесснежной погодой с морозом в минус четыре. На углу улиц Белинского и Рыскулова мои орлы остановились, Мишка оттуда поехал к себе домой, а Наджат, живший от него недалеко, повëз меня домой. И последние менты, остановившие нас в этой дороге, оказались в пять часов утра у гастронома «Столичный», в двух кварталах от моего дома. Было бы обидно, если бы нас и здесь «подоили», но мы очень быстро были отпущены на все четыре стороны…

Начав это удивительное путешествие на углу улиц Орехового бульвара и улицы Кустанайской в Москве, мы, проехав по спидометру 4180 километров, оказались через 88 часов на углу проспекта Абая и улицы Мира в Алма-Ате. Я выгрузил из наджатовской машинки всë своë шмутьë, и мы попрощались.

К вечеру следующего дня пластиковая пятилитровая банка с восемью килограммами башкирского мëда оттаяла – еë бока стали мягкими. Мы решили еë открыть, чтобы хоть посмотреть и попробовать содержимое. Отодрали скотч вокруг крышки и… совершенно обалденный медовый запах моментально пропитал всю трëхкомнатную квартиру! Мы в тот вечер обпились чаем с этим мëдом – ради этого даже бегом сгоняли на такси в крутой супермаркет за дорогущщей листовой заваркой! Баночки хватило примерно на год, и больше такого запаха мëда я нигде с той поры не встречал…

108. «ПОИСК СЕТИ»

Уже все мои друзья и знакомые ходили по Алма-Ате с сотовыми телефонами, и только я один оставался без такой связи. Но начал собирать деньги и смотреть, где и сколько стоят эти самые телефончики. Жамал долго лазил по сайту «Яндекс-Гуру», сравнивая разные модели «соток», пока не остановился на «Сименсе S35». На такой крутой аппарат с ионолитиевым аккумулятором денег мне всë же тогда не хватило, и я выбрал себе там же, в «Яндексе», «Сименс М35».

Телефон я пошëл покупать в галерею «Водолей» у станции метро «Домодедовская», причëм по непонятному капризу судьбы, как раз в тот самый хмурый апрельский день, когда господин Киселëв устроил на своëм телеканале «НТВ» самый крутой протест против «Газпрома» – показывали только выпуски новостей.

Я попросил молоденьких парнишек-дилеров подобрать мне такой тарифный план, чтобы платить за разговоры авансовыми предоплатами по карточкам, и чтобы в нëм был самый большой роуминг по всем городам России. И пацаны подключили меня к ОАО «МТС» по тарифному плану «Экономный» с «кривым» телефонным номером через «902».

Милый, у меня же новый тариф! (рекламный слоган «МТС» той поры)

Этот самый роуминг нужно было подключать, явившись лично с паспортом в один из офисов этого самого «МТСа», ближайший из которых к «Домодедовской» был почему-то аж за Павелецким вокзалом, на «Новокузнецкой». Когда я дня через два туда пришëл, как раз и начался тот самый беспредел, о котором я решил написать в отдельном рассказе. Сотрудники компании, так же, как и дилер, продавший мне телефон, сняли у меня ксерокопии с моего казахстанского загранпаспорта и временной лужковской регистрации, и тут же заявили, что роуминг у меня будет только до окончания срока еë действия!

Совершенно обалдевший, я вернулся домой и сел читать тот бланк типового публичного договора, который получил у дилеров. Странно – аж из целых четырëх пунктов этого договора выходило так, что услуга роуминга может быть мне отключена только в том случае, если на счету не останется авансовых денег. И до меня стало доходить, что здесь что-то явно не то.

Я написал электронное письмо на «МТС» – в ответную переписку со мною вступила некая госпожа Е. Каткова, которая, совершенно не обращая внимание на явное нарушение еë фирмой условий договора, продолжала втирать мне что-то про визы для иностранцев, никакого упоминания о которых в тексте этого договора не было.

Тогда я стал искать в Интернете сайты каких-нибудь юридических консультаций, и нашëл сайт адвокатской фирмы «Аботт и Байер». Написал им электронное письмо – адвокат ответил мне моментально: «Да, мы ведëм сразу несколько дел по защите прав потребителей против компаний «МТС» и «МСС»!» Я отправил ему копию всей своей электронной переписки с госпожой Е. Катковой, этот орëл обещал мне хоть что-нибудь ответить, но так и пропал. Видимо, опять москвичи иногородних то ли испугались, то ли за людей не посчитали…

Препираться с «МТС» у меня в тот месяц времени уже не оставалось – я поехал дальше по своим командировкам, засекая с поезда, а где он вообще, этот самый роуминг будет? Оказалось, что он действительно есть на многих железнодорожных станциях. Сидя на футеровке в Нижнем Тагиле, я действительно остался прямо посреди дороги без связи – несчастный мой телефончик жалобно мигал на своëм экранчике надписью «ПОИСК СЕТИ».

Приехав к себе в Алма-Ату, я купил себе SIM-карту нашего «Актива». Отличительными особенностями этой сети были две вещи: все входящие звонки были для тебя бесплатны, а телефоны, подключенные по этим SIM-картам, периодически «зависали». SMS можно было отправлять только через сутки после получения номера. Их, кстати, в то время абсолютно невозможно было отправить с «K-Cell» на «K-Mobile» и наоборот, так же, как и в Москве «SMS-ки» не ходили между «МТС» и «Билайном».

Справочная служба «09» работала в Алма-Ате только до девяти вечера, дальше включалась так называемая «коммерческая» справочная служба «088», но вдруг выяснилось, что эта служба отказывается обслуживать звонящих к ним с сотовых телефонов! Ещë больше я удивился, когда вообще не смог дозвониться с сотового телефона на номер бюро ремонтов алма-атинской ГТС «065», когда у меня дома сломался обычный телефон!

Даже как-то странно было, что операторы сотовой связи и в России, и в Казахстане так по-хамски относятся к своим клиентам, что с успехом превзошли в этом продавцов гастронома времëн развитого советского социализма…

Подъезжая обратно к Москве, я поменял вкладыш «Актива» снова на «МТС» – незадолго до Рязани телефончик заработал. Получить регистрацию я не успевал – нужно было срочно ехать в командировку на Украину и, добравшись до Запорожья, я купил себе украинский номер фирмы «Киевстар».

У этого оператора оказался такой прикол: отправляешь «SMS-ку», а подтверждение о том, что она ушла, приходило тебе через два часа, через полдня, через сутки, а рекорд составил ДВОЕ СУТОК!!! И люди получали мои сообщения с таким же точно опозданием! А на следующий день моей запорожской командировки на экране вдруг опять появился «Поиск сети»! Оказалось, что во всëм Запорожье вся эта сеть крякнула аж на полдня, а потом мне сказали, что и в Симферополе – тоже!

Но зато – худа без добра не бывает! – у этого украинского оператора оказалась очень классная система авансовых предоплат. Не надо было бегать и искать эти пластиковые карточки «Киевстара» – почти в каждом более или менее крупном продуктовом магазине на кассах стоял аппарат, очень похожий на терминал, по которому товары оплачивают с банковских пластиковых карт. Кассирша, получив с тебя сумму, аналогичную номиналу выпускавшихся карт – 25, 50, 100 гривень (не у. е., как в то время у нас или в России!), нажимала на кнопки этой машинки, и та, подумав пару минут, выдавала тебе чек с таким же многозначным кодом активации, какие нанесены под защитным покрытием на пластиковых картах предоплат. Вводи с этого чека его номер и этот код – вот тебе и пополнение баланса!

Я вернулся обратно в город Лужков и, так и не отказавшись от затеи повоевать с «МТС» за свой роуминг, пошëл к юристам, и мне сказали, чтобы я в электронную переписку с ними больше не вступал, а направил туда самый, что ни на есть официальный запрос о причинах отключения моего роуминга. Я написал такой запрос на имя президента их компании господина Смирнова и отправил заказным письмом с уведомлением.

Недели через две «МТС» прислал мне ответ за подписью старшего специалиста службы сервиса, в котором было сказано, что процедура подключения услуги «международный и национальный роуминг» для иностранных граждан подразумевает подключение данной услуги на срок действия визы или регистрации.

Юристы Московского «Общества защиты прав потребителей», посмотрев этот официальный ответ, тут же сказали мне, что «МТС» «попал»: в соответствии с какой-то статьëй российского Гражданского Кодекса по «публичным» договорам, заключëнным между физическими и юридическими лицами, иностранные граждане имели абсолютно равные права с гражданами РФ! Они составили мне на следующий день бумагу с жалобой на неправомерные действия телефонистов (что обошлось мне в 525 рублей), которую теперь следовало отнести в Таганский районный суд г. Москвы, по месту юридической регистрации ответчика.

Госпожа судья Таганского суда, посмотрев с присущим настоящим москвичкам снобизмом на явившегося к ней с жалобой гражданина какого-то Казахстана (это ж надо же?!!), сначала попыталась сплавить меня с глаз долой:

– Я такие жалобы не рассматриваю.

– Извините, мадам, меня к Вам направила канцелярия Вашего суда.

Вид у судейской госпожи стал такой, как будто у неë разболелись все зубы сразу. Но она всë же села читать мои бумаги и, заставив меня сделать в них несколько исправлений, объявила, что назначает первое слушание на 20 сентября. Вот незадача-то: 16-го мне уже нужно было уезжать, и я честно ей в этом признался. Представительница российской Фемиды от такого заявления «потерялась» окончательно, но велела мне написать на всех экземплярах подаваемой жалобы о том, что я прошу рассматривать дело без моего непосредственного участия.

Естественно, что самое интересное во всей этой истории действо я пропустил. Что уж там за приговор вынесли «МТСу» – не знаю, но роуминг у меня больше не кончился ни 17 октября, когда истëк срок очередной временной лужковской регистрации, ни даже 13 ноября, когда на моëм счету уже не осталось ни одной условной единицы, но телефончик исправно продолжал работать в чужой сети, ловя сигналы новенького передатчика омско-новосибирской «SCS», установленного всего неделю или две назад на крыше высотного здания дирекции завода «НовЭЗ» в Линëво…

Весной 2002 года «МегаФон» вдруг выкупил почти все акции уральской сети «Uraltel», и в июне того же года, когда я попал в Екатеринбург, мой телефон, подключëнный к «МТСу», не смог включиться в роуминг в этой сети, а другой там попросту не оказалось (я думал, что там ещë есть «Билайн»). Вот так «МТС» в очередной раз положил что-то очень большое на все 3 миллиона своих «друзей».

Вот что такое – «мобильная» дружба! (рекламный слоган «МТС» той поры)

109. СТРАНА ЧУДЕС

На Украине я не был уже восемь лет. За это время там ещë раз сменили валюту, моя двоюродная сестрëнка Ленка родила мне племянника, а люди, типа Олечки Палëнной, побывавшие там, приезжали и рассказывали всякие страшные истории – об украинской таможне, например…

А по телевизору что толком увидишь? Все телеканалы уже полгода показывали одно и то же: каких-то демонстрантов с лозунгами «Кучму геть…» И ехать туда в командировку я, честно говоря, даже боялся. Но клиенты на потихоньку выползавшей из какой-то глобальной нищеты Украине у нас всë же стали появляться. И «первой ласточкой» стал запорожский завод «Укрграфит», затеявший в июне 2001 года футеровку одной из своих вращающихся обжиговых печей…

Направление из Москвы на Запорожье полностью совпадало с крымским! Начало лета, толпа отпускников, которой ведь не объяснишь, что тебе на работу надо! Но билеты в какой-то скорый поезд, шедший в само Запорожье, и введëнный в оборот только на летний сезон, в кассе всë же ещë были. На Курском вокзале я увидел в меру «убитый» состав Приднепровской железной дороги – это и был наш 155-й.

Компанию по купе мне составила очень симпатичная барышня, которая оказалась родом из Запорожья, по прежнему оставалась гражданкой Украины, но уже давно вышла замуж в Москве, причëм за какого-то очень крутого мужика, потому что жила в самом центре города, недалеко от нашего офиса. Она стала рассказывать мне об Украине вообще, и о своей родине в частности – что там теперь творится. И вроде ничего страшного там за столько лет и в самом деле не произошло…

Ложиться спать до Белгорода смысла не было – должны были прийти таможенники и пограничники. Но там они почему-то не пришли, и я отрубился. Нас подняли через полтора часа, в Харькове. Пограничники прошли быстро, а после них появился таможенник – пожилой и уже седой дядька, который, посмотрев, сколько багажа лежит у нас под полками, вдруг спросил у меня:

– Вы гражданин России или Украины?

– Я гражданин Республики Казахстан.

Мужик долго соображал, что же это я ему такое сказал, но потом повернулся и ушëл, не сказав больше ни слова. Ну да, знаменитого фильма про Бората тогда ещë не было… Сон, естественно, весь перебили. Но уже начало светать, и я стал смотреть в окошко.

На украинской железной дороге царила чистота и почти образцовый порядок: тупики, мачты светофоров, переезды, платформы электричек, и всë такое прочее было подметено, вымыто, прибрано, покрашено и снабжено аккуратнейшими одинаковыми по форме, цвету и шрифту табличками на украинском языке.

Пригород Харькова состоял из красивых беленьких и чистеньких домиков с садами и огородами. Вся остальная Украина была заботливо разбита на аккуратные деляночки грядок с огурчиками, подсолнухами или картошкой, которые иногда перемежались огромными полями с пшеницей.

В Запорожье поутру уже была жара. Меня приехал встречать ведущий инженер отдела главного механика «Укрграфита» по всем огнеупорным работам Анатолий Аркадьевич Кацнельсон, который и вызвал меня на эту футеровку. Мужику было уже за шестьдесят, и у него был «Жигуль-восьмëрка», на которой он и повëз меня на завод.

Мы проехали почти на другой конец большого и очень симпатичного города, основной контингент машин в котором состоял из всех марок «Запорожцев», «Таврий» и «DAEWOO», чья фирма выкупила себе «ЗАЗ», находившийся совсем рядом с вокзалом…

Часов до двух мы были на заводе, а затем Аркадьич устроил мне экскурсию по городу, которого я никогда до этого не видел. Меня прокатили по плотине знаменитой «ДнепроГЭС», а затем повезли в гостиницу при общежитии завода, которое было на другой стороне Днепра в микрорайоне Бабурка. Ехать туда нужно было по двум мостам. Огромная река в этом месте раздваивалась, и точно посредине еë и получился тот самый остров Хортица, на котором когда-то была легендарно знаменитая «Запорожская Сечь».

Оба моста, на остров, и с острова на другой берег, были двухэтажными – на очень узкой автомобильной дороге, шедшей по первому этажу, с трудом разъезжались два троллейбуса, и по утрам там возникали пробки не хуже московских. По верхнему этажу шла двухпутная железная дорога в сторону Кривого Рога. С электричками.

А какие по городу ходили девочки… В подавляющем своëм большинстве худенькие и рыженькие, они рассекали по тридцатиградусной жаре в крохотных юбчонках или шортиках, и без бюстгальтеров.

КАКАЯ ТАМ, К ЧËРТУ, ФУТЕРОВКА?!!

Поселив меня в гостинице, Аркадьич повëз меня к себе домой – он жил недалеко от этой общаги. Там он сначала засунул меня в душ, а затем угостил великолепнейшей горилкой. В городе оказалось что-то около шести или семи телеканалов, причëм пять из них шли исключительно на украинском языке: даже все так до боли знакомые рекламные ролики – и те были переведены на украинский! Зато по «FM» шло и «Русское Радио», и какой-то очень классный питерский канал «Мелодия», которого не было ни в одном из тех городов, где я побывал до этого. При этом ни на заводе, ни в городе я так ни разу и не услышал, чтобы кто-то говорил на украинском!

Через пару часов мы решили выйти к киоскам на проспекте – я ещë хотел попробовать украинского пива! – как вдруг прямо перед подъездом у Аркадьича оказалась какая-то серебристая японская иномарка, похожая на ту же «восьмëрку», С АЛМА-АТИНСКИМИ НОМЕРАМИ! Пока я соображал, как же она здесь оказалась, появился еë хозяин. Мужик, оказывается, никакого отношения к Казахстану не имел и, узнав, откуда я, стал вопить: «Купи у меня эту лайбу за полторы штуки! Я еë растаможить не могу!»

Я обещал подумать…

Футеровка шла своим чередом, но на субботу и воскресенье бригада каменщиков, несмотря на то, что сроки ремонта поджимали, вдруг решила устроить себе выходные. Ну и чëрт с ними – я тогда собрался уехать на эти дни к своим родственникам, за четыреста километров оттуда. Ни один паровоз напрямую в Кировоград из Запорожья почему-то не ходил, и я купил себе билет до Знаменки.

Мне попался проходящий поезд из Феодосии в Киев – «Номера мест указывает проводник». Объявления на вокзале шли на украинском, а по-русски дублировались только тогда, когда попадался поезд, шедший в Россию. В принципе, всë было понятно, и единственное, до чего я так и не «доехал» – как по-ихнему называется «Нумерация вагонов – С ГОЛОВЫ или С ХВОСТА поезда»? Поэтому, когда объявили мой 106-й, я встал точно посредине перрона.

Мой первый вагон оказался самым хвостовым, но состав был коротким – вагонов восемь или девять – и я успел до него добежать, несмотря на всего-то пять или шесть минут стоянки. Мой вагон не открывали! Проводницы соседнего, второго, велели мне садиться к ним. Потом прибежал парнишка с этого самого первого вагона и открыл его – купейный вагон был абсолютно пуст!

Мне можно было выбирать себе любое место, и я забрался в купе в самой середине вагона. Бригада была из Киева, и проводник, принеся мне комплект белья, попытался рассказать мне что-то на украинском. Я абсолютно ничего не понял, и выдал ему в ответ на казахском:

– Мен украинша бiлмеймын! (Не понимаю по-украински!)

– ?!!

– Братишка, я из Казахстана, с Алма-Аты.

– А-а-а… – и ушëл.

Такие матрасы и подушки в поезде я увидел впервые – из тонюсенького синтепона! Да уж ладно – кое-как всë же пристроился на этом матрасике, а подушку внутри наволочки в лëгкую сложил аж вчетверо, и после Днепропетровска даже смог на пару часов уснуть. Проснулся я в «Стыковочных» Пятихатках от того, что захотел в туалет. Но стоянка там и санитарная зона длились так долго, что, как у меня всегда и бывало в поездах, сон за это время пропал…

В Знаменке оказалось, что электрички до Кировограда теперь ходят всего два раза в сутки. Я пошëл за обратным билетом до Запорожья, а их не было – народ косяками тянулся в сторону Крыма! В конце концов мне всë же нашли место на каком-то пассажирском, шедшем гораздо раньше того времени, когда я хотел уехать.

Рядом с вокзалом, возле здания автостанции уже шумел огромный базар. Правда, вскоре я увидел транзитный автобус в сторону Кировограда и пошëл в кассу. Но кассирша уже успела закрыть ведомость, и стоявший рядом с ней водила велел мне ждать его за углом улицы, шедшей от вокзала. Минут через десять он меня там подобрал, я прошëл в самый хвост полупустого автобуса, и поехал дальше.

В десятом часу утра я добрался, наконец, до своей тëти и сестры. После паровоза хотелось помыться, но тут оказалось, что во всëм Кировограде (город размером где-то с Усть-Каменогорск или Томск) нет воды! Водовод для него – больше сотни километров! – шëл от Днепра, откуда-то со Светловодска, и на нëм сначала произошла какая-то авария, а потом местная электросетевая компания, тоже, как и у нас в Казахстане, выкупленная в управление какими-то иностранцами, отключила местный «Горводоканал» за долги!

Воды не было всю субботу и ещë полдня воскресенья – только после обеда, когда мне уже надо было уезжать обратно, водичка потихоньку начала сочиться из кранов. Народ моментально расхватал в магазинах все пластиковые пятилитровые бутыли с водой – я и сам успел купить парочку таких – ничего, пяти литров воды из такой «бутылочки» вполне хватило, чтобы помыться… К чести кировоградских коммерсантов следует сказать, что цена на эти бутыли во время «засухи» не выросла ни на один «гривень»…

Тогдашний муж моей сестрëнки Серëга ушëл работать во вторую смену, а Ленка повезла меня в центр города. После прогулки по главной улице она привела меня в кафе, расположенное недалеко от местного «ЦУМа», которое называлось «Максим». В самом центре зала этого заведения был сделан бассейн с фонтанчиком, на краю которого «сидел» то ли бронзовый, то ли латунный парнишка, отлитый в натуральную величину. Одной рукой он как бы делал жест: «Заходите, садитесь…»

Оказалось, что эту точку открыл один из самых крутых жителей Кировограда, а памятник изображал его сына, погибшего в автокатастрофе, именем которого и названо было кафе. Причëм Ленка сказала мне, что статуя довольно точно похожа на оригинал – она когда-то видела этого парня ещë живым.

Нас накормили очень вкусным сыром, обжаренным в хлопьях «Геркулеса» – алма-атинские площадки до такого блюда почему-то до сих пор не додумались…

Зато накануне, сидя с Аркадьичем на такой же площадке в Запорожье, я разговорился с семьëй армян – хозяев точки, которые были давними друзьями с Кацнельсоном. Я рассказал, что в меню почти всех наших алма-атинских площадок входит «Русская Закуска» – нарезка из варëной в мундире картошки, селëдки, лука и маринованных огурцов, политая растительным маслом. Жена хозяина точки даже удивилась простоте сего блюда: «А почему бы и нам такое не делать?!!»

К шести вечера воскресенья мне нужно было попасть обратно в Знаменку, чтобы сесть в поезд до Запорожья. В расписании автовокзала нашлась маршрутка, приходившая на знаменский вокзал где-то за час до моего поезда – на ней я и поехал. Пассажирский поезд, билет на который мне достался, шëл из Минска в Крым. И как потом оказалось, он доходил отсюда до Запорожья на целых полчаса быстрее, чем тот скорый, на котором я приехал сюда!

Зарядил мелкий дождь, и в вагон пришлось лезть изрядно промокшим. А там всë было забито отпускниками до отказа – для меня со времëн развала СССР и до сих пор является загадкой: где люди находят деньги, но самое главное – время, чтобы ездить на море?!! Оказалось, что на этой станции двое человек вышло, и нам продали их места. Вместе со мною в купе сел мужик из Кременчуга, тоже старый командировочный волчара: он был техником-наладчиком всяческих аттракционов, типа «Луна-Парков», и ехал в Крым на монтаж и пуск очередного парка таких развлечений.

Он рассказал, что Президент Украины, тогда ещë не «монохромно-оранжевый», принял постановление о создании в Крыму курорта международного масштаба, и те фирмы, которые вложат в строительство любых объектов в Крыму деньги на сумму более ста тысяч долларов, освобождаются от всех остальных налогов! И такая политика, разумеется, привела к тому, что этот техник ехал на монтаж уже четвëртого объекта за этот год.

На перроне днепропетровского вокзала была целая куча продуктовых киосков и, зная, что добраться до запорожской гостиницы мне удастся уже далеко за полночь, я решил купить себе на ужин немного колбаски, хлеба и коробку одесского томатного сока. Когда я подошëл обратно к вагону с покупками, две молоденькие проводницы наехали на меня:

– А что ты здесь какой-то туфтовый сок берëшь? Потерпи до Симферополя, у нас в Крыму сок вкуснее!

– Барышни, я еду не в Крым! В вашем Крыму я никогда не был, и вряд ли теперь когда-нибудь туда попаду!

На самом-то деле меня возили когда-то совсем маленьким из Одессы, где жила свои последние годы бабушка – мать моей матери – в Ялту и Севастополь. Елизавета Васильевна сумела как-то взять путëвки на такую морскую экскурсию, ночь на теплоходе из Одессы в Крым, день там и ночь обратно, и моей мамочке долго не удавалось вытащить меня из каких-то севастопольских не то аквариумов, не то океанариумов. Но я этого совсем не помнил…

Проводницы симферопольской бригады, всю свою жизнь прожившие на этом полуострове, просто обалдели – такого человека они, наверное, видели впервые! И что? В Запорожье я выходил в гордом одиночестве не только из своего вагона, но, по-моему, и со всего этого поезда! Проводница, оставшаяся «на вахте» и открывшая мне дверь, посмотрела мне вслед так, как будто я был неизлечимо болен…

В первом часу ночи по Запорожью, оказывается, ещë во весь рост ходили маршрутки! Я спокойно доехал до проспекта Металлургов, но вот там на последнюю маршрутку, шедшую до Бабурки, уже не успел – ушла из-под самого моего носа. Пришлось брать таксиста, обычного такого запорожского таксиста на радиофицированной «Таврии», и ехать в гостиницу за червонец гривнами (55 рублей российскими, или где-то 270 тенге нашими) – огромные деньги по их тогдашним меркам.

На следующий день на заводе мужики-футеровщики плакались мне в жилетку: что за жизнь пошла – сало на базаре аж по 14 гривень за кило! Я, смеясь, спросил, как же у них так получилось, что национальный «наркотик» такой дорогой?!! «А потому что, – ответили мне, – бензин дорогой, газ тоже, из-за этого и свет, всë это из России – короче, один чëрт москали виноваты!» Я от хохота чуть не упал с монтажной площадки…

Кацнельсон под вечер повëз меня на свою дачу с ночëвкой. Я купил мяса на шашлык, и мы отъехали от города буквально километров на восемь, к самому нижнему краю острова Хортицы. Пока его сын с другом раскочегаривали мангальчик, Аркадьич повëл меня купаться в Днепре.

Я впервые в своей жизни залез в эту речку и удивился: несмотря на то, что она протекла мимо стольких больших и малых городов, вода была абсолютно чистой и прозрачной – не такой желтовато-коричневой, как к примеру, в той же Каме около Перми. Всласть искупались и досыта накормили местных комаров. Потом вернулись на дачу, и тут, как раз, подоспел и шашлычок…

Вечером следующего дня я уезжал обратно в Москву. Билетов на поезд, шедший из самого Запорожья, не было. Но почему-то они нашлись на проходящий из Симферополя! Подошëл состав из очень красивых вагонов, с сильно закруглëнными окнами на «рамах» из толстой чëрной резины, очень симпатичных внутри. Я подумал сначала, что это самые новые тверские вагоны, но оказалось, что нет! Табличка внутри вагона гласила, что он построен в ГДР в 1972 г., и капитально отремонтирован на заводе в Днепропетровске год назад! Это ж надо так вагон переделать, что его и не узнаешь…

Таможня и пограничники в Харькове нас проверять не стали – они зашли ненадолго в купе к проводникам, и тут же вышли. Зато теперь нас взялся проверять Белгород: пограничники пришли, а таможенников так и не было, хотя ими и пугали. Когда утром наш паровоз подкатил к Курскому вокзалу, всë оказалось, как обычно – толпа кавказообразных спекулянтов ломилась за фруктами, которых, оказывается, симферопольские проводники привезли немало…

110. ОСЕННИЙ МАРАФОН

К середине сентября 2001 года все наши дела, наконец-то, утряслись, и можно было уезжать из Москвы домой, но при этом предстояло ещë посетить с деловыми визитами нескольких наших клиентов, и дорога к дому превратилась в двухнедельное путешествие по городам и весям бывшей великой страны.

А приключения начались уже прямо на перроне Ярославского вокзала, когда к нам с Жамалом, и провожавшему нас Сашке Тивину, подошëл серенький, заросший густопсовой бородишшей мужичонка лет сорока, и понëс всякую лабуду насчëт особого величия русской нации и еë божественного предназначения. Оное так сильно напомнило мне тексты с сайта «РНЕ», на которые мы с Габаевым как-то случайно напоролись, бродя по самым дальним закоулкам Всемирной Паутины, что я немедленно остановил мужичка:

– Мы – граждане Республики Казахстан, и не имеем никакого права вмешиваться в сугубо внутренние дела Российской Федерации.

Дяденька несколько минут соображал, что мы ему сказали, потом выдал:

– Но вы же на Русской Земле стоите?

– И что?

Тогда мужик переключился на Тивина, человека с типичной семитской внешностью, и через пару минут словесной перепалки всë-таки сунул ему в руки буклетик из нескольких страничек, после чего как-то бочком-бочком слинял. Разумеется, что в тексте листовочки буквально через каждое слово оказалось «Жиды, жиды, жиды…» и буклетик немедленно улетел под вагон…

Елово-зелëное, берëзово-жëлтое и осиново-красное разноцветье осеннего леса мелькало за окном весь следующий день почти до самого вечера. Наконец наш поезд плавно притëрся к «Горнозаводской» стороне Пермского вокзала. Бригадир состава по-прежнему продолжал продавать билетики в березниковскую «прицепку», но народу в этом автобусе набралось на сей раз едва ли с десяток человек. Нам с Габаевым, разумеется, досталось самое переднее сиденье, и созерцание нами красно-жëлто-зелëной тайги плавно затянулось ещë часика на три…

На следующий же день технический отдел «АВИСМы» устроил совещание, на котором мы должны были рассказать о наших новых разработках. В актовом зале на третьем этаже заводоуправления собралось почти с полсотни человек, начиная с директора по новой технике, реконструкции и развитию господина Курносенко. Остальной контингент подобрался не менее солидным, поэтому Габаев, которому пришлось выпереться для доклада к самому переднему столу в зале, смотрелся на фоне персонала комбината крайне экзотично.

Жамал был одет в джинсы, клетчатую рубаху и кожаную безрукавку. Подойдя к столу, он упëрся в его крышку растопыренными пальцами, на одном из которых был золотой перстень, и начал: «Я вам скажу так: адгезионно-каталитические свойства кладочной смеси…» Я бы не удивился, если бы из его уст вдруг прозвучало: «Короче, пацаны, я ваша новая «крыша»… Доклад Габаева тем не менее прошëл почти на «Ура!», и на следующий день нас повезли с деловым визитом в Соликамск.

Михалыч заказал служебную машину, коей оказалась почти новенький красновастенький «ВАЗ-2110». Машинка бодренько понеслась по трассе. Задний мост машины ощутимо подпрыгивал на ухабах, и водитель машины сказал нам, что сразу же после получения этой лайбы с завода заменил ей задние амортизаторы на газовые, чтобы машинка лучше летала по загородным дорогам – «родные» были гораздо мягче. Мы приехали на Соликамский магниевый завод, где Михалыч знал почти всех. Техотдел, оперативка, ещë одна речь Жамала, не менее пламенная, чем вчера – большинство здешнего народа уже было в курсе того, что мы творим на «АВИСМе», поэтому проблем с общением не возникло…

Теперь нас ждала коксовая батарея в Нижнем Тагиле, и к вечеру следующего дня мы уезжали из Березников. Троллейбус шестого маршрута не спеша спускался по узким улочкам к местной железнодорожной станции, которая во времена кочевавшего где-то здесь по Вишерским лагерным отделениям Соловецкого УСЛОНа Варлама Шаламова называлась Усольем. В заднюю дверь троллейбуса вдруг пролезли два выразительнейших бомжа. Их одежда была уляпана комками глины и опавшими листьями настолько, что прилично одетые тëтеньки, волею судьбы оказавшиеся возле них, начали возмущаться. Один из бомжей тут же начал оправдываться: «Да мы с работы едем, переодеться не успели…»

Народ на задней площадке развеселился ещë больше, когда в нашу сторону двинулась суровая кондукторша, и ханыги, заметив еë, начали сильно волноваться: «Серëга, я же забыл трактор выключить, давай вернëмся!» И, чтобы не попасть в лапы доблестной сотрудницы местного электротранспорта, они выскочили на первой же остановке…

До боли знакомый мне пассажирский Соликамск–Свердловск, в те времена почти в двадцать вагонов, слегка опаздывая, плëлся по причудливым изгибам рельсов между сопок, поросших тем же красно-жëлто-зелëным лесом. Вагон нам попался штабной, и бригадирша состава втирала своей проводнице: «Завтра сходишь в баньку, примешь пол-литра и всë пройдëт!»

Какие там «Веромаксы» и «Инолтры», рекламами которых тогда была густо сдобрена почти любая телевизионная передача?!!

В хвосте состава, как и обычно, болтался «вагон-зак», и почти на каждой остановке его ждали конвоиры с новыми группами охранявшихся ими «пассажиров». Россия, и так уже имевшая число заключëнных в пересчëте на сто тысяч населения больше всех в мире, с каким-то маниакальным упорством продолжала плодить себе уголовников и дальше. Как раз именно такой случай мне только что рассказали на комбинате: шестнадцатилетний сын одной из сотрудниц подрался на дискотеке со своим ровесником. Обычное пацанячье дело, если бы не одно «но»: второй драчун оказался сынком одного из самых крутых местных милицейских чинов, поэтому первого немедленно отправили за решëтку, и теперь пытались припаять ему срок в семь лет…

Не составил исключения и перрон Нижнего Тагила. Спотыкаясь спросонок обо всë подряд, мы в шестом часу утра сами открыли себе дверь тамбура и вывалились из полутëмного вагона на такой же полутëмный перрон. В тот же самый миг в нескольких сантиметрах от моего колена щëлкнули собачьи челюсти! Оказалось, что буквально в двух метрах от двери нашего вагона сидят на корточках человек сорок заключëнных, а один из конвоиров, матерясь на весь белый свет, пытается оттащить от нас огромную чëрную псину! Но я всего этого сначала в темноте и не разглядел!

Мы с Габаевым пошли заселяться в гостиницу, находившуюся прямо напротив вокзала. Нам дали по вполне приличной одноместке, оснащëнной ванной с туалетом, иностранным телевизором, и стоившей 285 рублей в сутки. «ОРТ» уже шло, мы уселись в моëм номере, согрели чаю и стали смотреть новости.

Когда рассвело, за моим окном оказался бесподобный вид на железнодорожный вокзал и расположенный сразу за ним металлургический комбинат. Часам к десяти за нами приехали на машинке и отвезли прямо на коксовую батарею. Мужики приодели нас в шерстяные куртки и огромные ботинки, потом отвели нас на самый верх печей. Жамал придирчиво смотрел, как нашу торкрет-массу набрызгивают через просунутую в загрузочный лючок длинную трубу на стенки печи. Затем начальник цеха, а следом и Габаев, поскребли это место специальной чистелкой. Торкрет-масса приклеилась крепко и не отслаивалась.

Мужики остались довольны и повели нас в столовую, располагавшуюся прямо внутри корпуса коксохимической батареи. Нам сказали, что больше ни на одном коксохимическом производстве столовых прямо внутри батарей нет. Ну, где ещë был, точно не видел. Начальство, сопровождавшее нас, было достаточно большим, чтобы нам моментально соорудили VIP-обед…

А на следующий день мы с Жамалом разъезжались в разные стороны, чтобы встретиться уже дома, в Алма-Ате. Габаев уезжал в сторону Челябинска, а я должен был попасть в Новосибирск и Усть-Каменогорск, поэтому взял себе билет из Екатеринбурга в Новосибирск на проходящий поезд Москва–Красноярск, который был не фирменным и стоил гораздо дешевле шедшей чуть впереди него «России».

Между Нижним Тагилом и столицей Уральской Республики ходили и поезда, и электрички, и автобусы, однако я выбрал себе маршрутку, взяв билет на неë аж за сутки, ибо они были в дефиците.

Трасса, по которой теперь самый крутой народ, включая и Президента этой страны, каждый год мотался на выставку «Росвооружений», оказалась практически в идеальном состоянии, и «Газелька» спокойно бежала себе со скоростью в стольник, покуда не въехала на улицы областного центра. Они оказались на редкость убитыми, и с жуткими, почти лужковскими автомобильными пробками. Крадясь какими-то тайными тропками между бесконечных заборов промзон, наша маршрутка вдруг выскочила к сиявшему, как новенькая монетка, «Северному» автовокзалу Ëбурга. Железнодорожный вокзал оказался совсем рядом, и я пошëл туда пешком.

Бесконечная реконструкция оного здания продолжалась. За те два года, когда я стал попадать сюда более или менее регулярно, для народа открыли лишь один дополнительный зал ожидания, а работам не видно было конца, как впрочем не было заметно и самих работ – лишь заборы и строительные леса.

Время прибытия нашего 90-го скорого прошло, потом так же плавно прошло и время его отправления. И только ещë через полчаса вокзальное радио снизошло и до нас, грешных, соблаговолив объявить, что этот поезд опаздывает не то на час, не то на полтора. «Клуб любителей 90-го поезда» оказался довольно многочисленным, и мы заняли почти половину зала под информационным табло.

Состав прибежал с опозданием на два часа, и народ ломанулся на шестой путь. Мой вагон оказался самым хвостовым. Это была уже самая новая серия российских вагонов, тех самых, у которых окна не опускаются вниз, а открываются крохотными верхними форточками, через которые морду лица на улицу уже не высунешь…

Как бы я хотел заставить горе-конструкторов этих окон посидеть пару часиков в таком вагоне во время таможенного досмотра в каких-нибудь Озинках, когда жара заберëтся за сорок, а кондиционер во время стоянки работать не будет (если он будет работать вообще)! Самое интересное было в том, что несмотря на глухие оконные стеклопакеты, вделанные в толстенную резиновую оправу, тише в вагоне не стало – колëса так и громыхали где-то под самым ухом…

Пластик внутренней отделки такого вагона оказался жëлтого цвета с лëгкими белесоватыми полосками, при этом и тонированные окна имели тоже какой-то тëмно-жëлтый оттенок и, когда на следующий день только-только взошло низенькое ярко-жëлтое солнце, а поезд нëсся вдоль сочножëлтой травы и ярко-золотистых берëзок в районе Омска, вся эта желтизна резанула по глазам аж до натуральных слëз!

Один из моих попутчиков по купе оказался профессиональным железнодорожником – он-то и рассказал, что на самом деле внутренняя отделка такого вагона рассыплется гораздо быстрее, чем у немецких купейных с «Аммендорфа» или «Герлица». А дальше этот же мужик поведал нам совсем уж страшную тайну: вся транссибирская магистраль до сих пор не может прийти в себя после путешествия по ней Великого Вождя и Учителя Ким Чен Ира – ни один поезд по своему расписанию не ходит! И действительно – наш паровоз, пока доехал от Екатеринбурга до Новосибирска, добавил себе ещë час опоздания…

Двадцатичетырëхэтажная гостиница, стоявшая на площади Гарина-Михайловского прямо напротив вокзала, предлагала одноместки уже раза в два дороже, чем гостиница «Тагил» (650 рублей), однако здесь существовала система почасовой оплаты, и мне насчитали за ночь всего 430. Билет на завтрашний алма-атинский поезд я решил взять заранее – кто его знает, что там за вокзал в этом Линëво?

Российские рубли, как это всегда и бывает, у меня на самом интересном месте кончились. И, как это тоже всегда бывает в России, в девятом часу воскресного вечера ни один «обменник» ни в гостинице, ни на вокзале, ни во всей его округе не работал. Меня любезно «выручили» охранники из какой-то очередной «секьюрити», приняв у меня доллары по какому-то «игрушечному» курсу, какого не бывало даже в так люто ненавидящем своих валютных клиентов Сбербанке РФ. Я всë же купил себе билет и вернулся в гостиницу.

Одноместка «Новосибирска», хоть и имела холодильник, была обставлена гораздо более старой мебелью, чем номера гостиницы «Тагил». Вдобавок в ней оказалось дико холодно. В номере тоже стоял иностранный телевизор, правда без пульта. Но в анналах сего ящика даже нашлось «НТВ» и, посмотрев свеженькую парфëновскую «Намедни», я улëгся спать.

Электричка в Линëво шла, как и всегда, в 6.45 утра. Расписание пригородных поездов вокруг Новосибирска стало заметно жиже, чем раньше, но этот черепановский рейс остался. Я доехал до электродного завода, где пробегал весь день по тамошнему начальству с заключением нашего договора, а к семи вечера добрëл через весь посëлок до станции Линëво, где и сел ждать свой следующий поезд.

Кассирша не соврала, что продаëт мне последний купейный билет – состав оказался забит народом и «челночным» грузом до отказа. Мне достался «штабной» вагон. Весь нерабочий тамбур его был завален мешками с картошкой, а третьи полки и рундуки во всех купе были забиты коробками с лосьонами, шампунями, зубной пастой и прочей подобной дребеденью – у меня возникло ощущение, что я попал в парфюмерную лавку.

По проходу вагона время от времени пробегал проводник вагона-ресторана с корзинкой разных продуктов, громко объявляя: «Пиво, водка и селëдка!» Следом за ним взад-вперëд шаталась молоденькая русская девчонка, поддатая настолько, что приставала ко всем мужикам подряд. В конце концов еë «снял» кто-то из алма-атинских проводников и, видимо, где-то трахнул, потому что девица появилась через полчаса с криком: «Где же мой самый классный узкоглазый любовник?!!» Спустя ещë полчасика она появилась вновь, но уже с воплями: «Кто отобрал мои деньги?!!» В Барнауле она исчезла – наверное, еë сдали ментам…

Барнаул показался мне достаточно большим городом, и меня тем более удивило, что в нëм абсолютно не оказалось сети «GSM»! Она появится там только перед самым новым годом. Паровозко побежал себе дальше по просторам Алтайского Края, а я смог часика на два или три уснуть.

В пятом часу утра мы приехали в Рубцовку. Бывшее деревянное одноэтажное здание вокзала в этом городе исчезло, а на его месте зияла огромная яма со свежеотлитым фундаментом. Народ оббегал эту стройку какими-то тайными тропками, которых я в темноте и не углядел. Стояла жуткая холодина, всяческих «проверяльщиков» почему-то не было, и только через час я заметил, как мужики в пограничной форме таскают какие-то огромные тюки с самого хвоста поезда – там был прицепной балхашский вагон с новосибирской бригадой проводников.

Бригадир нашего поезда сидел в «радиокупе» и слушал по рации густо лившийся из эфира отборный мат: проводники этой «прицепки» то поцапались с пограничниками, то не включали хвостовые огни, то ещë что-то. Наконец он не выдержал и погнал электромеханика дать официальную телеграмму в ЛВЧД Алма-Аты о том, что полуторачасовая задержка поезда идëт не по его вине!

Долго ли, коротко ли, но наш поезд всë же перетащили в Локоть. Вокруг раскинулся посëлок Веселоярск – родина Раисы Максимовны Горбачëвой. Железная дорога на этой станции уже считалась казахской, хотя это был ещë Алтайский Край. Невдалеке от посëлка стояла автомобильная таможня, возле которой с российской стороны светился плакат: «Ворота в Азию!» Я только не понял одного – с чего бы зачуханная Рубцовка вдруг стала Европой?!! «Проверяльщики» не пришли к нам и здесь, и состав, доверху гружëный «челночным» барахлом, плавно перетëк из России в Казахстан…

Второй путь от Локтя до Семипалатинска убрали к этому времени полностью и, чтобы поездам было где разъехаться, вдруг восстановили разгромленные некогда станции Дюсакен и «Обгонный пункт №41». А в Семипалатинске ярко светило ласковое солнышко и стало хорошо пригревать. Я успел выскочить из вагона прежде, чем оттуда стали выносить все эти коробки с шампунями, и побежал искать магазин, в котором можно было бы купить карточку пополнения баланса сотовой связи «АctiV».

Найти такое заведение оказалось крайне непросто: в первом магазине, расположенном на самом главном проспекте города, карточек «Актива» не оказалось. С тоской вспоминая простоту пополнения баланса, налаженную «Киевстаром» в продуктовых магазинах Запорожья, я около получаса блукал с баулом по улицам, пока не нашëл местный «ЦУМ», где карточки «ActiV» ещë были, хапнул двадцатидолларовую и, восстановив связь с Габаевым, пошëл искать автовокзал, который оказался не так уж и далеко оттуда.

На перроне стояла «Газелька» Семипалатинск – Усть-Каменогорск, а рядом с нею притулился «длинный ЛАЗ» Астана – Усть-Каменогорск. Билеты на маршрутку продавались только в самой кассе вокзала, и я понëсся туда. Купив билет, я примчался к «Газельке», но еë водила посмотрел в мой билет, и сказал, что это не к нему! Оказалось, что проклятая кассирша меня «кинула», и всучила мне билет не на маршрутку в 11.30 (как я еë просил), а на автобус 11.35! «Газельщик» тоже оказался странным парнем – он не стал ждать, пока я разберусь с нею, и, хлопнув дверью, с несколькими пустыми местами уехал. Я поплëлся к автобусу.

Совершенно убитый «ЛАЗ» столичного автопарка, скрипя обшивкой, проржавевшей в некоторых местах насквозь, выбрался на главную улицу города и покатил к Иртышу. Японцы уже построили к этому времени новый подвесной мост через семипалатинскую речку, но наши водилы поехали всë же по старому и, покрутившись по шикарным транспортным развязкам, которые наделали вокруг станции Жана-Семей, выкатились на ту самую трассу, по которой я уже прокатился как-то на «КамАЗе» с прицепом.

Дорогу, шедшую от шульбинской трассы к Таврическому, уже полностью заасфальтировали, но наш автобус плëлся по ней со скоростью пешехода. На автостанции в Таврическом мы остановились. В салоне оказались пятеро иностранцев из какой-то церковной миссии, ехавших со свидания с Папой Римским, накануне этого «покорявшим целину» в Астане. Один мужик и четверо женщин, одетых в белые балахоны, наподобие больничных, и с огромными крестами на шеях, устроили по дороге молитвы-песнопения. Во время этой остановки они зашли в близлежащий магазинчик, увидели коробки с немецкими конфетами, немедленно купили парочку таких коробок и радовались, как дети!

Много ли людям надо для счастья?!!

Одна из «монашек» стала угощать этими конфетами всех, кто сидел в автобусе, но я у неë конфетку брать не стал и ушëл на своë место в самом хвосте салона. Когда через пять часов этой муторной дороги я вылез на устькаменогорском автовокзале, меня уже ушатало настолько, что я мало что себе соображал – сил хватило лишь на то, чтобы добраться до гостиницы «Усть-Каменогорск» и снять одноместку.

Номер этой гостиницы стоил 2100 тенге (420 росс. руб.) в сутки. Мебель оказалась такой же древней, как и в Новосибирске, но телевизор был подключëн к какой-то кабельной сети и выдавал невообразимое число каналов. Я посмотрел все мыслимые новости и упал спать.

В поезде до Семипалатинска я всë же умудрился простыть, и наутро, когда за мной прислали служебную машину с титаномагниевого комбината, уже начал тонуть в собственных соплях. Печальная традиция продолжилась: если уж помирать от простуды, так непременно в Усть-Каменогорске, причëм уже в третий раз. Впрочем меня, как и всегда, спас смородиновый «Колдрекс» в виде порошка, растворяющегося в кипятке.

Через два с половиной дня беготни по комбинату меня отвезли на служебной «Волге» сначала в железнодорожные кассы на станции Защита, где я купил себе билет на самый скорый поезд, который стал ходить с этого лета между Семипалатинском и Алма-Атой. Затем мы, заскочив в гостиницу за моими вещами, поехали в Жангиз-Тобе к этому самому 21-му поезду.

Поскольку водителю нужно было вернуться обратно ещë засветло, он привëз меня на станцию часа за два до поезда. Но меня это вполне устраивало, так как рейсовых автобусов в Жангиз-Тобе в это время всë равно не было. Я вновь неприкаянно бродил по перрону Жангиза, вспоминая, как ровно шесть лет назад, тихой летней ночью напоил весь персонал оной станции. Тут за мной увязался бездомный чëрный пудель. От края перрона в сторону вокзальчика шли четыре девчонки, и тут я услышал совершенно истошный рëв: следом за ними бежал вприпрыжку крохотный чëрненький котëночек, и вопил громче, чем гудок магистрального тепловоза!

Барышни прошли мимо, а котëнок остановился у моей сумки, тщательно обнюхал еë, и с самым деловым видом уселся рядом, тут же перестав вопить. Конечно же, он был худ, как скелет, и я ещë подумал: «Да, братишка, «Вискасов» тебе тут не попробовать…» Псина подошла ещë ближе, обнюхала котëнка, на что тот совершенно не отреагировал, и уселась рядом.

Они дружили!

В здании вокзала теперь работала небольшая частная столовая, повариха которой за каких-то 35 тенге (7 росс. руб.) вытащила мне из холодильника совершенно невообразимых размеров котлету. Я вышел с нею на перрон, и первым делом стал кормить котëнка. Желудок же у таких не больше напëрстка, поэтому в него влезла только половина сего кулинарного шедевра, а оставшуюся часть быстренько доел пудель. Крошка кот, снова спрятавшись от холодного ветра за моей сумкой, аккуратно вылизался и, увидев, как ветром проносит мимо золотинку от пачки сигарет, радостно умчался вслед за нею. Вскоре исчез куда-то и пудель. Но через час, когда подошëл мой поезд, я, садясь в вагон, обернулся, и вдруг увидел, что за моей спиной сидят рядышком котëнок с этой собакой, и с тоской в глазах провожают меня домой…

Паровоз и в самом деле оказался СКОРЫМ – мотаясь по этому участку «Турксиба» с 1983 года, я впервые ехал от Жангиза до Алма-Аты всего с 11-ю остановками! А за те почти четыре месяца, пока я не был дома, на обоих наших вокзалах успели окончательно доделать электрификацию – когда я уезжал 5 июня в Кустанай, столбов ни на Алма-Ате 2, ни на Алма-Ате 1 ещë не было. Их только-только начинали ставить на перегоне через Рощу Баума. А теперь уже всë было готово, но поезда ещë ходили с тепловозами. По путям Алма-Аты 1 между тем уже елозил своим ходом взад-вперëд трëхсекционный «ВЛ80С», видимо проверяя состояние проводов. Забегая вперëд скажу, что официальное движение электровозов началось у нас ровно через месяц после этого, с 1 ноября 2001 г.

Ну а дом родной встречал истинно летней погодой – светило яркое ласковое солнышко и было плюс двадцать четыре. Меня встретили Жамал и Санëк Иванов, которые минут за десять привезли меня на машинке домой. Осенний марафон длиною в 5596 км благополучно кончился…

111. КАНЬОН АКСУ

Мамка у Васьки Трубникова жила в Южно-Казахстанской области, которую у нас в Казахстане негласно называли «Техасом». Василь постоянно мотался туда – присматривать за огромным приусадебным хозяйством, которое его мать в одиночку вести не могла. Возвращался он оттуда обычно нагруженный ниже ватерлинии мясом, птицей, орехами, фруктами и многим-многим другим, периодически угощая нас изумительной стряпнëй собственного изготовления. Я хоть и сам умею очень неплохо готовить, но Васька был одним из тех очень немногих моих знакомых, которые меня в этом деле переплюнули…

Василь накануне опять уехал к матери, а мне предложил подтянуться к нему через неделю, когда начинались октябрьские трëхдневные праздники. Да с удовольствием! С билетом до станции Тюлькубас я приехал на Алма-Ату 2 и стал искать свой вагон. В кармане плеер, в ушах наушники, радио «NS», какая-то совершенно классная музыка, и настроение – ну прямо на миллион баксов. Подошëл к своему вагону, отдал проводникам билет, и посмотрел в сторону хвоста поезда: показалось, что там стояли мои знакомые. В этот момент проводники похлопали меня по плечу:

– Братишка, ты куда едешь?

– В Тюлькубас, а что? В билете разве не написано?!!

Оба проводника как-то странно посмотрели на меня, но пропустили в вагон. Оказалось, что 12-й купейный в этом поезде, шедшем в Атырау, назначался переменным трафаретом по Чимкенту, и все, кто в нëм ехал, имели билеты не дальше, чем до этой станции. А в числе пассажиров своего вагона я оказался единственным русским.

По проходу носилась целая куча детишек мал мала меньше, добрая половина которых по-русски уже, похоже, не понимала, и, идя от титана с кружкой кипятка, я на всякий случай кричал: «Ыстык!» Малышня постарше с моего пути разбегалась сама, баласят помладше затягивало из прохода в купе суровой родительской рукой…

Погода стояла так себе. Сначала было пасмурно, а ночью в Чу пошëл приличный дождь. Наш поезд застрял там аж на лишний час, но в Тюлькубас всë же пришëл вовремя. Проводник проспал всë на свете, но я минут за десять успел сам по себе проснуться, собраться и вывалиться на мокрый и абсолютно тëмный перрон.

Василь блукал возле здания вокзала, увидел меня, схватил за руку и потащил по каким-то крутым ступенькам вниз. Оказалось, что там, так же, как и в Новом Афоне, перрон был выше привокзальной площади на целый этаж пассажирского здания. Трубников приехал за мной на своей чëрной 31-й «Волге», и за каких-то десять или пятнадцать минут привëз меня в Ванновку, которая теперь стала называться «Село Турар Рыскулов».

Домина был просто огромный – моих трëхкомнатных квартир там поместилось бы не то три, не то даже четыре! Васька отапливал дом газом, включая его на ночь. Прямо посреди двора росли четыре огромных орешины – опавшими грецкими орехами, листьями и кожурой от них был густо усыпан весь дворик. Ещë больше орехов оказалось разложенными по пластиковым корзинам у Васьки в доме. А прямо за домом оказался тот самый знаменитый скотный двор, продукцией которого Василь нас неоднократно баловал в Алма-Ате. По два десятка кур, гусей, овец, свиней, три коровы, две кавказских овчарки женского полу – короче, целый зоопарк!

Васькина мамка Ольга Михайловна, встретив нас, немедленно завела другую машину – вполне бодренький с виду «Москвич-412», запрыгнула за баранку и покатила куда-то по своим делам, а Василь принялся кормить всю свою живность. Сразу чувствовалось 600 километров к западу: Чимкент явно жил не в «своëм» часовом поясе! Там должно было быть 2 часа разницы с Москвой, ибо рассветало в Ванновке по сравнению с Алма-Атой очень поздно.

Но всë же рассвело, причëм вскоре разогнало все эти низкие серые тучи, выглянуло солнышко, и моментально стало тепло. Трубников прошëлся по куриным насестам, через час или полтора вернулась Ольга Михайловна – домашнее солëное сало, лук со своего огорода, свежайшие яйца – моментально образовалась огромная сковорода совершенно умопомрачительной глазуньи.

Позавтракав, мы собрались в Чимкент. Ольге Михайловне нужно было по служебным делам в областное Управление Юстиции, ну а мы с Василëм – так, за компанию. Трубников опять уселся за руль чëрной «Волги», но тут эта машинка ни с того, ни с сего вдруг решила вдруг объявить нам забастовку: что-то случилось с то ли с рулевыми тягами, то ли со всей передней подвеской – руль у него в руках всë время дëргало вправо-влево, так же мотало и саму машину. Но Василь был настойчив и непоколебим – тихонько, со скоростью в пятьдесят-шестьдесят, мы всë же как-то поехали.

Долго ли, коротко ли, но трасса плавно обогнула жëлто-зелëную сопку, за которой расположился састюбинский цемзавод, и вскоре показались Белые Воды. Едва заехав в этот посëлок, Васька свернул к первому же кафе. Не прошло и десяти минут, как хозяева кафешки, узбеки по национальности, принесли нам заказ: десяток палочек бараньего и десяток – печëночного шашлыка, лепëшки и огромный чайник с чаем. Маленькие палочки шашлычков были как-то по-хитрому обсыпаны тмином, а на столике заранее стояли пиалки с приправами для них. ВКУСНЯТИНА! За весь этот заказ мы заплатили какие-то копейки – что-то около четырëх с половиной долларов…

Подкрепившись, мы поехали дальше. Заехав в Чимкент, мы припарковали машину у этого самого Управления Юстиции, Ольга Михайловна умчалась на совещание, а мы с Василëм пошли пешком по городу. Чуть дальше от Управления по той же улице оказался местный филиал «KEGOC», напротив которого было ещë три или четыре летних площадки, предлагавших наперебой и манты, и плов, и бешбармак, и просто бульончик-сорпу с баурсаками. И всë это великолепие – в пиалах просто умопомрачительной величины, причëм по таким же копеечным ценам, как и в Белых Водах. Потом такие площадки стали попадаться нам и дальше – как говорят в городе Одессе: «ШО Б Я ТАК ЖИЛ?!!»

Мы повернули направо и дошли до той площади, где с одной стороны стояла одна из самых крупных чимкентских гостиниц с огромной полукруглой летней площадкой-«палубой» на уровне второго этажа здания, а на другой стороне площади был парк. По улице ходили автобусы и даже троллейбусы (которых через пару лет не станет), но мы так и пошли дальше пешком, заглядывая иногда в магазинчики – я не пропускал ни единого книжного торговца! Вскоре мы оказались у местного ЦУМа. После экскурсии по этому торговому центру Василь повëл меня по тихим «непроездным» улочкам куда-то обратно к Управлению Юстиции, и через пару кварталов мы наткнулись на кафешку, переделанную из двух или трëх обычных квартир на первом этаже обычной панельной пятиэтажки.

Заведение напомнило мне детское молочное кафе на площади Ушанова в Усть-Каменогорске: в нëм не было ни спиртного, ни пива, зато была целая куча всяких пирожков и пирожных, мороженое разных видов, а наливали чай, кофе, соки, бульончики из кубиков и молочный коктейль. За столиками сидели молоденькие симпатичные девчоночки-студенточки, одни из которых учили какие-то конспекты, а другие стреляли глазками во все стороны и просто болтали между собой. Милая беззаботная обстановка, лëгкая музычка – мы с Васькой заняли столик, взяли огромный чайник чая с лимоном, по паре пирожных, и славно просидели там почти час.

Когда мы вернулись назад к Управлению, Ольга Михайловна сама села за руль, выехала со стоянки, и ждала нас уже на улице. Мы выбрались из города на трассу и поехали назад в Ванновку. Но где-то на половине пути Ольга Михайловна остановилась в одном из придорожных посëлков и повела нас в кафе. Это заведение оказалось двумя длинными одноэтажными домами с асфальтированным двориком, полностью покрытым крышей. В одном из домов была кухня и какие-то служебные помещения, а во втором – комнаты-«кабинеты», рассчитанные на 8-10 человек каждый. Мы заняли один из них, заказали разливного чимкентсткого пива и копчëную рыбу, а Ольга Михайловна заказала потом и несколько таких же крохотных шашлычков, но в нас с Васькой уже не влезло, поэтому мы забрали это мясо домой.

На следующее утро Василь устроил мне экскурсию на знаменитый чимкентский каньон Ак-Су. Он завëл «Ниву», и мы поехали сначала в посëлок бывшей птицефабрики, называвшийся теперь Жабаглы. По дороге, чуть правее, сначала попалась сама птицефабрика, уже к тому времени развалившаяся до самых каркасов, затем мы въехали в посëлок, где несколько кварталов занимали симпатичные двухэтажные панельные коттеджики, построенные когда-то специально для птицеводов. Примерно половина коттеджей пустовала, оконных рам и дверей уже не было, а в двух или трëх местах были видны даже попытки разобрать такой коттедж на отдельные панели. Васька сказал, что эти панели пользуются спросом на чимкентском строительном базаре…

Оказалось, что один из этих коттеджей был тоже их – Ольга Михайловна, Василь и его младшая сестрëнка прожили там несколько лет, пока Михайловна была одним из самых крутых начальников на теперь уже закрывшейся птицефабрике. Дом стоял с виду абсолютно целым, но окна были заколочены, и в нëм никто сейчас не жил. В каком-то соседнем коттедже жил Васькин одноклассник Бахтияр. Трубников вытащил своего друга из дому, и мы, теперь уже втроëм, поехали дальше на каньон.

От следующего посëлка асфальт на дороге кончился, и наша «Нива», периодически ныряя в ямы чуть больше еë самой, добралась-таки до подножия довольно крутой горы, и с натугой поползла вверх по щебëночному грейдеру. Где-то через полчаса мы выползли на плато Ер-Су. Машинка закипела прямо возле опоры высоковольтной линии электропередач, ажурная паутинка которой легко опоясывала окрестные вершины. Мы вышли осмотреться.

С плато вниз открылся великолепный вид на весь Тюлькубасский район, а чуть выше и правее нас раскинулся довольно приличный по размерам посëлок. Во люди жили! Абсолютно экологически чистейшее место, и никакой цивилизации – ни тебе автобусного сообщения с райцентром, ни «Скорой» – по такой дороге на плато далеко не всякая машинка смогла бы заехать, а уж автобус – тем более… Я подумал сначала, что народ там ездит исключительно на лошадках, однако вскоре мимо нас просквозил какой-то частный «ЗиЛ-131» с брезентовым тентом, и кузовом, полным народа – я не понял только: это был чартерный рейс или регулярный?..

Машинка наша наконец подостыла, завелась, и мы проехали мимо посëлка, сразу за которым начинались три дороги, шедшие до самого каньона. Василь сначала хотел ехать по самой прямой из них, однако мы вовремя заметили маячившую вдалеке такую же белую «Ниву», как и у нас. Это же уже была территория заповедника Аксу-Жабаглы, за рулëм мог оказаться егерь, и Трубников, от греха подальше, рванул по левой, менее всего укатанной дороге.

Плато кончалось, укатанная трава с глиной сменилась сначала мелким гравием, потом стали попадаться камни всë крупнее и крупнее, пока в конце концов колея не превратилась в откровенные валуны. Дорога снова поползла вверх так круто, что машинка опять закипела. Встали, кое-как выбрались на таком крутом уклоне из машины, и открыли по бутылочке «Чимкентского» пивасика. Другая белая «Нива» исчезла из виду, и мы успокоились. Остудив по новой и себя, и машинку, мы вскоре добрались, наконец, до самого края каньона Аксу.

Мы забрались на такую высоту, что кругом уже лежал снег, начинавший подтаивать на солнышке. Прямо у нас под ногами оказался крутой скалистый обрыв, местами поросший редким кустарником, а где-то, метрах, наверное, в пятистах внизу, в очень узком ущелье неслась горная речка – еë шума мы не слышали. Другой «берег» каньона казался гораздо ближе к нам, чем его дно. А чуть дальше высилась огромная заснеженная гора – на еë склоне мы даже заметили еликов – высокогорных диких козлов. Мне сказали, что это уже была Киргизия…

Полюбовавшись всей этой красотой, мы поехали обратно. Спустившись по крутой дороге с плато Ер-Су, мы выскочили на равнину, и здесь Васькина «Нива» вдруг начала глохнуть через каждые 2-3 километра. До Жабаглов мы добрались с немалым трудом. В посëлке Василь полез в двигатель, долго прочищал топливный фильтр, затем ему стоило немалых трудов отключить обратно передний мост, который мы включили перед подъëмом в горы. Долго ли, коротко ли, но машинка всë же пришла в чувство, и мы вернулись в Ванновку…

Ещë через пару часов я уже поехал в Тюлькубас. Билет на обратный поезд был куплен заранее, а Василю нужно было возвращаться ко всей своей живности, поэтому на станции он не задержался. С огромным баулом, полным грецких орехов, я около получаса бродил по перрону, глядя на местных торговок: ведро шикарных яблок – 100 тенге; пластиковый пакет с двумя или темя килограммами уже лущëных грецких орехов – 250… Цены были ниже наших алма-атинских раза в три минимум! Но я уже ничему здесь не удивлялся – я понял наконец-то, где Аллах создал на Земле Рай…

112. «БОЛЬШАЯ СТИРКА»

Я спокойно досиживал себе очередную двухмесячную «вахту» в городе Лужкове, и абсолютно никого не трогал, когда в какой-то выходной день, решив со скуки покопаться в бескрайних анналах Всемирной Паутины, вдруг обнаружил в своей электронной почте письмо от редакторов программы «Большая стирка», выходившей на телеканале «ОРТ», и переделанной потом в «Пусть говорят». Господа «малаховцы» собрались сделать одну из своих передач посвящëнной командировкам, и наткнулись при помощи поисковых систем на этот сайт. Кому-то из них пришла в голову абсолютно шальная мысль о том, что начать эту программу нужно именно с меня, и ради этого они были согласны даже оплатить мне проезд от Алма-Аты до Москвы! Им чисто случайно повезло: я оказался всего лишь в часе езды на метро от телецентра «Останкино».

В тот же вечер я принялся звонить по телефонам, которые были указаны в сообщении, и вскоре мне ответил один из редакторов программы, который немедленно огорошил меня вопросом – часто ли у меня были в моих командировках романы с женщинами? Вот чем-чем, а дорожно-любовными похождениями я похвастаться не мог, и честно в этом признался.

– У Вас больше тяга к мужчинам?

– Да нет, что вы!..

Мужику как-то сразу стало скучно. Телекухня не предполагала таких пресных ответов – в духе «миссионерской» позы. Но ни малейшего желания играть роль залихватского мачо или застенчивого голубого у меня не было. Он передал трубку другому редактору, которую звали Эля. С этой барышней я мило побеседовал ещë минут пятнадцать и получил клятвенные заверения о том, что в ближайший понедельник или вторник меня вызовут в «Останкино», а в среду, 24 апреля 2002 года состоится запись телепередачи.

Да, одно дело, когда тебя снимают на «видик» твои друзья, и показывают затем в этом же своëм узком кругу, но совсем другое дело, когда твоя рожа будет мелькать на экране сразу нескольких десятков миллионов телевизоров.

Какой ты, нафиг, танкист?!! В смысле – телезвезда? И я вдруг вспомнил интервью, которое давал как-то «Комсомольской Правде» Борис Немцов. Рассказывая о том, что происходит в анналах российской Государственной Думы, он привëл случай, как встретил в коридорах сего здания экс-премьера Виктора Степановича Черномырдина, который, придя туда уже в ранге депутата, задумчиво и никого не замечая, брëл по коридору, бормоча себе под нос: «Вот, б…, попал!»

Но как там у кросаффчега Фредди? «The show must go on, I'll face it with a grin…» – поэтому я, скрепя сердце, «подписался»…

Редакторы программы вызвали меня к себе накануне съëмки, во вторник к 17.00. Изучив маршруты троллейбусов, ходивших мимо телецентра, я приехал туда минут за пятнадцать до назначенного мне времени и встал у центрального входа. Минут через пять мимо меня вальяжным шагом прошëл Владимир Вольфович Жириновский, сопровождаемый огромных размеров телохранителем, нарядной женщиной, и двумя пожилыми мужиками крайне унылого вида. На Владимире Вольфовиче был шикарный костюм сине-зелëного цвета, чуть поблëскивавший на солнце, телохранитель был в чëрном, женщина – в светлом, почти белом, а унылые мужики – в куртках. Как потом выяснилось, он шëл сниматься в такой же «Большой стирке», но выходившей чуть позже той, на которую позвали меня.

К назначенному времени за мной пришла главный редактор программы, симпатичная женщина по имени Наташа (ни отчеств, ни фамилий на телевидении, по-видимому, называть было не принято), и повела меня в редакцию. По дороге в «Останкино» я купил у станции метро любимую «Комсомольскую Правду», как и большинство людей, начал читать еë с последней страницы, и вскоре нарвался на статейку, в которой обругали одну из последних передач «Большая стирка». Ту, в которой господин Малахов обиделся на журналистов из разных газет. Я подарил эту статейку Наташе.

«ОРТ» занимало восьмой этаж здания на Королëва, 12. Стены, полы и потолки в коридорах и кабинетах были уже достаточно пошарпаны, и напрашивались хотя бы на косметический ремонт, но руководству телеканала было явно не до этого. Но зато по этим коридорам ходили такие обалденно красивые девочки, что я чуть было не захлебнулся! В комнате редакции «Большой стирки» оказалось шестеро сотрудников, два потрëпанных компьютера, парочка шкафов, огромный телевизор, по которому в этот момент шла очередная «Большая стирка», начинавшаяся в московском часовом поясе в 17.00, и несколько больших чëрных кресел без подлокотников, стоявших полукругом.

Трое человек занялись мной – стали смотреть мои записи путешествий, которые попросили принести с собой, и по ходу спрашивать о том – о сëм. Люди были классные, и я мило проболтал с ними почти час. Мне велели прибыть завтра к тому же центральному подъезду телецентра к 11.45. Редактор Наташа проводила меня назад к выходу и сказала, что лучше бы мне прийти завтра на съëмку в рубашке с коротким рукавом – на сцене под софитами очень жарко.

«Парадной» формы одежды у меня с собою в Москве в этот раз не оказалось, и этот дружеский совет был мне как нельзя кстати. Я сел у телецентра в маршрутное такси, шедшее до станции метро «Алексеевская», и доехал до магазина одежды «Панинтер», где мне быстренько подобрали рубашку с короткими рукавами тëмно-синего цвета – я специально выбрал такую, чтобы «в телевизоре» не было бы потом видно тëмных пятен под мышками, если вдруг придëтся крепко вспотеть. Рубашечка вышла в приличную цену – больше 500 российских рублей (2500 тенге). Приехав домой, я обнаружил, что фирма «George Pristly» напихала в упаковку с этой рубашкой аж 11 булавок, и распаковывал свою драгоценную покупку почти полчаса! Вот чему в этой жизни так и не смог толком научиться, так это гладить рубашки, но тем не менее, промучившись почти час, большинство «покупных» сгибов я на ней разровнял…

Наутро, принарядившись в обновку, я снова собрался в «Останкино». Санькина невеста Ольга Алëхина попросилась вместе со мною на съëмку передачи, и накануне я договорился с редакторами программы о том, что со мною может быть лишняя зрительница в зале. Ей забронировали место.

Утром Тивин с Олечкой подъехали ко мне на нашем «офисном» «Пассате», и Санька хотел отвезти нас сразу в телецентр. Но, едва он, отъехав от дома всего-то пару автобусных остановок, свернул с Кустанайской на Шипиловскую, как наша многострадальная машинка заглохла. Санëк остался разбираться с двигателем – благо, фактически под окнами собственного дома! Мы с Олечкой помчались на станцию метро…

У милицейского поста стояла группа молоденьких парнишек и девчат, когда к ним вдруг вышел мужик с папкой, на которой была наклеена эмблема «Большой стирки», и стал сверять список фамилий. Олечку пропустили сразу, а я подошëл следом, и назвался – мужик заглянул в список, и вдруг переменился в лице: «Герой программы?!! Немедленно на проходную, там стоит девушка по имени Даша и ждëт Вас!!!» Очередная не в меру симпатичная барышня привела меня на второй этаж здания, где рядом с двумя буфетами и киоском с фотоплëнками оказалась дверь с надписью «Студия №14».

Внутри оказался приличный по размерам полутëмный ангар, величиной примерно со зрительный зал небольшого кинотеатра. Там были подвешены огромные кулисы из ткани тëмного цвета, ограждавшие по кругу декорации студии, в которой снимали эту телепередачу. Краëв этого ангара они не касались. С одной стороны был помост, на котором стояло множество различного телевизионного оборудования. Там уже сидели люди, режиссëры и звукооператоры, и настраивали аппаратуру.

В студии тем временем появилась масса всякого народа. Меня привели в комнату, расположенную справа от входа в ангар, где была гримëрная. Пока то да сë, симпатичная барышня-гримëр начала пудрить мне физиономию, и в этот момент в комнате появился певец Олег Михайлович Газманов. Он немедленно приколол редакторш, что хотел привезти им в подарок огромную стиральную машину марки «Индезит», но она такая здоровая – затаскивать в студию неудобно. Кто-то из барышень немедленно выдал ему в ответ, что он мог бы принести и «кукольно-игрушечную» из «Детского Мира»! Вся комната начала хохотать…

Обсыпанного пудрой, меня повели по студии, объясняя, где там что находится. За кулисами слева оказалась «тайная комната», в которой стояло кресло, монитор (без звука) для того, чтобы человек, сидящий в ней, мог наблюдать за ходом передачи, и ещë один «цивильный» телевизор (со звуком) с той же «картинкой», что и на мониторе, но уже на столе за этим креслом, а raquoогромная телекамера на колëсиках. Справа был проход в основной «зрительный зал». На сцену вела двухстворчатая дверь из прозрачного рифлëного пластика, на одной из створок которой был приклеен листок с надписью: «Открывать только эту половинку двери!», хотя открывались обе.

Я спросил, каким по счëту мне выходить, барышня уткнулась в сценарий передачи, и вдруг переменилась в лице: «Вам выходить самым первым!» На сцене студии стояло семь кресел, и мне объяснили, что нужно будет, выходя на этот подиум, обязательно помахать рукой зрителям, и пройти затем на самое дальнее кресло от входа. Сзади за ремень брюк мне прикрепили радиопередатчик, от которого шëл проводок к крохотному микрофончику с прищепочкой, удобно разместившемуся в районе третьей по счëту пуговицы моей рубашки.

Потом про меня все забыли, и я выбрался покурить на лестницу возле буфетов. У входа в студию толпилась та самая молодëжь, фамилии которой проверял мужик с папкой. Охранник не пускал их внутрь до тех пор, пока все не выплюнут жевательные резинки, и не выключат сотовые телефоны и пейджеры. Пока я курил, их всë же впустили. До начала съëмки оставалось где-то полчаса, у входа в «гримëрную» стоял уже работавший телемонитор с видом зрительного зала и несколько раскладных стульчиков. На одном из них расположился господин Газманов, которого к тому времени уже тоже обсыпали пудрой, я встал с ним рядом, и мы стали смотреть в монитор, как ассистентки режиссëра учат зрителей, как им надо будет в нужный момент по сигналу громко засвистеть, завизжать и захлопать в ладоши.

Так прошло ещë минут двадцать, когда вдруг мимо нас пролетел за кулисы лично господин Малахов. Ещë минут пять какой-то суматохи, и запись передачи началась. Барышня, перед этим водившая меня по студии, глядя в сценарий и следя за голосом ведущего, дождалась нужного момента – «Михаил из Алма-Аты!» – и выпихнула меня за двухстворчатую дверь. В меня впились восемь огромных прожекторов, четыре телекамеры и около полутора сотен зрителей, заученно устроивших мне бурную овацию. Я как-то помахал свободной рукой – в другой у меня были все четыре тетради с записями моих поездок, которые мне велели вынести с собой на сцену – и заученным заранее маршрутом проскочил к самому дальнему от этой двери креслу.

Малахов немедленно уселся в соседнее, и принялся меня «терзать». Как-то я там ему что-то отвечал и вроде бы даже по смыслу. Он взял одну из моих тетрадей, посмотрел на записи поездок, озвучил парочку, зал снова взорвался аплодисментами, но вскоре разговор пошëл в иное русло: сколько у меня во время командировок было интимных похождений. Я ответил, что у меня их ни разу не было (на самом деле все такие приключения происходили со мной только дома, в Алма-Ате). Господин Малахов удивился, и предложил мне назвать в эфире свой телефон – мне позвонит, как минимум несколько десятков тысяч женщин! Я в этом не сомневался, и поэтому никаких телефонов называть не стал.

Долго ли, коротко ли, но мне дали передышку, телекамеры отвернулись в другую сторону, и вскоре начался «звездопад». На остальные кресла на сцене по очереди пришли и сели молоденький певец с псевдонимом «Дельфин»; артистка Светлана Тома; еë дочка Ирина Лачина (уже успевшая к тому времени сняться в нескольких российских фильмах и телесериалах); Олег Газманов; директор «Музея Трëх Актëров» – Никулина, Вицина и Моргунова Владимир Цукерман, про которого я не так давно прочитал статью в «Комсомольской Правде», и последним пришëл руководитель российской цирковой труппы, отколесившей со своими представлениями по всем США в течение 12 лет.

Под этот «звездопад» я, самый обычный человек, попал, как под танки! Оказавшись в компании двух звëзд самой первой величины и ещë четырëх людей, для которых свободное общение с любым количеством народа являлось делом каждодневным и ежечасным, я окончательно «потерялся»! В тех передачах «Большой стирки», которые я видел до этого, такого количества людей, хорошо известных всему бывшему СССР, на сцене не собирали! И та самая фраза экс-премьера Черномырдина, сказанная им в коридоре Госдумы, вдруг материализовалась для меня в какое-то густое, зримое, и ощутимое буквально каждой клеточкой моего тела облако, которое постепенно заполнило всë пространство этой телестудии…

Но, как говорят у нас в Алма-Ате: «Самое главное – не понтуйся!!!» Запись передачи шла своим чередом. Все, кроме господина Газманова, признались, что не любят никуда ездить, но работа такая. Госпожа Тома поведала о том, что на самом деле не прожила бы в цыганском таборе ни одного дня! Интереснее и веселее всех рассказывал о своих былых приключениях Олег Михайлович Газманов, и зал всë время взрывался смехом.

Однако господин Малахов так упорно поворачивал ход передачи в интимно-сексуальное русло, что в какой-то момент явно перегнул палку, и госпожа Тома, а затем и еë дочка вдруг восстали против него: «Да что Вы всë о сексе, да о сексе!!!» Вполне возможно, что это была заранее продуманная «постанова», но всë выглядело вполне реально!

Съëмка закончилась через два часа двадцать минут с момента еë начала. Господин Малахов подошëл ко мне и пожал руку. Нас отпустили со сцены, отцепили микрофончики, народ потянулся к выходу, а я, зайдя в «гримëрную» за своей курткой и пакетом, вдруг поймал благодарный взгляд госпожи Томы – всë-таки я оказался в этой передаче практически единственным еë единомышленником…

«ОРТ» обнищало окончательно: не знаю уж, что за призы и подарки получают участники игровых телепрограмм (и получают ли?!!), но за участие в этой съëмке мне не подарили даже какого-нибудь крохотного сувенирчика с символикой той программы, в которую меня пригласили. Выходя из студии, я снова столкнулся на лестнице со всем персоналом из комнаты на восьмом этаже, устроившим глобальный перекур, и только разговорился с ними, как прибежал парнишка с рацией в руках, и сказал, что господин Малахов срочно приказал всем своим сотрудникам собраться обратно в студии. «Большой стирке» предстояла теперь большая разборка…

Вы, наверное, подумаете, что на меня потом прямо вот так сразу и свалилась «всесоюзная» известность? Как говорят в таких случаях в городе Одессе: «Шо б да, так нет?!!» Один раз меня узнала продавец продуктового магазина в Москве, второй раз меня узнали люди в вагоне поезда, третий раз меня узнала врач-стоматолог, лечившая мне зуб в Алма-Ате, и три раза меня узнавали наши алма-атинские таксисты. И всë! Как там у профессора Лебединского:

«…Зато меня любят таксисты

И пьяного возят домой!

Душа так поëт, когда улицы чисты

И светится город родной!»

113. «ОГНИ МАГНИТКИ»

Осенью 2002 года мне пришлось торчать пару месяцев в филиале нашей фирмы, находившемся в Екатеринбурге. Тут у нас вдруг «созрели» очередные клиенты на магнитогорском цементно-огнеупорном заводе, и я собрался туда в командировку.

Первый раз я услышал об этом городе от своего «временного» одноклассника Витьки Мамкаева. Парнишка выступал с цирковой труппой воздушных акробатов и, поскольку гостиница алма-атинского цирка находилась рядом с нашей школой, Витька на два месяца гастролей попал к нам в класс. Родом он был из Магнитогорска, и не раз рассказывал о своëм городе.

Поезда из Екатеринбурга в Магнитогорск почему-то не ходили, но в расписании Южного автовокзала оказалось аж 4 прямых рейса в день. Проехать предстояло более пятисот километров, и я попросил билет на маршрутку. Мне отпечатали какой-то компьютерный билетик, и если бы знать заранее…

Когда я к обеду субботы появился на автовокзале, у платформы стоял обычный красный «Икарус» челябинского автопарка. В самых недобрых предчувствиях я спросил у водителя, во сколько мы приедем в Магнитогорск. Оказалось, что аж в 00-30, то есть через десять с лишним часов!

Огни Магнитки в моëм представлении сильно померкли, а наш автобус тем временем отправился в свой дальний рейс. В Екатеринбурге светило яркое солнышко, однако все прогнозы обещали мокрый снег с дождëм, и до минус двух. Поэтому я не удивился, когда через какой-нибудь час дороги небо вдруг затянулось тяжëлыми серыми тучами. Но трасса была абсолютно сухой, и наш «Икарус» бежал себе девяносто, лишь один раз тормознув минут на пятнадцать у небольшого придорожного кафе.

Сотовая сеть «Уралтел» шла непрерывно от Екатеринбурга до Южноуральска, и телефончик у меня всë время работал. На остановках вдоль всей трассы на Челябинск попадались люди, которые махали руками нашему автобусу. И, хотя в салоне было два или три свободных места, водитель так никого и не подобрал, ибо перед самым Челябинском нас остановила контролëрша местного автовокзала, и с самым свирепым гестаповским видом перешерстила у всех проездные документы.

В этот момент нас вдруг накрыла густая пелена мокрого снега. Огромные хлопья его щëлкали по лобовому стеклу, как звуки холостых выстрелов. Один из дворников у нашего автобуса не работал, и стекло моментально залепило толстым слоем снега, а резинка на другом была такой давности, что очищала только две небольших полоски. Наш «рулевой» вкатился в Челябинск практически на ощупь, долго вëз нас вдоль какого-то проспекта с трамваями, затем сделал пару поворотов и остановок в самом центре города, и привëз нас к железнодорожному вокзалу, в одном здании с которым тогда была и ещë автостанция.

Пассажиры до Челябинска вышли сразу, магнитогорских осталось человек пятнадцать – как раз на «ГАЗель». Но тут нас ждал сюрприз: водитель велел забрать манатки, выйти на платформу, и через двадцать минут сесть в другой автобус! Народ, матерясь, вылез на перрон. Лужковский пример заразителен: по посадочным платформам бродило трое ментов, трясших у всех документы. Но никого из нас они не тронули.

Рядом стоял шедший нам навстречу 969-й рейс Кустанай–Екатеринбург. Блестящий бело-жëлтый «Mercedes-Benz O303-15RHD» с кустанайскими номерами, уютно и сыто урча, покачнулся пару раз с боку на бок (совсем как самолëт!), и покатил на трассу. Наш Казахстан, в котором любая машина – иномарка, дал фору России! Челябинский междугородный автопарк мог похвастаться только какими-то новыми «дальнобойными» «ПАЗиками», сильно смахивавшими на «IVECO-Otoyol M29»…

Впрочем, нам достался не «ПАЗик», хотя их тоже ставили там на магнитогорские рейсы. К платформе подкатил такой же красный «Икарус», как и в Екатеринбурге, но ещë более «убитый», и с совершенно другим номером маршрута. Я кое-как успел купить в здании вокзала пластиковый стаканчик чуть тëплого разливного бочкового кофе, и заскочил в автобус.

Окончательно стемнело, правый дворник у этого «Икаруса» тоже не работал, вдобавок ничего не показывал спидометр, и не горела подсветка приборов. Наш новый «рулевой» периодически включал свет над своим креслом, чтобы посмотреть, что там у него показывают все оставшиеся в живых стрелочки. Первые полчаса дороги по окнам хлестали хлопья снега, но к Южноуральску непогода вдруг поутихла, а вскоре и асфальт на трассе стал абсолютно сухим.

На автостанции этого городка часть народа вышла, но, как только автобус свернул с кустанайской трассы на магнитогорскую, нас остановила целая толпа ментов, желавшая разъехаться по домам. Некоторые из них выходили потом в каких-то посëлках, но двое доехали до самого Магнитогорска.

«Икарус» бежал по широченной и практически пустой трассе. Сначала в окошке промелькнул указатель «Пласт», и слева от дороги на какое-то время возникло жиденькое озерцо подслеповатых огоньков, которое быстро исчезло. Потом лишь изредка попадались огонëчки каких-то колхозов, у павильона остановки одного из них, примерно за полтора часа до Магнитогорска, водила устроил нам пятиминутный перекур.

Километров за тридцать до города дорога вдруг стала идеально ровной, «рулевой» вжал педальку в пол, и в этот момент снова повалил густой снег. Трасса моментально стала белой. Сквозь беснующуюся пургу за окошком изредка проглядывали едва различимые огоньки, и только попавшаяся нам махина огромного элеватора была освещена по своим углам – казалось, что это грозный военный корабль, который упорно пробивается сквозь бурю и шторм навстречу врагам. Название станции, на которой он стоял, оказалось на редкость под стать погоде за окном – Буранная.

А вскоре показались и те самые Огни Магнитки, которые Караганда так любовно и искусно рисовала на пивных бутылках. «Икарус» долго ехал по какому-то проспекту вдоль заводов и, как потом оказалось, переехал местное водохранилище по самому дальнему от челябинской трассы мосту, называвшемуся «Казачий переход». Потом водила повернул на проспект Ленина, и покатил назад к вокзалу, высаживая по дороге людей. Непонятно, зачем он это делал, ибо в Магнитогорске была ЦИВИЛИЗАЦИЯ: в двенадцатом часу ночи, несмотря на пургу, по улицам исправно бегали ярко освещëнные трамвайчики всех 29-ти маршрутов, работало множество киосков и магазинчиков, а на «линию» уже вышла разношëрстная снегоочистительная техника!

Мне предстояло найти общежитие цемзавода, и добрая женщина – местная жительница, ехавшая вместе со мной, остановила автобус на углу нужных улиц, и затем довела меня почти до самой общаги. Не Москва же! Общежитием цементно-огнеупорного завода мог бы гордиться не только Магнитогорск или Челябинская область, но и, пожалуй, весь Уральский Федеральный округ! В тëплом пятиэтажном здании всë было аккуратно побелено и покрашено, никаких потëков и паутин по потолкам, все стëкла были мало того, что целые, так ещë и стерильно чистые! Но самое главное, тут не было никаких «общежитских» запахов!

«Гостиничная» секция была на пятом этаже. По еë центру располагалась огромная «кают-компания» с телевизором и диванами, вокруг неë было четыре комнатки: одна одноместная с персональным санузлом и ещë три двухместных. Один коридор вëл оттуда на кухню с электроплитой «Индезит», холодильником и всякой кухонной утварью, а второй коридор выходил к санузлу, в котором было два туалета, умывальник и просторная душевая без ванны. Причëм всë это было абсолютно бесплатно. Я заселился в одной из двухместных комнат и, умотанный обоими «Икарусами», упал спать.

Огни Магнитки с рассветом потускнели, но пурга ещë продолжалась. В 9 утра за мной прислали дежурный заводской «КАвЗик». Мне ведь обещали начать футеровку именно с утра в воскресенье! Но, как это обычно и бывает, что-то вовремя не срослось, и начало работ отложили на утро понедельника.

Я пошëл побродить по городу и первым делом появился на местном железнодорожном вокзале – так же, как и в Челябинске, совмещëнном в одном здании с автостанцией. Но само здание вокзала было таким же, как в Нижнем Тагиле. Там я переписал расписание автобусов в Екатеринбург и вышел на привокзальную площадь. Перед зданием универсама, стоявшим прямо напротив вокзала, был стихийный базарчик. Удельное княжество господина Муртазы Рахимова находилось сразу за западной границей города, и башкиры торговали молоком, сметаной, мясом и разными овощами.

Магнитогорским трамваям было скучно ездить поодиночке – они были сцеплены по два, а то и по три. Сев в такое «три в одном», я проехал пару остановок в сторону своей общаги. Я же говорю, что в городе была цивилизация: рядом с общежитием нашлось аж целых два компьютерных клуба, и я залез на пару часиков в Интернет, а затем, накупив себе продуктов, вернулся в гостиницу, и сел смотреть телевизор.

С утра понедельника моя работа, наконец, началась. Мне предстояло показать, как правильно используется наша огнеупорная продукция, трëм сменам, начинавшимся у рабочих-ремонтников в восемь утра, четыре часа дня, и в полночь. С первой и второй сменами всë получилось нормально, и часов в шесть вечера я уехал в гостиницу, куда мне ближе к полуночи пообещали прислать «дежурку».

Снова началась пурга, и заводской «КАвЗик», отчаянно вихляя курдюком на заснеженных улицах, всë же смог доползти до общаги. За рулëм сидел парнишка, который перебрался сюда на постоянное место жительства из нашего Казахстана – родом он был из Рудного. По дороге он посетовал на свою жизнь: зарплата в шесть тысяч российских рублей и комнатка в общежитии безо всяких перспектив. На что я ему резонно заметил, что найти вариант покрутить баранку за 25-30 тысяч тенге в месяц, он легко смог бы найти и у себя в Рудном; ещë легче – на какой-нибудь маршрутке по Кустанаю; и уж – тем более! – в Астане…

В цехе обжига было сухо и тепло. В воздухе летала мельчайшая доломитовая пыль. Гулко ревели газовые факелы и электроприводы двух работавших печей. Вскоре подъехала бригада ремонтников третьей смены, я объяснил и показал им всë, что нужно, и работа закипела. Часы показывали половину второго ночи, и можно было возвращаться в гостиницу. Но за окнами цеха вдруг возникло «северное сияние» – всë небо осветилось сначала ярко-голубым светом, затем – через пару секунд – светло-красным, ещë через секунду снова голубым, и в цехе моментально наступила мëртвая тишина!

Огни Магнитки погасли!

Дежурная смена машинистов печей, схватив фонарики, понеслась по цеху – выключать всякие рубильники и перекрывать газовые вентили. Я кое-как выбрался из здания – до сих пор удивляюсь, что при этом не расшибся об какую-нибудь трубу или железяку, которые во множестве торчали на разной высоте от пола, и не навернулся с крутых металлических лестниц-трапов. Пурга продолжалась, вместе с заводом погас и весь «Цементный посëлок» вокруг него, и я в кромешной тьме пополз по сугробам в диспетчерскую.

Несчастная женщина, сидевшая в одиночестве перед мëртвым пультом связи, не на шутку перепугалась, когда хлопнула входная дверь, но я сразу крикнул ей через коридор, кто я такой, и зачем иду. Ни фонарика, ни свечек здесь не было, и мне пришлось подсвечивать зажигалкой отдельный, подключëнный мимо этого пульта телефон – единственный оставшийся в работе – когда мадам дрожащей рукой принялась накручивать домашние номера самого большого заводского начальства, чтобы доложить об аварии.

Чуть позже выяснилось, что на электроподстанции, расположенной рядом с карьером, где завод откапывал себе из-под снега сырьë, сгорел от короткого замыкания огромный силовой трансформатор. Производственное оборудование минут через сорок смогли переключить на какую-то резервную линию и запустить, но весь посëлок цементников оставался без света почти до девяти утра.

Ещë два дня я ходил по заводу, пока все работы не были доделаны. Всë бы ничего, но столовая цемзавода оказалась на такую же редкость позорной, насколько классной была их общага. Она принадлежала тресту столовых самого металлургического комбината ММК, и находилась на таком «отшибе» от него, что персонал сего предприятия общественного питания просто «забил» на всë – ну трудно представить себе в наше время столовую, в которой бы не делали ни одного салатика! Начальству цемзавода она давно стояла поперëк горла, но с самим ММК они, являясь его дочерним предприятием, ничего поделать, естественно, не могли.

В среду мне устроили экскурс по промышленным анналам Магнитогорска, свозив на машинке на местный «Огнеупор». Мы долго мотались по каким-то безымянным улицам без жилых домов – вокруг были только заборы и проходные ММК, каждая из которых имела свой отдельный номер. День был предпраздничный, и меня часа в четыре отпустили насовсем. Я понëсся на авто-железнодорожный вокзал и, отстояв около часа в очереди, взял себе назавтра билет до Екатеринбурга на маршрутку. На сей раз действительно на «ГАЗель», ибо билет оказался на 120 рублей дороже автобусного – почему мне никто не сказал этого, когда я ехал в Магнитогорск?!!

Я решил приготовить на «Индезите» себе и ещë одному мужику, жившему в гостинице, «отвальный» ужин. Мне объяснили, что есть в городе такое место – «Куранты» называется – в киосках, расположенных там, можно купить и свежее мясо, и всë остальное. Я опять запрыгнул в трамвайное «три в одном», и прискакал на эти самые «Куранты» – в седьмом часу вечера вся эта армада киосков, которая и вправду там оказалась, была уже давно закрыта.

Тогда я побрëл вдоль проспекта Ленина, и в районе местных ЦУМа и Университета наткнулся-таки на огромный крутой супермаркет, хоть и бедноватый по части овощей, но тем не менее на азу с говядиной, картошкой и солëными огурцами я всë там нашëл.

Ужин получился на славу…

День 7 ноября – красный день календаря! Как говорил один мой знакомый: «Вот вы всë смеëтесь, а уже очередная Годовщина…» Маршрутка на Екатеринбург отправлялась ровно в полдень. Сияло яркое солнышко, искрился свежий снег, и был лëгкий морозец градуса в два. «Газель» магнитогорского автопарка подкатила к перрону почти за полчаса. Огромная тëтка-контролëрша, с трудом поворачиваясь в еë салоне, проверила у нас билеты, и мы, даже чуть раньше расписания, отправились в свой дальний рейс.

Снова длинные заборы магнитогорских комбинатов, потом какие-то двухэтажные домики – только где-то через полчаса мы выскочили на трассу. Дорога была покрыта снежным накатом, но к середине дороги до Южноуральска снег практически кончился. Маршрутка побежала по ровному асфальту, но явно не так быстро, как могла бы – мы приехали на южноуральскую автостанцию всего-то на полчаса быстрее «Икаруса».

Короткая остановка – кому в туалет, кому в буфет – и мы вновь выскочили на трассу. Небо над Челябинском оказалось затянуто тучами, однако снега там на земле практически не было. Люди, уже попадавшие раньше на такой рейс, говорили мне, что такая «ГАЗель» должна объехать город по окружной, но наш «рулевой» попëрся в самый центр Челябинска. Правда, на железнодорожный вокзал он заезжать не стал. Мы долго ехали по улицам этого города, стоя почти на всех светофорах и пропуская трамваи.

Долго ли, коротко ли, но мы всë же выскочили на екатеринбургскую трассу. Водила остановился на заправке, короткий перекур, и мы понеслись дальше. Стало совсем темно, и сугробы вдоль обочин стали постепенно увеличиваться. В восьмом часу вечера, сэкономив где-то полтора часа по времени, наша маршрутка залетела во двор Южного автовокзала Екатеринбурга. Конечно, эта машина была мало рассчитана на пятисоткилометровые рейсы, и весь народ крепко умотался…

Было три или четыре градуса мороза и сыпал мелкий снежок. Беспросветная слякоть в столице Уральской Республики кончилась!

VII. НА СЕМИ ВЕТРАХ

«На Тихорецкую состав отправится.

Вагончик тронется, перрон останется.

Стена кирпичная, часы вокзальные,

Платочки белые, глаза печальные…»

Михаил Григорьевич ЛЬВОВСКИЙ

114. ПОЕЗД «ТАЛЬГО»

Перенеся столицу Казахстана из Алма-Аты в Астану, Президент нашей страны потребовал от железнодорожников сократить время в пути для поездов между этими городами с двадцати одного до тринадцати часов. И вскоре в скромной газетной заметке появилась информация о том, что Казахстан купил у Испании два скоростных поезда типа «Talgo».

Эти поезда начали было ходить пробными рейсами между Северной и Южной столицами Казахстана, причëм с тепловозами «ТЭП-70», выуженными из анналов чарского запасника, и затем капитально отремонтированными – электровозов, способных выжимать скоростëнку в 160-170 км/ч, у наших железнодорожников тогда не нашлось. Китайские скоростные электровозы «KZ4A» специально под эти поезда «Казахстан темир жолы» купит гораздо позже, годика через два…

Мой дружок Серëга Булыгин даже успел прокатиться разок из Астаны в Алма-Ату на этом поезде, но продолжались эти рейсы недолго – в Великой Казахской Степи наступила зима с пургой, перемежающейся морозами в 35-40 градусов, и тут оказалось, что несчастные игрушечные испанские вагончики не выдержали такого климатического издевательства над собою, и чуть не расклеились от такого холода! Не зря же потом появился анекдот про одноразовый пластиковый испанский поезд?!!

Срочно прибывший консилиум специалистов из испанской фирмы «Patentes Talgo S. A.» постановил: пациент излечим. И рьяно принялся за работу. Между тем один из составчиков «Тальго» пустили на зиму от Алма-Аты до Чимкента, где потеплее. Но и туда ненадолго – на месяц или полтора, после чего этот поезд вновь пропал. Казахстанское приложение к «Комсомольской правде» немедленно разразилось огромной статьëй под названием «Испанский идальго по имени «Тальго» стоит на запасном пути»…

В свой самый первый раз я увидел этот поезд как раз и пришедшим из Чимкента на Алма-Ату-2 ранним январским утром 2002 года. В газете было написано, что каждый состав состоит из двадцати двух вагонов, однако реально их оказалось в том поезде всего семь. Крохотные вагончики постояли немного на первом пути и уехали куда-то на Алма-Ату 1, где их прятали в специальном депо. Я полез на «испанские» странички сайта европейской железнодорожной фотогалереи «Рэйлфан Европы», в те времена ещë называвшегося «Меркурио», и, покопавшись в фотках, понял, что к нам привезли модификацию поезда «Тальго», называвшуюся «Talgo-200» – предпоследнюю по своей тогдашней новизне.

Так прошëл примерно год… И вдруг почти все казахстанские газеты написали о том, что эти поезда вновь запускают рейсами на Астану. Что испанцы наконец-то переделали свои вагончики под наш климат, и что Казахстан закупает по этому случаю ещë два таких же поезда. В летнем расписании железной дороги на 2003 год появился скорый фирменный поезд №1/2 «Жаңа Дәуiр» сначала один, а потом – и второй раз в неделю.

В августе мне наконец-то подвернулась возможность прокатиться на этом поезде до Караганды. Билетик пришлось брать аж за две недели, ибо несмотря на двойную от обычной цену, билеты на «Тальго» народ расхватывал «на ура». Дня за четыре до своего путешествия я прибежал на вокзал Алма-Ата 2 к отправлению такого же поезда, специально прихватив с собой фотоаппарат, чтобы сделать несколько снимков.

Состав «Talgo-200» появился на перроне минут за сорок до своего отправления. Привëз его тепловоз «ТЭП70» с заводским номером 0106. Состав состоял теперь из десяти вагонов: «технической головы» с дизель-генератором, купейного вагона, двух «СВ», ещë одного купейного, двух ресторанов, двух «плацкартов» с креслами внутри, и замыкался такой же «технической головой».

Состав ещë в Испании был назван «Fatima», но его вагончики были выкрашены немножко по-другому, чем в на своей родине: по окнам и сверху в серебристый цвет, сразу под окнами шла широкая ярко-оранжевая полоса, а ниже еë вагон был тëмно-синий. На всех вагонах красовались надписи: «КР-2 ВРЗ ТАЛЬГО 18.11.01» и «220 км/ч».

Крохотные, не больше автобуса «ПАЗ-3205», вагончики были сцеплены друг с другом по принципу автомобильных полуприцепов – каждый вагон имел только по одной оси с двумя колëсами, расположенными как раз в том месте, где эти вагоны сцеплялись. Подлезть под такой вагон было невозможно, так же, как и выйти с него на «высокую» платформу. Тормоза у всего этого состава оказались не такими, как у наших пассажирских и грузовых вагонов, а больше напоминали автомобильные: тормозная колодка оказалась расположенной не сбоку колеса, а снаружи его – чуть выше и правее буксы, отчего у испанских вагончиков вся поверхность колëс, обращëнная к перрону, оказалась натëрта до зеркального блеска.

Я стал рассматривать поезд, периодически делая снимки. Двери для выхода на перрон были не у всех вагонов. Первый купейный вагон такую дверь имел. Стëкла у всех вагонов были тонированными – заглянув через такое тонированное стекло внутрь купе, я увидел крохотную купешку с четырьмя огромными креслами по два напротив друг друга, спальные полки были сложены, а на вагоне было написано: «Мест для сидения 20, спальных 20».

Следующими двумя вагонами оказались два «СВ» с пятью двухместными купе – по десять мест в вагоне. Один из этих вагончиков имел только один выход на перрон, на другую сторону перрона. Потом стоял ещë один купейный, а за ним шли два вагона-ресторана. Выходов из ресторанов на перрон не было, а внутри они оказались разными: первый из них имел кухню на полвагона, а на другие полвагона – классическую барную стойку, расположенную вдоль вагона. В другом вагоне-ресторане оказалось десять столиков: пять двухместных с одной стороны и пять четырëхместных с другой.

Следующие два вагона оказались «межобластными», с креслами, как в самолëте, по двадцать пять мест в каждом из них. Однако по системе «Экспресс-3» они считались почему-то плацкартными – именно в такой вагон я и купил себе билет. Оба «плацкарта» имели по одному тамбуру с выходом на перрон в обе стороны. Все вагоны, кроме технических, имели точно посредине чуть торчавший из-под низа борта в сторону перрона патрубок с крайне недвусмысленной надписью на борту возле него – «WC».

Пока я рассматривал поезд, тот же самый тепловоз, что привëз состав на посадку, «обогнался» по соседним путям вокруг вагонов, и подъехал к составу с другой стороны. Ему так и предстояло бессменно лететь с испанскими вагончиками до самой Астаны. Когда он прицепился к составу «Тальго», и помощник машиниста полез соединять тормозные рукава, из «нерабочей» кабины тепловоза вдруг вылез ментяра в форме майора (!), и с самой внимательной тщательностью пронаблюдал за всей этой процедурой, а затем снова залез в «хвостовую» кабину локомотива…

И вот через четыре дня я пришëл на вокзал, чтобы уже ехать. У двери моего вагона стояла обалденной красоты девчушка в шикарной сине-голубой форме и проверяла билетики. Язык не поворачивался назвать эту стюардессу проводницей! Я показал билет и влез в вагон. Ступеньки у двери не было, а порог оказался аж где-то у моих колен, но народ ничего, запрыгивал…

Из одного вагона в другой вëл междувагонный переход, который не закрывался дверьми, как в наших вагонах, и выглядел, как ощутимой длины прорезиненный «тоннель» с алюминиевым бандажом посредине. Резина по стенкам и потолку перехода оказалась гладкой, а пол – «в пупырышку». В этом же единственном «рабочем» тамбуре оказалось и место для курения – с прикреплëнными на стенках пепльницами и огромным огнетушителем.

Все двери, и ведшие из тамбура на улицу, и в салон вагона, оказались автоматическими на пневматике. Двери на перрон были выкрашены изнутри в ярко-оранжевый цвет, рядом с каждой из них оказалось сбоку по две кнопки – чëрная (закрывать) и зелëная (открывать). Автоматические серовато-прозрачные пластиковые двери с обеих сторон салона нашего «плацкарта» были с крохотной ручкой типа, как в купе наших вагонов. При лëгком наклоне этой ручки (одним пальцем!) дверь автоматически открывалась, и затем сама закрывалась за тобой. Наверху над этими дверьми со стороны тамбуров под самым потолком оказались красненькие кнопки аварийного отключения всей этой их пневмоавтоматики.

Сразу при входе в салон с обеих сторон оказалось по багажному отсеку в три полки от потолка до пола у каждого. Всë это очень напоминало хвостовой отсек самолëта «Як-42». Впрочем, там абсолютно всë больше напоминало самолëт, чем поезд! Багажные полки шли так же и над креслами; по их нижней поверхности были лампочки индивидуального освещения, на которых были написаны номера мест. Непременного авиационного атрибута – индивидуальных вентиляторов – не оказалось, однако кондиционер работал более, чем исправно – в вагоне было холодно.

Кресла стояли по три в ряду: два с одной стороны и одно с другой. Номера мест шли от 23-25 у тамбура до 1-4 у туалета. Кресла были достаточно широкие, в проходе поместилось бы по ширине ещë одно такое же кресло. Спинка кресла не откидывалась, но нажатием специальной кнопки сиденье вместе с нижним краем спинки заметно выдвигалось вперëд, и спинка таким образом становилась гораздо более пологой – можно было и вздремнуть. Расстояние между креслами оказалось почти в два раза больше, чем даже у самолëта «Ил-86», так что даже самые длинноногие не упирались коленями в уши впередисидящего.

В спинках кресел были откидные столики. Мы поехали 25-м местом вперëд, и все кресла были повëрнуты лицом по ходу, причëм они наверняка легко разворачиваются при необходимости в другую сторону, но 23-25 места были всë равно «лицом назад». По краям и в середине салона висело под потолком четыре телевизора, два из них экраном к первым местам, и ещë два – экраном к последним. Там же, под потолком, шëл длинный «самолëтный» светильник во всю длину вагона. В углу, у 2-го и 3-го мест, вместо титана, коим оснащены советские вагоны, оказался симпатичный диспенсер «евроводы» фирмы «Калипсо», какие так любят ставить в «крутых» офисах: девятнадцатилитровая пластиковая бутыль с водой горлышком вниз, и два краника – один с кипятком, из другого почти ледышки падали. Рядом – стопка одноразовых стаканчиков.

За перегородкой со второй автоматической дверью оказался выход в тамбур с туалетом и техническим отсеком. На двери в этот технический отсек была огромная красная кнопка для какого-то аварийного отключения с испанской надписью, и два манометра. А напротив оказался крохотный, как в самолëте, туалет. Унитаз стоял спинкой к борту вагона, над ним было небольшое матовое окошко. Между крышкой унитаза и окном оказалась откидывающаяся поверх унитаза полка, оклеенная изнутри розовастенько-желтовастеньким мягоньким пенопленом, пиктограмма на которой с наружной стороны означала «положи сюда младенца и смени ему памперс». Вода в кране над раковиной включалась нажатием кнопки вниз, рядом с которой был перекидывающийся вправо-влево рычажок «горячая – холодная».

Санитарных зон у такого поезда сначала не было – из него же ничего на улицу не выливалось! Но потом проводники сиали закрывать туалеты во время остановок и на начальных станциях отправления – против безбилетников. Рядом с унитазом на стене была кнопка его смыва – когда нажмëшь, под ней загоралась зелëная лампочка, тут же было слышно, как начинает работать вся эта хитрая пневматика, в унитаз сливалось чуть-чуть воды, а затем, секунд через пять-шесть, всë это всасывалось в канализацию с громким «ухлюпом», как у хорошего моющего пылесоса. В момент всасывания из вентиляционной решëточки сверху начинал дуть ветерок свежего воздуха. Процедура повторялась дважды с тем же интервалом. И со мною чуть не случилась истерика, когда я вдруг не смог закрыть пущенную в кране воду – как потом оказалось, что она сама закрывается через 18 секунд.

Ну да ладно – мне хватило мозгов самому догадаться, а одному гражданину ФРГ, родившемуся в своë время в ГДР, и попавшему как-то со мной в купе обычного вагона, пришлось показывать, как нажатием стерженька кверху открывается вода в нашем поездном умывальнике! Бедолага искрутил там все краны и понажимал на все педали, не понимая, как же пустить воду! «А вагон-то, между прочим, сделан в Вашей Германии!» – сказал я тогда этому немцу…

По вагонам раздался сигнал из электронных гудочков, очень похожий на тот, что звучит в «Ил-86», «стюардессы» закрыли двери на перрон, и наш состав очень плавно тронулся. Колëса начали стучать равномерно в унисон, и звук стал очень сильно напоминать тиканье старого ереванского будильника!

Вдоль каждого борта в пассажирском салоне было по пять вытянутых в длину окон из двойных тонированных стеклопакетов. Все окна были прикрыты шторками из плотной тëмно-синей ткани с изумительнейшей плиссировкой. Кто, интересно, их так отгладил?!! «Стюардессы» – две молоденькие и очень симпатичные девчонки – одна русская, вторая казашка – уселись после отправления у багажных отсеков, лицом друг к другу, на 22-м и 25-м местах.

Станцию Алма-Ата 1 мы проскочили без остановки – высокие платформы этого вокзала доставали нашему «Тальго» аж до окон! Тепловозик сразу же притопил километров 120 в час, а нам включили телевизоры, и стали показывать какой-то видик с Мелом Гибсоном. Часть пассажиров из нашего вагона тут же потянулась в вагон-ресторан, салон которого был виден мне через прозрачные двери в тамбур. Я же оказался из той половины народа, что попроще: мы откинули столики в креслах, подоставали кто – курицу, кто – колбаску, набрали кипятку в «Калипсо», сделали чайку и принялись смотреть телевизор.

Временами скорость нашего поезда стала доходить до 150 километров в час – 1 километр за 24 секунды. Но вагон вверх-вниз не болтался вообще! А как мотает в нашем поезде из обычных вагонов – рельсы вроде те же… Выйдя покурить, и глядя сквозь тамбур в вагон-ресторан, я понял, что вагоны испанского поезда, хоть и отклонялись друг от друга вправо-влево и вверх-вниз, но по отношению друг к дружке не кренились. Хотя весь состав скорее всего одновременно наклонялся на крутых поворотах, ибо летишь на такой скорости по тем же кривым мимо озера Балхаш, а тебя не кидает по всему тамбуру от двери до двери – лишь легонько качнëт вправо-влево и всë.

В тамбуре оказалось лишь ненамного громче, чем в салоне. При скорости в 150 км/ч в тамбуре и переходе между вагонами не дуло, грязи и пыли тоже не было, но дым от сигарет тем не менее куда-то всë же уходил – сколько бы человек не вышло на перекур, дым при этом не плавал слоями по воздуху, как в тамбуре советского вагона.

Ограничений скорости было довольно мало, только в тех местах, где нужно было уйти на боковой путь, или на крутом спуске с Ала-Айгира к Чокпару. После отправления нам успели показать три видика, в полночь телевизоры и яркий свет погасли. Освещение в каждом вагоне работало отдельно – его ходил и выключал сам бригадир поезда, открывая технические отсеки, и переключая там кнопки. Мужик был одет в шикарнейший костюм, и не расставался с трубкой какой-то крутейшей спутниковой связи, типа «Инмарсата».

Через три часа поезд остановился в Берлике-2. Стоянка вместо пяти оказалась только в две минуты, и «стюардесса» не стала открывать дверь на улицу. Но бригады машинистов успели поменяться друг с другом даже за эти две минуты! Бедненькие: ходовку своей лайбы наверняка не успели проверить… Потом ещë три часа дороги, и мы остановились в Сары-Шагане. Почти весь народ вывалил на эти десять минут на улицу, кто набрал рыбки с пивом, кто – просто покурить… Видно было, как в кабину тепловоза залезают новые машинисты, а уже через пять минут нам снова включили «зелëный».

После Берлика-2 совсем стемнело, и за тонированным окном было практически ничего не видно. Я смог узнать лишь Чиганак по его характерной светящейся вывеске над зданием станции и перрону первого пути, Моинты – по стоявшим на этой станции между грузовых путей двухэтажным будкам для работников, занятых на сортировке вагонов, и Жарык. Агадырь что-то проглядел! О том, что близится Караганда, я понял тогда, когда вдруг снова заработал сотовый телефон.

Мы залетели на карагандинский перрон с небольшим опозданием, минут на восемь. Поезд стоял под самым мостом, по которому идëт Советский проспект. Радио по вокзалу орало: «Отправляется высокоскоростной поезд «Астана-Экспресс», не подходите к краю платформы на расстояние ближе двух метров!» Из нашего вагона выходило человек пять, и я немедленно ломанулся к таксистам, один из которых тут же согласился в столь ранний час (5-20 утра) ехать в Майкудук всего-то за 500 тенге.

Мы поехали от вокзала по улице Новосëлов, шедшей вдоль железнодорожного полотна, ямы на которой достигали тогда такой величины, что наш «Жигуль-шестëрка», наверное, поместился бы в них целиком! Не прошло и пяти минут, как испанский поезд обогнал нас: тепловоз, уютно и сыто урча, и сверкая всеми своими огонëчками, протащил этот поезд через горловину станции с гораздо большей скоростью, чем обычные составы, и лихо унëсся в едва забрезживший рассвет…

Через два дня мне нужно было обратно в Алма-Ату – с какой тоской в душе я влез после испанского вагончика в обыкновенный советский «плацкарт»…

115. ПЕРЕДИСЛОКАЦИЯ

Первые слухи о переезде нашей «Казахстанской компании по управлению электрическими сетями (KEGOC)» из Алма-Аты в Новую Столицу Евразии поползли по еë коридорам ещë в середине 1998 года…

Потом началось: сначала долго не могли передать на наш баланс административное здание, потом возник огромный объëм работ по его ремонту и реконструкции. Время шло, а народ, каждый раз наполняя рюмашки, произносил тосты за то, чтобы следующий праздник встретить по-прежнему в Алма-Ате…

И вот зелëною весной 2004 года наконец-то вышел вроде бы и долгожданный, но всë равно такой неожиданный приказ об этом переезде. Вскоре появился и внятный список тех сотрудников, кого компания желает забрать с собой на новое место. Нашему департаменту повезло больше остальных: мы попали в число переезжавших практически в полном составе – другие департаменты и управления этим похвастаться не могли. Специально к передислокации нам выплатили по три должностных оклада «подъëмных» и выдали коробки, в которые нужно было упаковать всю рабочую документацию. По всему зданию две недели стоял душераздирающий треск скотча…

Скинувшись всем департаментом, мы сами себе организовали «отвальную» на одной из летних площадок. Собрались почти все, кто в разные годы работал в нашем коллективе. Шашлычок был вкусным, а тосты – жаркими…

За пять дней до отъезда у нас забрали сначала компьютеры, а затем и мебель. Перед административным зданием компании выстроилось в ряд пять или шесть дальнобойщиков на огромных «шаландах». «Комендантский взвод» нанял где-то два или три десятка рабочих, которые двое суток грузили имущество компании на эти фуры. Огромное пятиэтажное здание вдруг полностью опустело, в полутëмных коридорах валялись обрывки картона и скотча, и в какой-то момент даже показалось, что вот прямо сейчас и налетят вдруг те самые зубастые Лангольеры!

Нам объявили «амнистию» на целых три рабочих дня – заниматься своими делами. Мы понеслись по алма-атинским барахолкам – покупать всë то, что понадобится нам для жилья на новом месте: кастрюли, тарелки, чашки, постельное бельë и множество всяких прочих необходимых в хозяйстве мелочей. Утром накануне нашего отъезда к зданию компании подошла последняя «шаланда», куда мы сдали весь свой личный багаж…

Утром 17 июня мы собрались на вокзале Алма-Ата 2 за час до отправления нашего поезда. Там уже тусовалась огромная толпа провожавших: официальные лица, сотрудники других электроэнергетических предприятий, расположенных в Алма-Ате, и члены семей переезжающих сотрудников. На ступеньках, шедших от здания вокзала к перрону первого пути, сидел ансамбль музыкантов в национальных одеждах, рядом был закреплëн фалами огромный воздушный шар с надписями: «В добрый путь, KEGOC!», а когда подали состав нашего поезда, такие же плакаты укрепили на двух ближайших вагонах. Официальные провожавшие лица сказали нам несколько напутственных речей, затем среди отъезжающих было разыграно несколько бутылок «Шампанского».

Времени до отправления оставалось уже совсем мало, мы запустили в воздух разноцветные гелиевые шарики и быстренько рассосались по вагонам. Одиннадцативагонный поезд №3 «Астаналык» Алма-Ата–Астана мы забили почти полностью, с третьего вагона по одиннадцатый. Поездная бригада сначала ничегошеньки не могла понять: полторы сотни пассажиров по всему поезду были друг другу как родные, и немедленно начали наливать, отмечая для скромного начала два дня рождения наших сотрудников, совпавших с днëм отъезда…

Между верхними полками в каждом купе над окном, прямо над регулятором громкости радио был диагонально прикреплëн жидкокристаллический монитор размером не то в пятнадцать, не то в семнадцать дюймов, ограждëнный кожухом из дюралевых уголков и плексигласа, а поездное радио стало при этом «звуком телевизора». В нашем одиннадцатом вагоне телевизоры не работали – видеокабель между вагонами оказался повреждëн, но это было не самым страшное, потому что у нас исправно работал кондиционер!

А вот парочка других вагонов по составу этим похвастаться не могла, хотя температурка на «улице» до вечера была в среднем плюс 35. Одним из таких «незамерзавших» вагонов оказался один из двух или трëх вагонов «СВ», и директорам нашего и соседнего департаментов пришлось там тяжко. Проходя периодически по составу, я видел, как поездной электромеханик включил по телевизорам сначала фильм «Иван Васильевич меняет профессию», а потом – клипы MTV…

Персонал вагона-ресторана на нас обиделся, ибо к ним никто из нас за весь рейс так и не пришëл: во-первых – весь наш народ набрал в дорогу столько продуктов, что потом даже осталось на астанинское новоселье; а во-вторых – желающих платить за бутылку «Казахстанского» коньяка аж тройную цену среди нас как-то не нашлось…

На станции Шу шымкентский филиал нашей компании устроил нам шикарнейшую встречу, накрыв огромный «шведский» стол прямо на перроне первого пути, на летней площадке прилепившегося к фруктовому базару небольшого кафе. Мы долго не могли выйти из своего вагона – часть мест в нашем одиннадцатом оказалась перебронирована по Шу, и целая орава челноков и грузчиков с тюками ломанулась в вагон!

– Мужики, дайте выйти сначала…

– Да пошëл ты!!!

Передо мною маячила мерзкая рожа очередного не совсем трезвого орла, пытавшегося перекинуть через мою голову очередной тюк. Один глаз его уже переливался шикарнейшим фингалом.

– Тебе сейчас и во второй глаз засветят. Нас едет в поезде полторы сотни человек с одной фирмы, так что выдрючиваться не советую!

Из вагона нас всë же выпустили. Мы прибежали к кафешнику. За двадцать минут стоянки нашего поезда отцам-командирам по старинному казахскому обычаю преподнесли на шикарном подносе варëную баранью голову, а нам выставили целую кучу блюд с бараниной, кониной и овощами-фруктами. Свежайшие лепëшки, горячий душистый чай, разные сладости – ВКУСНОТИЩА! Стоп-кран при отправлении из Шу наши сорвали дважды! Молодëжь продолжала потом гужеваться по составу почти всю ночь, знакомясь с попутчицами, а мы после Сары-Шагана улеглись…

На следующее утро поезд торжественно подкатил к первому пути столичного вокзала. Под звуки духового оркестра нас встречала огромная толпа народу, густо сдобренная «телевизионными деятелями искусств». После окончания торжественной церемонии нас рассадили по автобусам и повезли в общежитие.

Для того чтобы нас расселить, компания выкупила несколько десятков квартир в двух совершенно новеньких домах, стоявших рядышком, углом друг к другу. Один дом был пятиэтажный, второй – девятиэтажный, но построены оба были по одному проекту. В каждом доме было по два подъезда, но в высоком доме квартиры были одно- и двухкомнатные, в низком оказались только трëхкомнатные. В девятиэтажке уже работали лифты, но газа и домашних телефонов пока не было.

Нас стали расселять. «Комендантский взвод» перед объективами тех же телекамер стал раздавать ключи от квартир: однокомнатные – начальству, а двух- и трëхкомнатные нам, из расчëта – по одному человеку на комнату. Нам досталась трëхкомнатная общей площадью 96 квадратных метров, и мы поселились в этой квартире так же втроëм, как и сидели в рабочем кабинете.

В квартире сразу стояли: брестская газовая плита «Гефест»; микроволновка «DAEWOO»; двухкамерный холодильник той же фирмы, который не надо было размораживать; стиральная машина «Самсунг» на три килограмма загрузки; кухонный гарнитур с обеденным столом и четырьмя стульями, несколькими шкафами, и мойкой из нержавейки; большой телевизор «LG». В каждой комнате стояло по большой двухспальной кровати, шифоньеру, столу и тумбочке – всë абсолютно новое. На окнах уже висели шторы из плотной тëмной ткани.

Постельное бельë, кухонную и обеденную посуду мы привезли с собой. Поняв, что газа не будет ещë довольно долго, прикупили себе ещë электроплитку на две конфорки, вëдра, щëтки, и стали обустраиваться. Здание одного из моих клиентов, «Казахстан темир жолы», оказалось сразу же за нашими домами, и железнодорожники немедленно прибежали к нам с шампанским, соками и конфетами. Девчонки восхищëнно бродили по нашим хоромам, а мы быстренько «сообразили». Доблестное племя властелинов стальных магистралей страны обзавидовалось нам «по полной»: когда их лет за пять или шесть до этого перевезли в Новую Столицу Евразии, то они два или три года до получения постоянных квартир снимали себе жильë где придëтся, а для части их переселенцев для жилья вообще сначала поставили вагоны на станции…

Через час нас снова собрали в автобус и отвезли в наше новое административное здание. Там везде шли какие-то ремонтно-строительные работы, но столовая в подвальном помещении уже была полностью оборудована и исправно работала – всех нас торжественно и бесплатно накормили шикарным обедом.

Жара в тот день стояла почти под сорок, после обеда мы приползли домой и упали. Двое наших пацанов попëрли в город, где-то там заблудились и решили поймать такси, но при этом перепутали названия улиц: астанинские Московскую и Победы с алма-атинскими Советской и Правды:

– Шеф, на Советскую-Победы!

– ?!!

– Да нет, на Московскую-Правды!

– Салам алма-атинцам, садитесь…

«Фура» с нашими домашними вещами заехала во двор только в восьмом часу вечера. Затащив в квартиру вещи и наскоро раскидав их по комнатам, мы пошли на Набережную…

Новоселье мы устроили через неделю. К этому времени наши вполне симпатичные с виду домики, построенные какой-то алма-атинской фирмой, начали показывать свой «характер»: в одной квартире сразу же возникли проблемы с сантехникой, в другой вздулся ламинат на полу, в третьей ещë что-нибудь подобное, а в нашей не работал дверной звонок – китайская пластмассовая коробочка на трëх батарейках, сразу встроенная в китайскую же металлическую дверь… Кроме этого, была разбита резьба на шланге душа, протекла канализационная труба к унитазу, и после первого же дождя водичка побежала между оконными рамами и потолком на кухне, и вся штукатурка с этого участка потолка немедленно обвалилась…

К нам на новоселье пришли сотрудницы из столичного филиала нашей компании, и принесли нам в подарок много всяких полезных хозяйственных мелочей – «И отплакали те, кто дождались…»

116. ФОТООХОТА

Когда наша организация переехала из Алма-Аты в Астану, народ, выдернутый из привычной семейной обстановки, рассосался по общагам, и какое-то первое время вообще не представлял, чем заняться в Новой Столице Евразии целых два долгих выходных дня. Прошëл, наверное, месяц, пока люди как-то адаптировались, и начали мотаться – кто на Боровое, кто ещë куда, а кто и просто ходил по городу: на Байтерек, в океанариум, или на лазерное шоу… Нам с Саматом было проще: и у него, и у меня было по целой куче родственников в такой близкой теперь к нам (210 км) Караганде, и мы на пару на несколько первых астанинских уикэндов уезжали туда.

В какой-то июльский выходной день я собрался съездить на фотоохоту в Павлодар и Экибастуз, чтобы порадовать железнодорожных фанатов, в изобилии тусовавшихся на почтовой YAHOO-рассылке «1520 мм», свеженькими снимками. Хмурым и редкостно холодным после нескольких суток изнуряющей жары субботним астанинским утром я поехал на вокзал и попросил себе билетик на самый поздний в те сутки павлодарский поезд. Купейных мест на этот проходящий не оказалось, но плацкартный билет с сакраментальной фразой «Номера мест указывает проводник» мне всë же достался.

А за обратную дорогу у меня голова не болела: мой соратник по нелëгкой работе, связанной с обеспечением электроснабжения всей «Казахстан темир жолы», тогдашний сотрудник предприятия «Темиржолэнерго» Ерлан Шакеев, ещë в пятницу уехал на личной машине из Астаны в Павлодар к родственникам, и на обратном пути пообещал забрать с собою и меня.

И вот, как и 14 лет назад, я снова ехал поездом в Павлодар, имея в качестве багажа один-единственный полиэтиленовый пакет, в котором вместо тогдашней книжки и пачки печенья лежал на сей раз фотоаппарат, запасные плëнка и батарейка к нему, а также парочка мягких чистых тряпочек: мало ли – свои очки или линзы фотика протереть. Годы берут своë – в пакете был ещë маленький запястный тонометр и комплект необходимых в случае чего таблеток от повышенного кровяного давления…

Ближе к полуночи я приехал на вокзал. Вскоре подошëл мой поезд, его поставили на второй путь, и немалое удовольствие доставила мне возможность доехать до него при помощи целой кучи новеньких эскалаторов. Состав пресногорьковского 340-го состоял всего из четырëх вагончиков – одного купейно-штабного, двух плацкартных и общего. Понятно, что в таком составе купейных мест не нашлось! Огромный грузовой электровоз, притащивший мой поезд из Кокшетау, сразу же отцепился, а на его место немедленно прибежал электровозик поменьше. Я зашëл в вагон.

Большую половину пассажиров плацкарта составляли детишки в возрасте где-то от десяти до тринадцати лет, которых везли домой в Павлодар с отдыха в детских оздоровительных пансионатах Борового. Малолетняя орава всë пыталась прорваться на ночной перрон («Хотим чипсов и Колы!»), а сопровождавшие их парень и девчонка (похоже, студенты педагогического), и проводница нашего вагона грудью встали у титана: «Не пустим!!!»

Мне кое-как нашли свободную нижнюю боковую полку, но чистого постельного комплекта у проводников, возвращавшихся домой, уже не нашлось. Пришлось укладываться так…

Поезд тронулся и поехал вдоль ночного города – детишки прильнули к окнам у боковых полок и подняли гвалт: «А вон Байтерек! А вон то что такое? А океанариум отсюда видно?..» Затюканные воспитатели отвечали что-то невпопад, лишь бы отвязаться! Поезд на их несчастье, чуть отъехав от Сороковой, встал прямо напротив огромной, ярко подсвечивавшейся мечети, расположенной при выезде из Астаны в сторону Караганды. Ещë было видно и Байтерек, и «зажигалку» здания Министерства транспорта и коммуникаций – всю эту десятиминутную стоянку рëв тридцати с чем-то детских глоток не умолкал! Машинисты электровоза сжалились наконец над бед ными воспитателями, тронули состав с места и перетянули его через путепровод – огоньки Новой Столицы Евразии потихоньку исчезли за огромной насыпью, детишки успокоились и начали укладываться…

Ближе к Чидертам стало рассветать. Народ в вагоне зашевелился, и в Экибастузе человек десять или пятнадцать вышло. По небу плыли куда-то на восток тяжëлые облака, и в редкие просветы между ними пыталось светить утреннее солнышко. По пустому экибастузскому перрону бродил на холодном ветру одинокий полицейский. Бедолага укутался в свой плащ так, что даже лица не было толком видно. Астанинский электровозик убежал в безвестный экибастузский тупичок, вместо него к нашему поезду тихонько подкралась задним ходом «половинка» павлодарского тепловоза, продула тормоза, и мы поехали дальше.

Едва состав выбрался со станции на павлодарскую трассу, как за окошком вагона замелькали столбы, которых там раньше не было! Электрификацию строили ускоренными темпами, обещая запустить еë уже к середине декабря. Кое-где на этих столбах уже висела и новëхонькая оранжевая «паутинка». Столбы кончались уже перед самым Павлодаром, в Жолкудуке. Там же нам навстречу попался пригородный на Дегелен – такая же «половинка» тепловоза и парочка плацкартных вагончиков. Странно – я думал, что туда ходят дизеля «ДР1А», коих немало водилось в своë время в Экибастузе…

У проводников нашего вагона почему-то не оказалось ни чая, ни сахара, ни печенюшек-шоколадок, хотя в поездах Алма-Ата–Павлодар, обслуживавшихся тем же резервом проводников, всë это было?!! Несолоно хлебавши, я быстренько выскочил на павлодарский перрон чуть раньше радостно галдящей оравы детишек, которых встречала ещë большая, и не менее радостно галдящая толпа их родителей, бабушек и дедушек.

На самом павлодарском вокзале опор контактной сети тоже ещë не было, однако в одном из тупиков уже торчал в гордом одиночестве обшарпанный электровоз. Это сразу напомнило мне одного моего алма-атинского знакомого, который прежде чем купить себе мотоцикл, обзавëлся сначала крутейшим и очень дорогим мотоциклетным шлемом…

В огромном и почти пустом вокзальном здании хоть и было несколько продуктовых ларьков и закусочных, однако горячего чая или кофе нигде не нашлось – сонные продавщицы предлагали только ледяную колу-минералку. Было бы на улице плюс тридцать пять, а то ж всего плюс пятнадцать! Я выскочил на улицу и тут же наткнулся на яркую разноцветную пиктограмму со схемой всех трамвайных маршрутов в этом городе, висевшую на самом первом же трамвайном столбе. Щелчок затвора, и первый кадрик для Ааре Оландера был готов!

Теперь следовало порадовать и Диму Сутягина, мечтавшего в те времена издать справочник по всем детским железным дорогам бывшего СССР, и как раз собиравшего тогда материалы для него. И я поехал искать павлодарскую ДЖД, которую я видел когда-то недалеко от кинотеатра «Баян-Аул». Трамваи ходили один за другим. Сфотографировав совершенно наугад парочку из них, и выбрав по пиктограмме маршрут, который проходил мимо «Баян-Аула», я упал в обшарпанное кресло старенького «КТМ-5» и уставился в окошко.

Взвыли редукторы электромоторов, и чудо усть-катавской трамвайной техники поползло, никуда не торопясь, по кривым рельсам воскресно-пустынных городских улиц. Проезд в павлодарских трамваях стоил почему-то восемнадцать тенге – вот ни пятнадцать, и не двадцать?!! Однако кондукторши имели какой-то неограниченный запас однотенговых монеток, и исправно давали сдачу в эти самые две тенге! Впрочем, это всë равно была очень дешëвая цена проезда в городском электротранспорте – дешевле были только билеты в карагандинских троллейбусах и темиртауских трамваях.

Увидев «Баян-Аул», я выскочил из вагона и двинул напрямик через дворы примерно в ту сторону, где и должен был быть парк с этой узкоколейкой. Обходя огромные лужи с мутной водой, я конечно же вспомнил события девятнадцатилетней давности: трест «Электросредазмонтаж», служебную гостиницу, «футболиста» Петровича, балык, суп из грибов, и двух его «родственниц»… Парка всë не было видно, и на каком-то перекрëстке, подумав, что уже заблудился, я остановил какого-то мужика, прогуливавшего с утреца забавную собачушку, и спросил, где здесь детская железная дорога. Оказалось, что я шëл совершенно правильно, и ещë через пару кварталов показался тот самый парк.

«Затянулась бурой тиной гладь старинного пруда…» Ниточка ржавой узкоколейки по-прежнему тянулась по берегу заросшего камышом небольшого озерца. Увидев поодаль здание типа вокзального, я двинул по рельсам против часовой стрелки. Это действительно оказался вокзал павлодарской детской железной дороги имени Камзина, в котором теперь организовали кафешник с летней площадкой. Охранник этого кафе, мужичок бомжеватого вида в каком-то невообразимом головном уборе, выполз на улицу и внимательно наблюдал за мною, пока я фотографировал здание, но ничего не сказал…

Я пошëл дальше по рельсам. Облака к этому времени уже разогнало, и солнышко засияло вовсю. Дорога, огибая озеро, вновь повернула налево, а на самом повороте в прибрежных зарослях камыша образовалась приличная брешь – местные мальчишки устроили там импровизированный пляж, и с визгами и криками плюхались в мутноватой воде. Рельсы теперь шли прямо по самому берегу – количество комариков в кубическом метре воздуха немедленно увеличилось вдвое. Отмахиваясь от них, я шëл по шпалам, и вдруг увидел впереди стрелку с отворотом рельсов от основного круга вправо. Там оказались приоткрытые металлические ворота, за которыми виднелся голубенький пассажирский вагончик.

Я спокойно прошëл туда: у самого начала тупичка валялись прямо в траве списанные тележки от узкоколейных пассажирских вагонов, а два самих вагона, выпускавшихся когда-то в Польше, лежали на боку в кювете у ворот. В тупике стоял на рельсах состав из четырëх голубеньких пассажирских вагончиков уже советского производства, увенчаный тепловозиком «ТУ2-106», а перед локомотивом болтался ещë один пассажирский вагончик тëмно-зелëного цвета.

Я достал фотоаппарат и начал снимать состав, но тут вдруг залаяла какая-то дворовая шавка, и из домика, расположенного в самом конце тупика, появился пожилой мужик. Он приветливо поздоровался, и стал рассказывать про своë житьë-бытьë… Оказалось, что на всю детскую железную дорогу осталось два пенсионера: первый из них – директор, бухгалтер и машинист тепловоза в одном лице, и этот, второй – кондуктор, механик по двигателю локомотива и охранник-смотритель:

– Я говорю шефу: сегодня воскресенье, давай заведëмся и выедем на линию в одиннадцать, а он говорит – в три…

– А сколько рейсов делаете?

– Пока народ есть…

Оказалось, что ДЖД какое-то время вообще не работала, прежний тепловозик (типа «ТУ-7») вместе со старыми польскими вагонами списали, и шеф ДЖД поехал куда-то в Подмосковье, договорился, и привëз эти вагончики, потом «развëл» с палодарским судоремонтным заводом, где заменили старый двигатель локомотива ТУ2-106 на почти новый, снятый с какого-то катера…

Мило побеседовав с этим механиком с полчасика, я двинул обратно на вокзал. Можно было бы и ещë полазить по Павлодару – забраться, к примеру, в их трамвайный парк – но мне хотелось попасть и в Экибастуз. Позвонив по «сотке» Ерланчику, я договорился с ним, что они зарулят за мной туда, и вышел обратно на Кутузова.

Первым в сторону вокзала шëл «КТМ-8». Сняв его для Оландера, я запрыгнул в следующий за ним «КТМ-5» и вернулся к вокзалу с автовокзалом. По кольцу разворачивался старый трамвай с гордым бортовым номером «1» – напоследок я сфоткал и его.

Захотелось горячущщего чаю и чего-нибудь жевнуть. Целая куча малых предприятий местного общепита, густо облепившая павлодарский автовокзал, наперебой предлагала свежие и горячие чебуреки-беляши с непонятно каким мясом и жареные на непонятно в каком масле, а также манты, усыпанные почти полусантиметровым слоем красного перца. Тут же дымилось и не менее десятка мангалов со «щенятами-табака» в виде шашлыка.

Вспоминая с тоскою славный город Чимкент, я не рискнул угоститься этим гастрономическим разнообразием, зашëл внутрь здания, и там забрëл в один из кафешников, попросив себе пару обычных сладких булочек и две пиалки чая с молоком. И буфетчица налила мне в чай так много этого молока, что его цвет почти не посветлел! Не став ругаться с этой мерзкой бабой, я наскоро проглотил всë это, занëс еë себе в «чëрный список» и выскочил к автобусам.

Экибастузский рейс стоял на платформе, ведомость уже была там, я заплатил деньги посадчице и нашëл себе место на самом последнем ряду. Автобус назывался «Вольво», и, хотя и был уже в преклонном возрасте, он тут же, «встряхнув сединой», рванул с павлодарского автовокзала как перепуганный! Трасса «А-17», особенно за Майкаином, была в приличных ямах, но, к моему немалому удивлению, «шведский пенсионер» добежал до Экибаса всего за два часа – на полчаса быстрее, чем «Икарусы» в советские времена!

И самое первое, что поразило меня в Экибастузе – полное отсутствие автомобильного моста через рельсы напротив местного железнодорожного вокзала! Мост этот в былые времена шëл над почти десятком рельсовых путей с вокзала Экибастуз-1 на железнодорожную сеть Минуглепрома, к угольному разрезу «Северный» и дальше, на ТЭЦ и угольный разрез «Богатырь». Теперь, после объединения «Северного» с «Богатырëм» все рельсы были разорваны и превращены в тупики, сам мост и насыпи к нему исчезли, а проспект Ленина упирался свеженьким асфальтом прямо в здание вокзала.

Забравшись по старой памяти в автобус пятого маршрута, ставший теперь вместо расклеивавшегося по всем швам «ЛиАЗа-677» тоже не новым, но ещë вполне бодреньким с виду «Вольво», я сразу же поехал в город. Ближайшую к бывшей экибастузской детской железной дороге остановку я угадал сразу и пошëл дворами в сторону местной телевышки.

Экибастуз не изменился – те же дворы из голой глины, обросшие редкими жиденькими деревцами облупленные панельные дома, и летающий по ветру мусор между ними. Возле одной из общаг-малосемеек сидело четверо местных, явно с хорошего похмела. Им явно не хватало на «догнаться» – они проводили меня, прилично одетого, с фотоаппаратом, и явно при деньгах, очень недобрыми взглядами, но поскольку я – человек отнюдь не мелкой комплекции, докопаться не рискнули…

Экибастузскую детскую железную дорогу закрыли где-то пару лет назад, когда единственный еë тепловозик сгорел вместе со своим железным ангаром, в котором его прятали на ночь. Денег на его ремонт не нашли, рельсы со шпалами сняли, и насыпь бывшей ДЖД терялась теперь в густых зарослях полыни и ковыля. Лишь подойдя поближе, я увидел, что трава так и продолжает расти там, как и прежде – «между шпал»! В бывшем здании вокзала теперь очень уютно разместились спекулянты разной офисной и прочей мебелью, а асфальтированные подъезды к зданию были укатаны прямо по насыпи бывшей узкоколейки. Сделав там несколько кадров, я пошëл пешком на станцию Экибастуз-2.

Жители Экибастуза, по всей видимости, очень не любили ходить по магазинам в воскресенье – огромный универмаг «Дария» оказался закрыт. Я прошëл мимо гаражей на посадочную платформу «ГРЭСовских» электричек. Только самих электричек там теперь не оказалось! У двух высоких бетонных перронов с парочкой незатейливых металлических навесиков от дождя на каждом из них стоял один-единственный пассажирский вагон из павлодарского депо, причëм он был почему-то купейным и зелëного цвета! И это при том, что последние зелëные пассажирские вагоны на казахстанских железных дорогах перекрасили в синий цвет минимум три года назад!

Заглянуть внутрь вагона не удалось – его окна были аккуратно зашторены весëленькими занавесочками «в цветочек». Под металлическими навесами болтались лишь потрëпанные листики бумаги с распечатками цен на проезд – расписания поездов не было! Зато у соседнего перрона стоял огромный грузовой электровоз с одним «межобластным» вагончиком «за спиной». В том вагоне уже сидели пассажиры, а у открытой его тамбурной двери болтался мужичок, ну прямо как алма-атинские автобусные кондукторы, разве что только не крича через каждые пять секунд: «Аптофка-барахолка!». Это был проводник и кондуктор в одном лице, который и рассказал мне, что «вон тот зелëный вагончик пойдëт через сорок минут на ГРЭС», а его колымага скоро отправляется на… станцию Коржункуль! Во как – такого пригородного рейса не было даже в книге «Служебных расписаний «Казахстан темир жолы»!

Сделав кадрик с коржункульским «скорым», я пошëл пешком вдоль путей в сторону электричешного депо. Оно было очень далеко, автобусы городских маршрутов до него уже «не доставали», и я мчался вприпрыжку по шпалам минут сорок. Забравшись на автомобильный мост над южной горловиной станции, по которому шла трасса в работавший когда-то экибастузский аэропорт, я увидел, что в депо стоит целая куча вагончиков от дизелей и электричек. Время подходило к четырëм часам дня, Ерлан уже подъезжал на своей лайбе к Экибасу, чтобы забрать меня на вокзале Экибастуза-1, и я понял, что дойти до депо и обратно уже не успею. Сделав кадрик депо издали, с моста, я двинул по трассе обратно в город.

Машины по этой дороге теперь почти не ходили, поэтому мне просто чудом подвернулся мужичок на убитом «Жигуле», который за вполне божескую цену повëз меня через весь город обратно на «первый» вокзал. Минут на пять позже меня на привокзальную площадь залетела и шакеевская «Мазда». Ерлан ехал обратно в Астану ещë с одним своим давним кентом, тоже Ерланом и, сидя между двумя Ерлами, оставалось только загадывать желания! Мы тут же помчались в Новую Столицу Евразии.

Дорогу на перегоне до Чидертов чинили. Почти половину этого расстояния мы пропылили просто по степи рядом с нею. Пару раз мы даже увидели какие-то бульдозеры, асфальтоукладчики и катки! Не работавшие, правда… Астанинская трасса после чидертинского отворота дороги на Караганду, уже не так сильно убиваемая бесконечными чимкентскими, узбекскими и джамбульскими «арбузными» «КамАЗами», стала гораздо ровнее.

Машинка бодренько побежала по ленте красноватого асфальта со скоростью в сто двадцать, и мы через какой-то час уже добрались до Ерментау. Моим попутчикам захотелось покушать. Мы подрулили к придорожному кафешнику. Шакеев заказал себе лагман, а мы со вторым Ерланом ограничились мантами. Жрачка оказалась на удивление отвратной, и мы очень быстро свалили оттуда. Асфальт снова убегал под колëса нашей машинки, а чуть дальше ерментауского придорожного кафешника мы проскочили по мосту над железной дорогой, шедшей из Ерментау в сторону Степногорска.

В былые времена там ежедневно ходил пригородный поезд Ерментау–Айсары, а теперь его заменили на пассажирский Астана–Айсары, ходивший два раза в месяц. Тем не менее рельсы «айсаринской ж. д.» оказались натëрты до ярчайшего блеска! Позже окажется, что там заложена в график всего одна пара грузовых в сутки.

Ближе к Астане асфальт на трассе вдруг поплыл крупными волнами, и у самого въезда в Новую Столицу Евразии мы плелись с черепашьей скоростью. Но всë равно через четыре часа после выезда из Экибаса мы оказались почти в центре Астаны. Шакеев поставил свою машину на стоянку, и я потащил обоих Ерланов на летнюю площадку. Мы с его другом взяли себе водочки, а Шакеев почему-то не стал «дезинфицироваться» после ерментауского «ужина», и ограничился только кружечкой пивасика. Меня не удивило потом, что глубокой ночью не залитый спиртом придорожный лагман попросился из него обратно – нам с другим Ерлой прокатило…

117. «ЛЕСНАЯ СКАЗКА»

Через месяц со дня передислокации в Астану нашей Компании исполнилось семь лет с момента еë создания, и по такому случаю уже традиционно устраивался праздничный банкет. Пока «KEGOC» находился в Алма-Ате, такие банкеты устраивались один раз в развлекательном комплексе «Алтын Алма», и один раз – в Театре Оперы и Балета. А на этот раз грандиозное гульбище вдруг решили устроить не в Новой Столице Евразии, а в пансионате на одном из озëр Национального парка «Боровое».

В пятницу, к концу рабочего дня, когда весь народ уже переоделся почти по-пляжному и заранее прихватил из дому сумочки с барахлишком, туристическая фирма, у которой купили путëвки, подогнала к нашему зданию три автобуса. Два были междугородними «Volvo», но почему-то аж с павлодарскими номерами, а третий – обычный старенький «MAN» с какого-то астанинского городского маршрута.

Полчаса потребовалось на то, чтобы народ рассосался по местам, и начал доставать заранее припасëнные «комплекты бортового питания» и одноразовые стаканчики. Наша колонна тронулась, наконец, с места, и не спеша покатила по Астраханке в сторону выезда из города на Кустанай. Экскурсоводша нашего автобуса, исправно отрабатывая потраченные на неë деньги, тут же взяла в руки микрофон и начала пересказывать нам всю историю Астаны со времëн Царя Гороха до наших дней.

Не стреляйте в пианиста – он играет, как умеет…

Колонна из автобусов турагентства и парочки наших «Тойот» тем временем добралась до развилки окружной дороги и повернула направо, к Петропавловску. Автобусики побежали чуть быстрее. Барышня с микрофоном минут через сорок выдохлась, и водила включил нам телевизор, висевший у него над головой экраном к нам. Не успел начаться какой-то видик, как «MAN», приплясывавший на трассе сразу перед нами, вдруг начал останавливаться. Мы и один из микроавтобусиков тут же остановились следом, а остальная колонна проскочила чуть дальше. Откуда-то из-под днища старенького автобуса потянуло едким серым дымом, и народ выскочил из него, как ошпаренный! Осмотрев свою лайбу, экипаж «MANа» принял решение вернуться обратно в Астану. Пассажиров там оказалось немного – человек восемь, их рассадили по другим автобусам, и наша колонна покатила себе дальше.

По телевизору начался какой-то новенький российский видик про депутата Госдумы с семьëй, захваченного в заложники «мусорщиком» Гуськовым, а Великая Казахская Степь за окном автобуса потихоньку стала сменяться деревьями. Середину нашей дороги ознаменовала собою огромная автостоянка у поворота на бывшую Алексеевку, которая теперь называлась Аккулем. На площадке стояла целая куча автомашин – от «официальных» междугородних автобусников до огромных фур дальнобойщиков, вдоль шоссе расположилось в ряд с десяток кафешек, и вышедшая из наших автобусов толпа моментально разбрелась по «точкам».

Идя вдоль ряда этих кафе, я внезапно остановился у одного из них, с названием «Ак-Коль». Это оказался снятый с колëс и установленный на фундаменте из бетонных блоков вагон от достаточно редкого на советских железных дорогах электропоезда «ЭР-22»! Я метнулся назад к автобусу за своим фотоаппаратом. Сделав пару кадров, я зашëл внутрь кафе. Вход был через среднюю дверь вагона, здесь же, посредине, поперëк салона стояла стойка с раздачей и прилавок. В одной половине уместилась вполне просторная кухня с большой электроплитой, а в другой половине вагона стояло шесть четырëхместных столиков для «пассажиров». За прилавком крутились две симпатичные барышни:

– Девчонки, а заводских табличек с номером этого вагона внутри нигде случайно не осталось?

Девчушки посмотрели по всем углам своего заведения:

– Не-а…

Номер, ЭР22-5607, всë же нашëлся снаружи, на торцевой стенке вагона. Неоднократно закрашенную надпись удалось вычислить по выпуклым слоям старой краски, потому что солнышко уже стояло низко и светило идеально сбоку. Чуть позже железнодорожные фанаты с «Рассылки-1520 мм» выдали мне всю родословную сего изделия: электропоезд, выпущенный в конце 60-х годов рижским вагоностроительным заводом «RVR», попал с завода сначала в депо имени Ильича в Москве, через пару лет его передали оттуда в депо Перерва, где он лет двадцать мотался из Москвы в сторону Подольска. После развала СССР уже изрядно убитую электричку отдали на степногорский Целинный Горно-Химический комбинат, где вскоре, годика через два или три, списали. Кто-то ж не поленился нанять потом трейлер и перевезти списанный вагон ещë почти сто километров до этого Ак-Куля! Вот такая судьба…

Наши автобусы поехали дальше. Через час дороги впереди показалась высокая тëмная гора под названием Синюха, у подножия которой стоял посëлок Боровое. А ещë через полчаса, когда усталое светило уже сбежало от нас за горизонт, мы подъехали к кольцевой развязке, дорога от которой уходила с главной трассы в курортную зону. На развязке маячило трое или четверо ГАИшников, но нас они останавливать не стали, и наша колонна, перебравшись через мост над железной дорогой, оказалась на улицах Щучинска.

Барышня-экскурсоводша снова вцепилась в микрофон, начав рассказ о курортной зоне, а наша колонна тем временем свернула на первом же городском перекрëстке вправо с дороги на само Боровое и, быстро проскочив по тихой улочке микрорайончик из облупленных пятиэтажек, оказалась на абсолютно безлюдной узенькой асфальтовой дорожке, петлявшей в сосновом лесу. Минут через пятнадцать стали попадаться повороты с этой дороги к разным детским лагерям и пансионатам, о чëм любезно сообщали разномастные таблички на развилках.

Наконец нашлась табличка и с названием «Приозëрный» – наша колонна нырнула в узенький просвет между соснами и вскоре оказалась у главного здания этого пансионата. Нас уже встречал наш «комендантский взвод», чуть раньше примчавшийся туда на микроавтобусике. Они велели нам оставить всë наше шмутьë в автобусах и немедленно бежать на ужин. Столовая пансионата выдала нам по тарелке гречневой каши и чай с печенюшками. Тем временем нас расписали на житьë по двум пансионатам: примерно половина народа оставалась там, куда мы приехали, а вторая половина должна была переехать в другой пансионат – «Лесную Сказку».

«Лесных сказочников», и меня в том числе, снова усадили в один из автобусов, который в кромешной темноте, с трудом продираясь по узеньким и кривым просекам в густых зарослях, минут через десять подвëз нас к воротам другого пансионата. Мы выбрались из автобуса и пошли к светившемуся чуть вдалеке двухэтажному корпусу.

Свежеотремонтированное здание встретило нас почти стерильной чистотой. Толпу тут же стали расселять, и нам достался двухкомнатный номер на втором этаже здания. В одной из комнат был огромный двухместный «сексодром», а в другой комнате – 5 обычных кроватей. Кроме этого, там ещë была туалетная комната с душевой кабиной и умывальником. Из кранов даже потекла почти горячая вода – корпус пансионата имел собственную электрокотельную. Мы с Рустамом и Саматом заселились втроëм в пятиместной комнате, а двухместную дежурная потом закрыла на ключ.

Собственной столовой наш дом отдыха пока не имел, но персонал пансионата где-то разжился парой десятков пластиковых столиков и стульчиков, которые и расставил прямо на песке под огромными соснами у входа в здание. Весь народ вскоре собрался там, площадку осветили фарами двух или трëх легковых автомашин, в одной из лайб врубили на всю мощь магнитофон, и народ начал гудеть.

Шëл первый час ночи и я собрался всë-таки найти озеро, чтобы искупаться – ночью же это особый кайф! Но составить мне компанию в столь поздний час согласился лишь Жанибек Куанышбаев. Мы вышли на ту дорогу, по которой подъехали к «Лесной Сказке», и пошли неспеша под уклон, резонно рассудив, что вода и должна быть где-то внизу. Вскоре показался следующий дом отдыха, имени С. Сейфуллина, возле него был поворот направо, к «Приозëрному». В дальнем конце дома отдыха у дороги оказался ещë работавший несмотря на столь поздний час шашлычник, а потом начиналось и само озеро Котырколь. Я бегом разделся, залез в воду и долго-долго шëл по тëплому мелководью, покуда не дошëл до глубины хотя бы в метр…

Через час мы вернулись к «Лесной Сказке» и целая орава, до которой дошло, наконец-то, что мы уже и искупаться успели, вдруг тоже решила идти на пляж! На сей раз собралось уже человек пятнадцать или двадцать желающих, которые, обгоняя нас, понеслись с криками и песнями к водоëму. Я второй раз купаться не стал и просто стоял на берегу, глядя, как народ плюхается и барахтается в воде. Огоньки санаториев на другом берегу озера то и дело взлетали над водой мириадами разноцветных брызг-искорок. Лишь ближе к трëм часам ночи мы вернулись к своему пансионату и ещë час или полтора сидели за пластмассовыми столиками, припиваючи и припеваючи…

Наутро взошло долгожданное солнышко и оказалось, что наш пансионат оказался бывшим пионерским лагерем «Ракета» Таинчинского районного комитета профсоюзов. Среди сосен виднелось несколько бывших одноэтажных коттеджей, в которых теперь вëлся капитальный евроремонт. Чуть вдалеке за соснами виднелся трëхэтажный корпус «Приозëрного». Граница между пансионатами представляла собою дырявый металлический забор-сетку возле футбольного поля.

Желающих позвали в «Приозëрный» на завтрак, а после него запихнули в автобус и повезли показывать само Боровое. Два наших автобуса выбрались через сосновый лес на трассу, доехали до Щучинска, и уже на знакомой развилке повернули направо к заповеднику. Дорога пошла через ещë более густой лес, посреди которого вдруг оказалась развилка. Короткую дорогу на курорт перекрыли ГАИшники и ждали проезд какой-то делегации, а нас заставили снова повернуть направо, и мы поехали по какой-то объездной трассе. Вскоре лес сильно поредел, мы проскочили какой-то посëлок с полуразрушенными пятиэтажками и через полчаса добрались до Борового.

Проехав по его главной улице добрую половину посëлка, мы остановились у местного турбюро, возле здешнего зоопарка, и наша экскурсоводша побежала за своими коллегами. Через полчаса в оба наших автобуса село по сотруднице заповедника, и колонна покатила дальше. Выйдя из посëлка через специальный экологический пост со шлагбаумами, наши автобусы оказались на очень узеньком асфальтовом шоссе, чудом уместившемся на узенькой прибрежной полоске, и почти в точности повторявшем контур береговой линии. Выше дороги сначала тянулись дома отдыха, санатории и пансионаты, а затем начался густой лес.

Перед совсем недавно построенным монументом-памятником Аблай-Хану мы переехали по мосту коротенькую речку с названием Громотуха, вода по которой должна была перетекать из озера Боровое в озеро Большое Чебачье, так как озеро Боровое подпитывалось подземными источниками. Несмотря на то, что Астану, находившуюся в двухстах километрах отсюда, заливало дождëм почти через день, во всей бывшей Кокчетавской области уже второй месяц стояла великая сушь! Грибов и ягод в лесу не было. Озëра зацвели мельчайшими зелëными водорослями и обмелели. Из-за засухи эта речка пересохла, и местная экскурсоводша сказала, что такого не было уже пятьдесят лет!

Экскурсия доехала до смотровой площадки, которая была чуть дальше аблайхановского мемориала, наши автобусы там развернулись, и экскурсоводша потащила всю толпу по выложенной камушками ступенчатой дорожке, вëдшей на вершину холма. Одновременно с нами сюда же подъехала пара свадебных кортежей, на смотровой площадке моментально образовалась какая-то невообразимая сутолока, и мы со Славиком Аксëновым как-то сразу же решили в эту гущу народа не соваться. Взяв по бутылочке пивасика, мы присели поодаль на густо усыпанном старой хвоей огромном замшелом валуне, где и дождались благополучно окончания осмотра.

К моему изумлëнному разочарованию, хвалëно-легендарные окрестности Борового оказались совсем не такими красивыми, как все до этого путешествия мне рассказывали! До баянаульского озера Джасыбай Боровому было так далеко, что об этом даже и говорить не стоит! Колонна автобусов подвезла нас обратно к монументу Аблай-Хану. На горе за монументом виднелось огромное пятно выжженного леса, а вокруг монумента расположилась целая куча «коробейников» со столиками, на которых были разложены всяческие сувениры. Парочка торговцев потчевала народ кумысом. Жалко, что в этом месте не догадались поставить и летнюю площадку кафешника с шашлычками и пивасиком – лично я бы не отказался…

Прослушав ещë один сорокаминутный рассказ «курортно-боровской» экскурсоводши, мы снова расселись по автобусам и, сделав короткую остановку в Боровом, чтобы высадить экскурсоводов местного заповедника, минут через сорок вернулись в наш пансионат.

Надвигалось время торжественного обеда, посвящëнного семилетию фирмы. «Комендантский взвод» купил где-то целую лошадь и, пока мы катались на экскурсию, сварганил нам из этой лошадки бешбармак совершенно обалденной вкусноты! В столовой «Приозëрного» накрыли праздничный дастархан с коньячком и всяческими салатиками-овощами, а чуть позже на каждый столик официанты принесли по огромному деревянному блюду с варëным мясом – в таком количестве, что мы даже не смогли всë это съесть! Оставшийся бешбор нам потом подали на ужин…

Народ, прихватив с собой коньячку и закуски, потянулся на пляж. На почти пустынном берегу Котырколя сразу же стало весело. Солнышко через пару часов стало уходить за лес, а все окрестности пансионатского пляжа к тому времени облепила целая куча легковых машин с кокчетавскими «дикарями». Они стали ставить палатки между сосен и готовить себе еду, а мы пошли ужинать.

Едва стемнело, как напротив пансионатской столовой началась импровизированная дискотека. «Лабух» с синтезатором, явно приглашëнный из какого-то близлежащего кабака, врубил на всю громкость музон, площадка быстро заполнилась желающими подрыгаться, а в самом еë центре уже гарцевал Самат Аришев, периодически выкрикивая: «Eruption» давай!»

В третьем часу ночи Славик Аксëнов уболтал уже натанцевавшуюся к тому времени Иру Даумову снова пойти на озеро. К нашей компании «ночных купальщиков» немедленно присоединились Наталья Витальевна Леонтьева и Абилька Абдукаримов. Мы спустились к пляжу, и полчаса поплюхались в теплейшей воде. Найти дорогу назад оказалось не так просто: тропинка причудливо вилась между огромными соснами и, чтобы еë найти, я включил подсветку экрана в своëм телефоне «Siemens MC60» – света вполне хватило, чтобы не заблудиться сначала между «дикарских» палаток, а потом – и между сосен.

Женщины пошли спать, а мы подошли к бассейну «Приозëрного», где продолжали сидеть мужики с других департаментов. На пластиковых столиках возле них стояло ещë прилично всяких разных бутылочек, и мы протарахтели почти до рассвета…

После воскресного завтрака народ снова расселся по автобусам и поехал плюхаться в озере Боровом. У меня не было сил переться куда-то в в такую рань и, встав только ближе к одиннадцати, я пошëл в «Приозëрный». За столиком у входа в бар напротив пансионатской столовой сидело человек пять и потягивало пивасик. Возглавлял компанию вице-президент нашей фирмы Дуйсеке Нурбаевич Турганов, который, едва взглянув на меня, тут же спросил:

– Как здоровье?

– Никак…

– Ну тогда угощайся! – перед Дуйсеке Нурбаевичем лежал огромный свëрток с копчëной пелядью.

Я зашëл в бар, взял пару бутылок пивасика российского производства со странным названием «Велкопоповский козел», и присоединился к ним. Пивасик оказался вполне ничëшным, а рыбка – вообще божественной! Дуйсеке Нурбаевич вскоре ушëл куда-то по своим делам, а мы вчетвером прикупили ещë пивасику и спустились на пляж. Через пару часиков стало совсем хорошо, а там подоспел и обед. Как раз к этому времени вернулись автобусы с Борового, и вся толпа покатила в столовую.

После обеда начались всякие спортивные соревнования. Большинство народа ссосалось у футбольного поля, где и разыгрались самые жаркие события того воскресного дня.

К семи вечера мы расселись по автобусам, чтобы возвращаться в Новую Столицу Евразии. «Комендантсткий взвод» выдал нам в дорогу «сухой паëк»: несколько упаковок кокчетавской минералки в пластиковых бутылках, и огромную картонную коробку со свежими булчонками, испечëнными в пансионатской столовой. Воду по дороге выпили почти всю, а булчонки как-то не пошли, и с десяток их мне пришлось забрать из автобуса домой вместе с этой коробкой, которая простояла всю дорогу на соседнем со мною автобусном кресле.

Несмотря на то, что в Боровом стояла великая сушь, Астану все эти выходные исправно заливало дождями, и наш автобус влетел поздно вечером в город, поднимая обильные фонтаны грязных брызг…

118. «ГЛОТОК СВОБОДЫ»

Надвигалась совершенно знаменательная дата: целый один год со дня рождения моего сынишки Денисëнка. «Каникулы» в нашей организации давали в 28 календарных дней, но нашему отделу из-за цикличности производимой в начале месяца работы отпусков целиком никогда не давали. Зато поэтому разрешали делить их на две или три части. Чтобы приезжать из Астаны в Алма-Ату к своей семье хотя бы три раза в год, я стал делить свой отпуск на три части: по 9, 9 и 10 дней. Откусив вторую по счëту «девятидневку», я собрался на день рождения к сыну…

14 апреля рано утром через Астану должна была проезжать на своëм сорок четвëртом скором поезде из Кустаная на Алма-Ату старая моя знакомая проводница Лëлька, и я сначала хотел уехать с ней. Но что-то там у них в графике вдруг поменялось, и она на этот рейс не попала. Узнав об этом за двое суток, я стал думать, как же мне уехать из Астаны вечером 13 апреля.

Незадолго до этого самый дешëвый 10 скорый поезд из Астаны в Алма-Ату вдруг перестал быть ежедневным. Вместо него ежедневным стал испанский скоростной поезд «Тальго» с билетами в три раза дороже. И вот как раз на вечер среды «червонца» в расписании уже не было, а «испанец», из которого к тому времени тоже исчезли дешëвые вагоны, которые были с сидячими «межобластными» местами, был мне не по карману.

Оставался только один поезд, уходивший в тот вечер из Астаны на юг: 56-й скорый Кокчетав–Кзыл-Орда. Можно было доехать на нëм до Чу, но посмотрев расписание, я выяснил, что пересесть в Чу из 56-го на какой-нибудь другой поезд в сторону Алма-Аты тоже не получится: придëтся тогда ждать при этой пересадке аж 8 часов! И я решил тогда доехать сначала до Сары-Шагана, а там пересесть на автобус. Купейных и нормальных плацкартных билетов на кызылординский скорый в кассе за сутки уже не было – оставались только плацкартные боковые, и я взял себе самое ближнее к купе проводников нижнее боковое место.

Вечером той среды, когда мне уже нужно было ехать на вокзал, в Астане вдруг зарядил мелкий и нудный холодный дождик. Дождик или снег «в дорогу» – примета-то очень хорошая хоть в этом повезло! На вокзале в ожидании этого поезда собралась какая-то совершенно невообразимая толпа народа и, когда состав остановился у перрона, в мой второй плацкартный вагон ломанулось столько людей, что я и не понял сначала – как они все там поместятся?

Поместились, однако! На 52 пассажира с билетами оказалось ещë минимум два десятка «левых», которые вскоре рассосались почти по всем третьим полкам. Странно – не праздник ведь, и не август?!! Я при этом не понял только одного: а почему же тогда в этом поезде всего-навсего десять вагонов, а не пятнадцать или двадцать?!!

Дождик за окошком моросил почти всю ночь, только ближе к Моинтам небо чуть-чуть посветлело. Спортивная команда, ехавшая в Кзыл-Орду, и занявшая первые 12 нормальных мест только в нашем вагоне, проснулась и принялась шумно завтракать. Из соседних вагонов к ним подтянулось ещë примерно столько же человек, тренера достали из-под полок целую кучу коробок с порошковым картофельным пюре, полукопчëной колбасой, конфетами и прочим, и принялись потчевать своë воинство.

В другом конце вагона в это время началась какая-то «политинформация»: пожилой мужик в беленькой мусульманской тюбетеечке, размахивая свëрнутой газетой в руке, что-то рассказывал, а два полукупе молодых, по-южному смуглых парней, судя по всему – строительная бригада, возвращавшаяся домой с очередной астанинской новостройки – внимательно его слушали…

В Сары-Шагане было, как всегда: сильнейший ледяной ветрюган и куча рыбы на перроне во всех еë видах. Напротив крохотного пассажирского здания на этой станции стояло такое же крохотное здание местной автостанции, имевшее достаточно плачевный вид. На пятачке между зданиями отиралось три или четыре местных таксиста, «заряжавших» народ до расположенного в десятке километров отсюда суперсекретного в советские времена города Приозëрска.

Несмотря на то, что через Сары-Шаган проходили маршрутные автобусы из Балхаша, Караганды, Джезказгана, Астаны, Павлодара, и многих других мест, выяснилось, что утром и днëм ни одного автобуса отсюда в сторону Алма-Аты нет – они всем своим гуртом проходили там под вечер! Неужели весь контингент современных автобусных пассажиров – это сплошные «челноки», которым нужно попасть на алма-атинские барахолки именно под утро?!!

Ну да ладно – я вышел на автотрассу, являвшуюся одновременно самым главным «проспектом» этого городка, встал у придорожного кафешника, на котором только-только растапливали огромный уличный мангал, и принялся голосовать «за развитие» остального автотранспорта…

К моему немалому удивлению машин на трассе оказалось совсем немного! А с учëтом того, что ловить лайбы с чимкентскими и джамбульскими номерами смысла не было, то их оставалось совсем чуть-чуть. Мужики на легковых машинах с местными карагандинскими и российскими военными номерами периодически маяковали мне, показывая руками влево – на Приозëрск. Я в ответ показывал прямо на юг, и они проносились дальше.

Примерно через час у мангала придорожного кафе, на котором к тому времени догорало уже второе огромное не то осиновое, не то тополиное бревно, остановился грузовик «MAN» с павлодарскими «государственными» номерами. Напарник его водителя убежал в киоск за «Кока-Колой», а я подошëл к «рулевому»:

– Вы в Алма-Ату?

– В Алма-Ату, но у меня третьего места в кабине нет…

Автобусов или маршруток – ни государственных, ни частных – и в самом деле ни одного так и не прошло! Несколько автомашин с алма-атинскими номерами проскочили мимо, не останавливаясь. Я, честно говоря, этому удивился – автостоп, он и в США автостоп… Наконец один из местных таксистов, проехав мимо меня уже не то в пятый, не то в шестой раз, сказал: «Иди на пост ГАИ! Там ты быстрее поймаешь машину!»

Пост находился при выезде из Сары-Шагана на юг. Прошлëпав пару километров вдоль трассы через весь этот городок, я увидел слева от дороги огромную АЗС, а чуть дальше неë и сам пост ГАИ. Дорожные знаки предписывали снизить скорость в этом месте и я встал сразу за постом.

Сотрудник ГАИ останавливал грузовые фуры и автобусы, шедшие с юга, и легковые автомашины с российскими номерами, шедшие на юг. Не знаю уж, что он проверял у первых – их отпускал быстро, но с россиян требовал предъявить таможенную справку о временном ввозе автомашины. Я намозолил глаза менту примерно через полчаса – он подошëл и спросил, куда мне, после чего вернулся на свой пост.

Ещë сорок минут совершенно пустой трассы. К этому времени разъяснилось, но поперëк трассы дул такой сильный и холодный ветер, что мне порою стоило немалых трудов устоять на месте, а все заклëпки на моей куртке хлопали на ветру с самым страшным своим грохотом. Один остановился – в Приозëрск… Ещë один – в Чимкент… И тут, наконец-то, мне повезло: мужик на «Мерседесе-190Е» с карагандинскими номерами ехал в гордом одиночестве в Алма-Ату.

– На одну заправку дашь?

– Полторы тысячи хватит?

– Хватит, поехали…

Водитель, посадивший меня, тоже удивился, что я простоял на трассе четыре часа, и тут же надавил на педальку. Машинка лихо побежала со скоростью почти в 140. Я третий раз в жизни ехал по этой трассе, причëм в первый раз – засветло. И не успел я ничего сообразить, как мы пронеслись мимо трëх старинных железнодорожных семафоров! Оказалось, что через несколько километров от поста ГАИ, сразу перед кольцевой развилкой на тот самый Приозëрск, под автодорогой проходит и железнодорожная линия туда же. Прямо у моста рельсы куда-то раздваивались, и у стрелки стояли три самых настоящих семафора, совсем не облезлых и не ржавых с виду! Фотоаппарат я достать уже не успел – беседовал в этот момент с водителем – и увидел эти раритеты, когда мы их проскочили!

Между Сары-Шаганом и Чиганаком наша машина дважды попадала в соляную бурю. Выглядело это так: вдруг совершенно неожиданно налетает несущийся по диагонали поперëк трассы шквал жëлто-белого тумана с отвратительным запахом – густая взвесь мельчайших частиц глины и соли. В какой-то момент не было даже видно мерседесовского значка на капоте! Машинка наша, которая сначала была чëрной, вдруг стала густо-цементного цвета, и мы, крадясь в обоих «туманах» со скоростью не больше двадцати, всë же их проехали и понеслись дальше.

Оказалось, что между Бурубайталом и Куртами трасса осталась в том же виде, что и была когда-то: крупная щебëнка, политая сверху гудроном, с приличными ямами на ней, кое-где закатанными свежим асфальтом в виде приличных бугров. Бензин подходил к концу, в Каншенгеле заправились, но уже за Куртами, когда машинка пошла в крутой поворот, бензин в баке вдруг перетëк в другую сторону, и компьютер выключил двигатель. Завелись, но пришлось заправляться снова…

В восьмом часу вечера меня высадили возле алма-атинского автовокзала на Сайране, я тут же заскочил в трамвайчик, и ещë через полчасика был уже дома…

На следующий день…

После астанинского холода и сарышаганских ветров – тëплый и солнечный, умытый прошедшим накануне дождëм, цветущий всеми фруктовыми деревьями город…

Улыбающиеся девочки в миниюбчонках и топиках…

Свежайшее разливное пиво на пивзаводе вверх по Ленина…

Спускаюсь оттуда с полным шестилитровым бидончиком – на углу Ленина и Абая картина: две молоденьких девчушки-казашки, нарядно одетые и наверняка из аула – в пупках и носах ещë нет серëжек, колечек, застëжек, булавок, запонок и прочего! – останавливают какого-то студента – чернющщего, как кирзовый сапог африканца, который идëт с ослепительной белой улыбкой (вот где готовая реклама всяким там орбитам и пепсодентам с колгейтами!) – видать, только что какой-нибудь экзамен сдал! – и допытывают его, как им найти улицу Масанчи. Негр им показывает рукой, и на жутком русском языке, с кучей дополнительных жестов, но вполне грамотно, объясняет: «Девашчки, это тьюда!»

Это Алма-Ата – Лучший Город Земли!

Отмечаю День Варенья своего сынишки, остальные девять дней отпуска превращаются в «Каникулы Льва Бонифация»: то надо в банк, то в налоговую, то в домоуправление, и я ношусь по городу с реактивной скоростью, чтобы всë успеть…

24 апреля еду назад на работу в эту самую Астану…

Утром на вокзале Алма-Ата 2 я первым делом увидел такую картину: ставшее теперь ежедневным чудо скоростной иноземной железнодорожной техники в виде китайского электровоза с испанским поездом «Тальго» не смогло доползти поутру до Алма-Аты, сломавшись где-то возле Куркудука. Я потом узнал, что у электровоза отказал бортовой компьютер! Испанскому поезду вызвали «серого», резервный локомотив на железнодорожной фене – обычный советский тихоход, который подобрал их на трассе и притащил потом на Алма-Ату 2 с примерно полуторачасовым опозданием. Вижу – заезжает на станцию – у «китайца» «рога» опущены – и спрашиваю у машиниста советского электровоза, который как раз остановился напротив нашего вагона, и высунулся в окошко:

– Что, китайский электровоз сломался?!!

– Так он же китайский!

Кругом было много народу – вся толпа чуть не померла от хохота…

Ну да ладно – мы поехали и вскоре спустились на Алма-Ату 1. В здании этого вокзала полным ходом шла реконструкция: оно было перегорожено посередине гипсолитовыми плитами от потолка до пола. Одна половина здания выглядела и работала, как и раньше, а другая его половина представляла собой просто ажурную балочную конструкцию. Первый станционный путь работал в прежнем виде, на втором стоял состав платформ со строительным мусором, третий путь оказался вообще разобран – вместо него на щебëночной насыпи стояли автокраны, разбирая остатки второй платформы.

Между автокранами и четвëртым путëм был устроен узенький перрончик с дощатым настилом, к которому мы и причалили. Я едва успел сфотографировать всю эту реконструкцию и заскочить обратно в вагон, как наш состав тронулся…

Народ в вагоне постепенно рассосался по своим купешкам и улëгся. Я встал у открытого окошка в проходе с фотоаппаратом на шее. Щëлк – кадрик нашего поезда где-то за Отаром: крутой поворот, красные скалы, зелëный электровоз, за ним синие вагоны, навстречу красненькая дрезинка ремонтников. Щëлк – старая трасса «Турксиба», выбегающая из-за холмиков при спуске с Ала-Айгира к Чокпару, по которой поезда ходили где-то до 1985 года. Щëлк – станция Чокпар…

Из соседнего со мною купе вдруг вылезла молодая деваха и начала на меня вопить – кто это мне разрешил тут фотографировать?!! Выяснилось, что она оказалась заместительницей начальника вокзала Караганда-Пассажирская! Пришлось объяснить, что действующее законодательство Республики Казахстан, собственноручно подписанное Президентом страны, ничего на этой железной дороге снимать не запрещает. Все остальные запреты являются лишь местной самодеятельностью тех, кто по каким-то причинам считает себя круче Папы!

У оторопевшей мадемуазель моментально наступило прояснение, и она начала общаться со мной уже более адекватно, после чего мы вместе провели у этого самого окошка почти полтора часа в милой беседе. Я рассказал барышне случай, как пару лет назад администрация станции Алма-Ата 2 задержала было журналиста газеты «Мегаполис» за фотосъëмки внутри вокзала во время подготовки статьи о спекулянтах железнодорожными билетами, а потом письменно извинялась перед газетой, чтобы дело не довели до суда и возмещения морального ущерба. А госпожа «замначальница» рассказала мне потом про свой вокзал: «Зачем нам сделали в нëм евроремонт?!! У нас был мраморный пол, дубовые входные двери и нормальные окна в деревянных рамах – в здании было тепло! Теперь стеклопакеты, пластиковые двери, алюкобонд и иноземный кафель на полу – мы третью зиму замерзаем!»

В Чу увидел пригородный поезд «Спутник», который ходит оттуда до Чиганака: цистерна с питьевой водой, крытый товарный вагон – специально для инструмента, который возят с собой путевые рабочие, и плацкартный вагон, в который места продают, как в общий… В товарном вагоне тоже стояла ëмкость для воды объëмом примерно, как автомобильные девятисотлитровые прицепы для продажи кваса. Ëмкость была сделана из нержавейки и закреплена внутри вагона на специальной подставке. А поодаль стоял новëхонький одиночный вагончик с надписями «ЮБИЛЕЙНЫЙ ПОЕЗД – 60 ЛЕТ ПОБЕДЫ»…

Через 20 минут мы поехали дальше. В Чиганаке у нашего поезда остановки по расписанию не было, однако машинисты тормознули там на минутку – из электровоза выпрыгнули два мужика в железнодорожной форме и, махнув нашим машинистам на прощанье, побрели вдоль перрона…

Перед Агадырëм нам навстречу снова летело испанско-китайское чудо скоростной железнодорожной техники – на сей раз совершенно исправное. Я выглянул в окошко, и мне сначала показалось, что машинисты китайского локомотива летят по трассе с дальним светом. Лампа накаливания в верхнем прожекторе электровоза горела гораздо ярче, чем у советских электровозов! Но оказалось, что нет! Проскочив наш локомотив, они включили дальний свет – две галогенные лампы с розовато-фиолетовым светом – и за моим окном вихрем пронеслись «миллионы солнц»…

Рано утром наш поезд строго по расписанию причалил к перрону столичного вокзала. «Глоток свободы» на этом кончился, но мои «околожелезнодорожные» приключения вскоре продолжились…

119. ЕСЛИ БЛИЗКО ВОРОБЕЙ…

Наступили вторые майские праздники и я, зная, какие редкие и даже почти антикварные железнодорожные раритеты ходят по внутренней железнодорожной сети бывшего Министерства угольной промышленности СССР в Экибастузе, решил снова прокатиться туда на один день с фотоаппаратом.

Вечером 7 мая я, как и в прошлом году, сел с «номерами мест указывает проводник» в билете в «пресногорьковский» четырëхвагонный поездик, нашëл себе свободную нижнюю боковую полку и поехал на «экскурсию». Детишек в вагоне не было, а у проводников на сей раз даже нашлось постельное бельë…

В шестом часу утра 8 мая я приехал в Экибастуз. Вышел из поезда, и стало даже непривычно: к этому времени железную дорогу из Экибастуза в Павлодар уже электрифицировали, и я, ездя по этой линии с 1984 года, в первый раз в жизни увидел, что электровоз в Экибастузе не отцепился от поезда, а собрался ехать дальше!

Я пошëл пешком по утреннему городу. Небо заволокло тяжëлыми облаками, и дул какой-то неприятный холодный ветерок, которого, однако, не хватало для того, чтобы отогнать полчища огромных комаров. Примерно через час я нашëл, наконец, ту самую платформу за Домом культуры Горняков, откуда и отправлялись дизель-поезда на угольный разрез «Богатырь».

Это была восточная окраина Экибастуза. Станция называлась «Городская-А». Возле крохотного разъездика не то из трëх, не то из четырëх путей стояло одноэтажное неказистое зданьице из белого силикатного кирпича, поделëнное на три примерно равных помещения: двух закрытых на лето залов ожидания, на дверях которых висели отпечатанные на компьютере надписи «Для мужчин» и «Для женщин», и диспетчерской. За вокзалом виднелась покосившаяся деревянная будочка туалета.

На стене вокзальчика нашлось практически полностью выцветшее на солнце едва различимое расписание движения поездов, сделанное обычной шариковой ручкой на листе чертëжной бумаги. Оказалось, что пригородные дизеля до двух станций на «Богатыре» – «Ковыльной» и «Фестивальной» – уходили тремя рейсами рано утром, одним рейсом днëм и тремя рейсами вечером.

А на первом пути… На первом пути стояла жëлто-красная «венгерка» «Д1»! Настоящий живой дизелëк, на каких меня пятилетним пацаном возили из Одессы и в Кишинëв, и на бабушкину дачу в Каролино-Бугазе! Я уж и не думал, что мне ещë хоть раз в жизни удастся снова прокатиться в поезде из своего далëкого детства!

Оказалось, что дизелëчки эти принадлежали даже не ТОО «Богатырь Аксесс Комир» – американским владельцам этого угольного разреза, а совершенно другой фирме – «Промсервис-Отан». Однако проезд в этом поезде был для всех бесплатным, и никаких документов для посадки в него не требовалось. Сделав пару кадриков с дизелем, я влез в самый последний его вагон.

Почти весь пол старенького вагончика, громко шумевшего двигателем и компрессором, был густо усыпан шелухой от семечек. Мужики, ехавшие на утреннюю смену, курили прямо в салоне и играли в картишки. Минут через пять мы поехали. Дизелëк заурчал ещë громче и неспеша покатил вдоль восточной окраины Экибастуза сначала строго на юг. Так мы проехали километра два или три, и в районе Экибастузской ТЭЦ, расположенной на самом юге города, дорога стала постепенно поворачивать вправо и пересекла по мосту несколько путей, спускавшихся вроде бы в угольный разрез «Северный».

Затем, после небольшой «петельки» к западу, однопуточка для «венгерок» снова повернула строго на юг, и наш поезд заехал на станцию Западная. Дизелëк остановился там на минутку. Справа от платформы оказалось депо специальных рудничных электровозов «ПЭ2Э», вывозивших составы с углëм из самого ближнего к городу разреза.

Кабина машинистов у таких электровозов была примерно посередине. На крыше этой кабины было два пантографа, а спереди и сзади от неë были два капота разной длины для двигателей и прочего оборудования. К каждому такому электровозу полагалось ещë и два вагончика-самосвала, подключëнных несколькими кабелями к локомотиву, и тоже имевших электромоторы. Видимо для того, чтобы сильнее давить на рельсы и вывозить из разреза на крутой подъëм побольше обычных вагонов с грузом.

Возле депо стояло несколько таких электровозов. Один из них был уже практически полностью убит, но ещë один рядышком красовался свежевыкрашенным в тëмно-зелëный цвет, со светло-серой крышей и ярко-красными пантографами. Сиял, как новенькая копеечка!

«Венгерочка», проехав Западную, круто повернула на юго-восток. Сбоку к линии дизелей примкнула ещë одна железная дорога, по которой уголь вывозили от «Богатыря» на Экибастуз-2, и шоссе на Майкайын и Баян-Аул. По обе стороны от дорог высились отвалы вскрышной породы с разрезов, кое-где попадались какие-то производственные постройки, а в одном месте мы снова переехали по мосту над многопутной железной дорогой, по которой вывозили пустую породу.

Проехав сквозь все эти отвалы, наш поезд подкатил к перрону Богатырской. «Вокзалом» прямо у первого пути этой станции оказалось огромное и длинное серое пятиэтажное здание администрации угольного разреза «Богатырь». Здесь почти все люди из нашего вагона вышли, и дизелëк, поразмыслив себе немного, тронулся дальше. Дальняя горловина станции была уже с контактной сетью, и я увидел стоявшие там в ожидании отправления специальные карьерные тяговые агрегаты – тепло-электровозы оранжевого цвета, называвшиеся «ОПЭ1».

Сразу припомнилось, как я, отсканировав в одном из московских фотосалонов свои старенькие слайды, сделанные во время моей студенческой практики в Экибастузе летом 1984 года, выложил их в раздел «Казахстан» на сайте «Европейских железнодорожных фотогалерей». Там, в числе прочего, был снимок со смотровой площадки, расположенной на самом краю угольного разреза, и в кадр как раз попал такой «ОПЭ1». На меня тут же посыпались электронные письма от голландских и австрийских железнодорожных моделистов: «А что это за марка советского электровоза?!! Мы такого ни разу не видели! Вышлите нам, пожалуйста, ещë фотографии с таким локомотивом – мы хотим сделать его макет!»

Полувагоны с углëм по разрезу возили специальные двухсекционные локомотивы, одна половинка которых представляла собою электровоз, а вторая – тепловоз. Непосредственно возле шагающих экскаваторов контактную сеть же не делали, поэтому там такой «ОПЭ1» включал дизель и ехал, как тепловоз. Выехав туда, где уже начиналась контактная сеть, машинисты выключали дизель, поднимали пантографы, и ехали, как электровоз.

Локомотивы были выкрашены в ярко-оранжевый цвет, кабины машинистов были подняты очень высоко, чтобы окна кабины были выше полувагона, гружëного углëм. Вдобавок, такой локомотив мог очень долго ехать с какой-то уникально махонькой скоростью – для равномерной загрузки состава с лент транспортëров…

Почему же не порадовать господ модельеров редкими фотками?!! Я доехал до следующей остановки, которая была возле экипировочного депо для этих «ОПЭшек», и вышел из дизеля на крохотной платформочке. Дальше уже начинался сам угольный разрез «Богатырь» – огромная яма глубиною в полкилометра и длиною около тридцати двух. Я сделал кадрик, как моя «венгерочка» уходит с этой платформы, заложив на фоне отвалов крутой вираж вниз и вправо…

Возле депо ничего интересного не было, и я вернулся назад к Богатырской. По дороге сделал только один кадрик: на путях стояла какая-то ремонтная техника, и в числе прочего там попалась дрезина с экскаватором и очень симпатичным прицепным вагончиком для грунта редкой марки – в виде двухосного ярко-жëлтенького «думпкарчика». Чуть дальше на одном пути стояло подряд три «ОПЭ1». Они не были сцеплены между собой, и я сделал по кадрику каждого из них по отдельности и потом всех трëх вместе.

Мимо ходили вагонники в оранжевых жилетах и таких же пластиковых касках, кое-где в кабинах «ОПЭшек» были видны машинисты и ремонтники – один вдруг высунулся в окошко и заорал другому: «Петька, …твою мать, позируй – нас фоткают!» За зданием администрации «Богатыря» виднелось ещë минимум с полсотни «ОПЭ1», но туда я уже не пошëл…

На другом конце станции стояли сцепленные друг с другом в один ряд аж с десяток маневровых тепловозиков – все одинаково жëлто-синенькие – картинка маслом! Сделал один кадрик с тепловозиками, потом общий вид «богатырского вокзала» и собрался ехать обратно.

Минут через десять подошла обратная «венгерка». Я решил выйти на Западной, чтобы сфоткать там и парочку тëмно-зелëных «ПЭ2Э», но дизелëк, шедший этим рейсом, вдруг проскочил без остановки все платформы, в том числе и Западную, и первый раз остановился уже в самом Экибастузе. Матерясь, что теперь придëтся шлëпать не менее четырëх километров в обратную сторону, я вышел из «венгерки» на «Горгазе», и поплëлся по щебëночной насыпи назад…

Через полкилометра я чуть не обделался с перепугу, когда прямо из-под моих ног вдруг выпрыгнула из какой-то норы огромная худющая лисица со свалявшейся в клочья шерстью. Большей частью она была рыжая, но во многих местах из неë торчала клоками и тëмно-серая шерсть, а хвост был вообще жëлто-белый! Перепуганная не меньше меня зверушка отбежала метров двадцать в сторону и уставилась в мою сторону. Подумав, что у неë в норе могут быть маленькие лисятки, я не стал гоняться за ней с фотоаппаратом – сделал только один кадрик издали и пошëл дальше.

Минут через пятнадцать я добрëл до «могилы неизвестного солдата»: метрах в пятнадцати левее насыпи лежала искорëженная почти до неузнаваемости секция от тепловоза «ТЭ3», коих немало было в своë время на разрезах – согнутая аж пополам! Лобовые окна кабины машинистов и переходная дверь в другую секцию оказались рядом! Обойдя эту покрывшуюся от времени густым слоем тëмной ржавчиной секцию дважды, я пытался хоть где-нибудь найти намëк на еë номера, но так и не нашëл.

Достав фотоаппарат, принялся прикидывать, как же еë лучше сфоткать, чтобы и без подписи было понятно, что это такое. И в этот самый момент краем глаза увидел, что от расположенного чуть дальше домика, стоявшего на автомобильном переезде через линию для дизельков, ко мне несëтся молодой пацан в тëмно-зелëной форме с круглыми нашивками «Богатырь-security ТОО «БАК» на своей униформе.

«Гоблин» подлетел ко мне и начал вопить, что это я тут делаю. Показал ему на ржавый тепловоз:

– Пытаюсь сфотографировать этот бывший тепловоз.

– Вы находитесь на охраняемой территории «Богатырь Аксесс Комир»!

– Да? Ну покажи тогда, где это написано…

– У нас при въезде на территорию стоят таблички!

– Я иду от платформы дизелей вдоль их маршрута, и ни одной такой таблички не видел, а уж тем более там нет никакой ограды или поста.

– Но мы же не можем такую огромную территорию (голая степь кругом) полностью огородить!

– Тогда сам подумай, что ты сейчас сказал?

– Ничего не знаю, я сейчас сдам Вас нашей службе охраны!

Своим шефьям по рации он, видимо, позвонил заранее, потому что буквально через какую-то пару минут возле нас уже остановился «УАЗик» с ещë двумя такими же тëмно-зелëными «гоблинами». Старший из них, видимо, уже поняв, что я – не «металлист», то есть – не вор цветных и иных металлов, принялся меня допытывать:

– А для чего Вам эти фотографии?

– Для размещения в Интернете на сайте, посвящëнном железнодорожной технике…

Начальник «гоблинов» отобрал у меня паспорт, велел сесть в их машину, и повëз в какой-то вагончик, который был аж в трëх километрах оттуда, почти возле Экибастузской ТЭЦ. На повороте от ТЭЦ в сторону разреза «Северный» возле дороги и вправду нашлась малоприметная жëлтенькая табличка «Территория ТОО «БАК». Проезд строго по пропускам», на которую «тëмно-зелëный» не преминул мне указать с какой-то особой гордостью. Я вновь повторил этому «гоблину» то же самое: «У Вас вдоль железной дороги от самой платформы «Горгаз» таких табличек нигде нет. Поэтому Вы ничегошеньки мне предъявить не сможете».

Меня завели в вагончик, где торчало ещë двое «тëмно-зелëных» гоблинов, оставили там на десять или пятнадцать минут, пока начальник их смены заскочил в этот же «УАЗик» и куда-то помчался – видимо, для консультаций с более высоким начальством. Когда он вернулся, то снова позвал меня в машину и, не говоря больше ни слова, привëз в экибастузский городской отдел полиции. Сдавая меня майору, дежурившему по ГОВД, он сказал, что я проник на их территорию с фотоаппаратом, и тут же уехал.

«Если близко воробей, мы готовим пушку!

Если муха – муху бей, взять еë на мушку!»

Возле меня собралось четверо ментов в разных званиях:

– Что Вы там у них делали?

– Фотографировал старую железнодорожную технику.

Майор посмотрел в мой пакет, ничего криминального там не увидел, и велел стоявшему рядом капитану отвести меня в отдел дознавателей, чтобы снять показания. Минут двадцать капитан набивал на компьютере текст моей «объяснительной», а остальные полицейские ходили кругами из комнаты в комнату, и я вскоре услышал, как майор спросил в коридоре у одного из своих: «Ну и что мы с ним делать будем?!!»

Тем не менее персонал Экибастузского ГОВД очень вежливо и профессионально выполнял свою работу. Плëнку из моего фотоаппарата засвечивать не стали, но перемотали обратной перемоткой, и официально, в присутствии двух понятых, изъяли, упаковали в бумажный пакетик и сложили в сейф. С меня сняли отпечатки пальцев, «пробили» по картотеке – ранее не судим и чист, как стëклышко…

Менты не могли понять, на кой чëрт мне вообще все эти тепловозы, но мне по большому счëту это было абсболютно фиолетово. Разговор пошëл ещë проще, когда женщина-капитанша, сидевшая за «компьютерным учëтом», рассказала мне, что незадолго до этого к ним приезжала делегация полицейских из какого-то другого города, и они попытались получить разрешение на посещение смотровой площадки у разреза «Богатырь»: «Да потому, что эта яма – наша главная городская достопримечательность! Мы написали официальное письмо на «Богатырь» за подписью начальника нашего ГОВД, но эти американцы и нам отказали!»

Примерно через полтора часа майор – начальник дежурной смены – вызвал меня из кабинета дознавателей к себе в дежурку и сказал: «Я тебя отпускаю, но если ты сюда ещë раз попадëшь, закрою на 72 часа!»

Я вышел из ГОВД и поехал в сторону автовокзала. Автобус на Павлодар уходил буквально через 10 минут – я едва успел купить билет, как на него объявили посадку. Длинный бело-сине-зелëный автобус «Вольво-ВанХул» с двумя задними мостами притопил по изрядно убитой трассе за «стольник». Сидя прямо над этими двумя задними мостами, я абсолютно не чувствовал ям на дороге! Несмотря на то, что наш автобус остановился на 10 минут на калкаманской автостанции, он пришëл в Павлодар ровно за два часа.

По дороге я смотрел в окошко на железную дорогу, тянувшуюся справа параллельно трассе – несмотря на недавно сделанную электрификацию, половина угольных товарняков так и шла по-прежнему с тепловозами. А свежеотремонтированный железнодорожный вокзал Павлодара выглядел теперь и снаружи, и внутри, как новогодняя ëлочная игрушка! Его обшили синими стëклами, отливавшими на солнце ярко-голубым блеском, и светло-серым шлифованным камнем.

До поезда оставалось ещë 5 часов, поэтому я поехал в город. Чистый, умытый, со свежепобеленными бордюрами, Павлодар, один из красивейших городов Казахстана, стал ещë краше. В город завезли парочку совсем новеньких трамвайчиков – таких же, какие ходят теперь возле ВДНХ в Москве – один из них мне сразу же попался возле вокзала.

Я сел в него и поехал побродить по центру города. Пока ехал, увидел такую картину: сидевшие впереди меня двое сельских пареньков явно перепутали трамвайчик со своей деревенской завалинкой, и лузгали семечки, сплëвывая шелуху прямо себе под ноги. И, когда через пару остановок это заметила кондукторша, она тут же с воплями выгнала их из вагона, а сама тут же принесла из кабины водителя веник с совком, и моментально всë под этими сиденьями прибрала!

Я приехал в центр города и побродил сначала в районе местного ЦУМа, которому тоже сделали капремонт, причëм почти такой же, как и вокзалу – его здание теперь так же сияло сине-голубыми оконными стëклами. Потом спустился к городскому пляжу – речка разлилась очень сильно, но по ней уже ходил кругами (до железнодорожного моста и обратно) небольшой теплоходик, катая отдыхающих. Кафешники вдоль пляжа ещë не работали, поэтому народ, приходя на набережную, брал всë с собой – два парня и три девицы сидели на оградке недалеко от меня и баловались «шампусиком»…

Пройдясь по магазинам, я удивился павлодарской дешевизне! На многих перекрëстках в этом городе стояли симпатичные грузовички, торговавшие продукцией местного мясокомбината, называвшегося «Рубиком». Магазинчики и отделы этого же «Рубикома» были и в Астане, но здешние цены на ту же самую колбасу вдруг оказались в полтора раза меньше! И не только на колбасу – поллитровая кружка очень неплохого местного пива оказалась почти втрое дешевле астанинской!

За час до своего поезда я вернулся к вокзалу. Напротив него был огромный продуктовый магазин, к краешку которого прилепилась крохотная закусочная, в которой наливали почти ледяной компот с изумительным вкусом! Отведав сего «эликсира жизни», я взял себе пару булчонок в дорогу и вскоре сел в свой поезд. На сей раз мне попался вагончик со стëклами удивительной чистоты! Всë-таки непривычно было видеть в голове поезда не «половинку» местного тепловоза, а астанинский электровоз.

Полупустой плацкартный вагон резво помчался на запад. Всë-таки дорогу из Экибастуза в Павлодар не просто электрифицировали – еë отремонтировали по полной! Положили новенькие сварные рельсы на бетонных шпалах, поменяли все старые светофорчики, а на станциях установили новенькие алюминиевые прожекторы над путями и симпатичные светильнички с абажурами в виде нескольких «колечек Сатурна» вокруг лампочек на всех перронах.

Наш плацкарт заполнился народом уже в Экибастузе. Молодой парнишка-тренер вëз с каких-то соревнований ватагу пацанят лет десяти или одиннадцати и почему-то пожалел для них денег на постельные принадлежности – мальчишки расползлись спать на голых полках…

Ранним утром девятого мая я заехал в Астану под проливным дождëм. Автобуса нужного мне маршрута пришлось ждать на загаженной бомжами остановке почти час. Я добрался до общаги и принялся запивать своë горе по отобранной у меня фотоплëнке…

* * *

История имела продолжение.

Спустя примерно полтора месяца начальнику моего отдела Михаилу Геннадьевичу Гамбургеру стукнул полтинник. Поскольку юбиляр очень долгое время работал на разных должностях в Экибастузе, к нему приехало оттуда с поздравлениями и подарками несколько старых друзей. На вечер было снято небольшое кафе, и мы, выходя периодически на перекуры, познакомились с этими людьми и мило беседовали.

Когда я рассказал историю о своих похождениях с фотоаппаратом по анналам «богатырских» железных дорог, один из друзей Геннадьича рассмеялся: «Да начальник горотдела – мой лучший друг!» Он тут же набрал его номер на сотовом телефоне: «Саке, там у тебя 8 мая задерживали парня, который тепловозы фотографировал? Это свой парень, плëночку бы надо вернуть…»

Ещë через две недели он, снова приехав в командировку в Астану, привëз мне мою фотоплëнку, причëм уже даже проявленную! Цены ей не стало через три года, когда дизель-поезда из города на Разрезы были отменены, и вместо них пустили автобусы…

120. ГОРОД MITTAL-ЛУРГОВ

В самом начале октября 2005 года на «трамвайном» форуме сайта «Транспорт в России» вдруг появился фрагмент статьи, посвящëнной темиртауским трамваям. Там написали о том, что в этом городе собираются вот-вот закрыть трамвайную линию в Старый Город. Как того и следовало ожидать, в постингах при обсуждении этой статьи появилось патриотическое воззвание: «Фотографы! Ловите последний момент!» Ближе всех остальных с этого форума к Темиртау в те дни, похоже, оказался только я, и – куда ж денешься? – поехал ловить…

Несмотря на то, что я однажды уже попадал в этот город во время своей службы в Советской Армии на «КамАЗе» с ныне покойным Василием Васильевичем Будыкиным, я видел тогда только «КарМетКомбинат». А в самом городе мне побывать как-то не доводилось. В поисках карты Темиртау я излазил пол-Интернета, пока не наткнулся, наконец, на «интерактивную» схему этого города. Но на ней не оказалось ни маршрутов городского транспорта, ни даже ветки железной дороги! Никто на трамвайном форуме не знал, какие маршруты ходят в этот самый Старый Город, а Ааре Оландер мне вообще написал в ответ, что ему совсем недавно уже и так прислали целую кучу фоток темиртауских трамваев… Но мне-то, старому командировочному волчаре, не впервой же попадать в совершенно незнакомые мне доселе места!

Наступили аж целых три дня казахстанских тогдашних октябрьских праздников. Примерно за недельку до них «Пассажирские перевозки» Казахстанской железной дороги вдруг поймали очередной «бзик» под девизом «Лютая смерть безбилетникам»! На всех крупных вокзалах Казахстана вдруг запретили выходить на перроны людям, не имеющим билеты на поезд. Встречающие и провожающие первые дни оказались в полном шоке…

Не знаю уж, сколько «зайцев» было поймано в наших поездах, но начали-то явно не с того: откуда возьмутся в кассах билеты из той же Астаны в тот же Сары-Агач, если поездик всего в семь вагончиков ходит туда через день? А почему не шестнадцативагонный, и не ежедневно?!!

Тем не менее билеты из Астаны в Караганду на кустанайский скорый нашлись. И даже в тот самый 1-й плацкартный вагон, в котором в те сутки ехала моя старинная знакомая проводница Лëлька. Я купил билет и пошëл на перрон второго пути. Билет никому показывать не пришлось: «проверяльщиков» ни у одного турникета астанинского вокзала не было. Поезда тоже ещë не было, вдобавок начался мелкий противный снежок. Да и не снежок даже, а такая ледяная крупка с не менее ледяным ветром. Я пошëл назад в вокзал.

Снова прошëл все пустые турникеты, побродил по зданию, и, только тогда, когда я собрался на перрон во второй раз, у турникетов вдруг появились две молоденькие девки-«проверяльщицы». Я показал им билет и прошëл, а за моей спиной осталась биться в истерике пожилая супружеская пара, которую не пускали кого-то встретить…

Сорок четвëртый скорый пришëл со стороны Атбасара аж с двумя грузовыми электровозами «ВЛ80С»! Не преминув подколоть Лëльку («У вас что, так много «левого» груза, что вам одного такого мало?!!»), я под хохот окружавшей толпы пассажиров и проводников забрался в вагон. Пассажиров с билетами, в том числе и моим, по отправлению из Астаны оказалось всего 34 человека, и Лëлька на посадке («номера мест указывает проводник») сразу же велела второе купе не занимать.

В дорогу я рано утречком прихватил в «Юбилейном Ардагере» сосисок, Лëлька притащила огромную банку «Нескафе», и мы накрыли дастархан в этом самом купе. На «огонëк» вскоре подтянулись другие мои знакомые проводники этой бригады – Алтынбек с Сергеем Миронычем – и, где-то сразу за Вишнëвкой, мы все вместе сели завтракать. Мироныч опять начал рассказывать свои бесконечные прикольные истории, произошедшие с ним в бытность его машинистом тепловоза, и всем было весело.

Через положенных четыре часа наш состав заехал в Сортировку, возле обоих зданий вокзалов на которой вдруг пообрезали все деревья, оставив лишь несуразно торчащие голые и кривые двухметровые стволы. Я поехал в Майкудук к родственникам…

Самым ранним утром следующего дня я понëсся на Караганду-Новую. Темиртауская электричка уходила в семь утра. Ледяная крупка, сыпавшаяся с тëмно-серых небес весь предыдущий день, к утру прекратилась, но ледяной ветрюган стал ещë крепче. Добрая кружка горячейшего «Милагро-Рио» помогла мне с утра взбодриться настолько, чтобы по дороге на станцию успевать замечать в темноте и оббегать подëрнутые ледком лужицы…

Пустырь левее станции был вновь забит всяческой военной техникой. Только на сей раз это оказались не танки, а какие-то тягачи с навороченным на них оборудованием то ли для зенитных ракет, то ли для локаторов ПВО. Первый путь станции и погрузочный тупик левее него были заняты порожними платформами. В торце тупика соорудили временный дебаркадер из шпал. Кругом не было видно ни единого офицера или солдата, но ещë не настолько рассвело, чтобы сфотографировать всë это великолепие.

Да… Здесь явно не хватало знаменитого прапорщика Шматко с раздолбанными «Жигулями»… Ë-моë…

Контингент пассажиров, ссосавшихся в ожидании электрички на крохотном перрончике между вторым и третьим путями «главного хода» станции, состоял из десятка сонных и угрюмых мужиков с удочками, трëх или четырëх вечно чем-то озабоченных дачниц-пенсионерок, и одного столичного экскурсанта в моëм лице, в короткой курточке, и с крохотным пластиковым пакетиком из астанинского магазина «Меломан», в котором лежал фотоаппарат и запасные плëнка с батарейкой к нему.

В положенное ей время со стороны Караганды-Пассажирской бодренько прибежала электричка ЭР9М-587 аж в шестивагонном варианте. Куда столько – в каждом вагоне сидело максимум человек по семь. Кондукторше, подошедшей ко мне, я сказал:

– До Темиртау.

– До «Весны» или Соцгорода?

– До конечной.

Она посмотрела на меня как-то странно, но я-то ещë не знал толком, где мне надо будет выскочить!

– Впрочем, – сказала кондуктор, – Тариф там всë равно один…

Оторвав мне ворох билетиков, она отошла, а я уставился в окошко.

На «Локомотивном депо» электропоезд остановился надолго для смены машинистов. И, только мы тронулись после этой длинной остановки, как, не проехав и десяти метров, встали вновь на столько же. Помощник машиниста пробежал по перрону в хвост электрички, потом обратно, и только после этого мы, наконец-то, поехали. После Сортировки и Солонички поезд повернул налево, на Темиртау.

Первой станцией после Солонички оказалась Карьерная. Три пути – два со стороны Караганды и один со стороны Астаны – сходились здесь в два. Раньше сбоку была ещë пара станционных путей, но их давно разобрали. Рыбаки вместе с пенсионерками-дачницами вышли, и опустевшая электричка покатила дальше. Ещë через пару-тройку минут слева началась огромная станция. Это был Жана-Аул, и он оказался лишь немногим меньше Караганды-Сортировочной! Боковой путь, оставленный специально для электропоездов, к середине станции раздвоился, мы заехали в «кармашек» и остановились.

Слева оказалась самая верхушка сортировочной горки и прямо над этой верхушкой проходил пешеходный мост. Мостик этот «переламывался» над путями аж три раза: над двумя путями для электричек он начинался на одной высоте, затем поднимался на один лестничный пролëт, проходил ещë над тремя или четырьмя путями, затем, над «горбушкой» горки поднимался ещë на один пролëт, и затем так же, в два «колена», спускался к другому краю станции, где стояли домики диспетчерской и прочих служб. Минут через пять пришла встречная электричка, народу в которой было гораздо больше, чем у нас, и путешествие продолжилось.

Одинарный «электричешный» путь дальше Жана-Аула оказался убит «в нет». Электричка ползла еле-еле. Над станционными путями слева «паутинка» постепенно кончилась, и ко «Входной» это оказалось уже пять или шесть неэлектрифицированных путей, густо сдобренных вагонами для перевозки металлургических окатышей и «самосвалов». Стояло два или три маневровых тепловозика, принадлежавших уже не «Казахстан темир жолы», а металлургическому комбинату. Потом потянулся «склад» самой разной путевой техники, в том числе и нескольких подъëмных кранов «TAKRAF».

Электричка круто повернула вправо, объезжая огромные отвалы металлургического шлака. И тут в хмуром, сером и склизком рассвете возникла совершенно фантастическая картина! У самого подножия этих отвалов, левее линии электричек, оказалась высоченная насыпь, на которой стояла маневрушка с составом из пяти-шести огромных вагонов-изложниц. Две из них были наклонены, и оттуда прямо под откос, в клубах белого дыма и пара, выливался раскалëнный шлак! Видимо, он моментально остывал, ибо внизу, почти под самыми изложницами, сразу же шуровала парочка бульдозеров-«Катерпиллеров», сгребая остывшие гранулы шлака ближе к основным его кучам…

Вправо-вправо-вправо – отвалы шлака кончились – влево-влево-влево. На станции Аккудык, оказавшейся сразу за отвалами, для разъезда электропоездов тоже было электрифицировано только два крайних пути. А на одном из остальных четырëх-пяти путей вдруг появилась одиночная секция от тепловоза «ТЭ-3», задумчиво толкавшая куда-то несколько «самосвалов». На борту тепловоза красовалась надпись «Мск»! И как-то сразу же вспомнился московский «мост Трианона»…

А дальше начался, наконец-то, и сам город MITTALлургов. Всë дело в том, что после развала СССР и убийства тогдашнего директора КМК Свичинского право управления Карагандинским металлургическим комбинатом отдали индийскому сталелитейному магнату Лакшми Митталу. Комбинат стал называться «Миттал-Стил-Темиртау». Железная дорога пошла по самому берегу Самаркандского водохранилища. При чëм здесь древний город великого Тамерлана, я так и не понял. Водоëм был огромный – явно не меньше, чем сам город. Справа тянулись пляжи и лодочные станции, а слева начались девятиэтажные микрорайоны, посреди одного из которых оказалась платформа «Весна».

Но основная масса народа вышла из электрички на следующей остановке – платформе «Соцгород», которая оказалась рядышком с темиртауским автовокзалом. Однако трамвайные линии были пока не видны, и я поехал до конечной. Обогнув по кругу почти половину озера, электричка заехала на станцию Темиртау. Слева виднелись вспомогательные цеха «Миттал-Стила», тут же шла и трамвайная линия. Как раз за нею, напротив входных стрелок станции, за высоким бетонным забором спрятался паровоз марки «Л», которым я решил заняться позже. Выскочив из вагона, я обошëл вокруг здания вокзала и пошëл к остановке.

Привокзальная площадь была отгорожена от улицы огромной теплотрассой. Машины подъезжали к станции откуда-то сбоку, а с обратной стороны здания вокзала шла ещë одна железнодорожная ветка на какие-то станционные склады – рельсы были закатаны в асфальт привокзальной площади наподобие трамвайных. Перебравшись через теплотрассу по лесенке из арматурин, я оказался на остановке.

Остановок оказалось две – автобусная и трамвайная. Автобусы третьего и пятнадцатого маршрутов шли каждые пять минут, и народ, приехавший вместе со мною, очень быстро разъехался. Я остался на ледяном ветру в гордом одиночестве, в принципиальной надежде дождаться трамвая.

На табличке трамвайной остановки, кроме надписи «Вокзал», ничего больше не было. И не у кого было спросить, что за маршруты здесь ходят. Но минут через двадцать трамвайчик в сторону города всë же появился! Это был старенький «71-605» облезло-красновастенького цвета с бортовым номером 8, шедший по маршруту 3. Внутри абсолютно ледяного вагона сидело, нахохлившись, человек пять. Вихляя задом на кривых рельсах, вагон покатил в город.

Присев на самый краешек покрытого инеем пластикового сиденьица, я осмотрелся: кондуктора не было, названия остановок не объявлялись, на кабине водителя болталось несколько листочков с правилами и объявлениями, но схемы маршрутов там не оказалось. Народ тем временем начал выходить по разным остановкам, и оказалось, что они платят при выходе самой вагоновожатой. У какой-то первой же развилки трамвайных рельсов я поскрëбся ноготочками в стекло кабины водителя. Дверь открылась, и я увидел на месте вагоновожатой молоденькую девчушку совершенно неземной красоты!

– Девушка, а какой маршрут трамвая идëт у вас в Старый Город?

Барышня посмотрела на меня, как на больного:

– Вы из него и едете!

– Да?!! А почëм у вас проезд?

– 10 тенге. (2,13 росс. рубля)

Трамвай тем временем повернул на развилке вправо, и на следующей же за нею остановке я вышел. Прямо передо мною оказался «Трамвайный цех MITTAL» – так назывался их трамвайный парк. Он стоял справа от трамвайной линии, и в него шëл отворот от обоих путей. Борт 8 прогорохотал по стрелкам и унëсся куда-то дальше, а я стал рассматривать депо. В глубине его стоял огромный ангар, освещëнный внутри несколькими прожекторами. Перед ангаром стоял и смотрел какие-то свои сны старенький облезло-голубовастенький «71-605».

Его номеров видно не было, я просунул фотоаппарат через решëтку ограды и сделал кадрик. Немедленно забрехали оба барбоса, валявшиеся под стеной проходной, на их лай в окошке появилась физиономия дежурной бабки, но так же быстро спряталась обратно. Левее ангара виднелось в ряд ещë несколько вагонов, но рассмотреть их из-за деревьев было тяжело. Я пошëл вдоль трамвайной линии дальше.

Рельсы круто заворачивали за забор трамвайного цеха и шли дальше в «туннеле» между высоченным забором депо и длиным рядом капитальных гаражей. Вдали появился трамвай – это оказался всë тот же борт 8, успевший доехать до конечной и развернуться. Вагон пошëл в крутой поворот, я достал фотоаппарат и нажал на кнопочку – шикарная девочка-вагоновожатая опять посмотрела на меня, как на больного…

Темиртауские трамваи были либо красные, либо голубые. Навстречу проскочил красненький борт 33, а за бортом 8 вдруг оказался ярко-зелëный борт 6, украшенный рекламой какой-то фирмы по электро- и теплоснабжению. Доехав до остановки у депо, борт 6 переложил реверс и заехал задним ходом в гараж. Но вскоре вместо него оттуда выполз «71-608» с бортовым номером 45, водитель которого сразу же поменяла у себя за стеклом табличку «31» на «4». Я быстренько снял этот вагон и успел заскочить в него.

Внутри борта 45 оказалась кондукторша! Словоохотливая пожилая тëтка, быстренько продав билетики троим или четверым пассажирам, с удовольствием устроила мне «ликбез». Оказалось, что по линии в Старый Город ходит 3-й маршрут, а в часы пик по рабочим дням туда ходит ещë и «единица», которая потом идëт через центр города на Комбинат. Линию до президентских выборов, которые проходили в Казахстане 4 декабря 2005 года, никто закрывать не думал, а дальше весьма проблематично, что кому-то сильно хотелось выковыривать рельсы из мëрзлой земли. А табличка «31», как объяснила мне кондукторша, это на самом деле не номер маршрута! Еë могли поставить абсолютно в любом трамвае, и это означало, что вагон идëт в парк!

Борт 45 тем временем дошëл почти до центра города, заполнившись народом почти до отказа. Увидев возле кинотеатра «Комсомолец» ещë одну трамвайную развилку, я решил там и выйти. Аббревиатура «MITTAL» мелькала кругом абсолютно везде – на здании спорткомплекса, на доброй половине автобусов и машин, и абсолютно на каждом трамвае… В фотоаппарате ещë оставалось шесть или семь кадриков – на этой развилке я их и «добил».

Плëнка и батарейка кончились одновременно – я поменял и то, и другое, сел в вагон 31-го маршрута и поехал обратно. Ледяной ветрюган не прекращался, до обратной электрички оставалось ещë полтора часа, и я, выйдя из трамвая у начала линии в Старый Город, пошëл теперь вдоль неë пешком обратно к вокзалу.

Вскоре мимо меня проскочил в сторону Старого Города красновастенький «71-605» борт 24. Он был абсолютно пустой. Я шëл вдоль улицы Чернышевского, иногда оглядываясь назад. Так я добрался до лесопосадки, через которую рельсы шли очень красиво: они с трудом продирались сквозь деревья и кустарник, и были густо усыпаны жëлтыми листьями («трамвайный «гололëд»). Навстречу шëл красновастенький вагон КТМ-5 борт 14, внутри сидело человека три. Пройдя почти всю лесопосадку, я оглянулся: меня догонял красновастенький трамвайчик. Я бегом достал фотик – это вновь оказался борт 8! Он, как и 24-ка, шëл в Старый Город абсолютно пустым, и шикарнейшая вкусная девочка-вагоновожатая вновь посмотрела на меня, как на больного…

Теперь следовало заняться паровозом. Когда я подошëл к забору возле него, то застал такую картину: стоявший за этим «динозавром» кран с грейферным ковшом – железнодороржный или автомобильный – я так и не понял, – грузил в тендер этого паровоза уголь. Котëл старенького «Л» был открыт спереди (золу выгребали, что ли?), а сам паровоз был весь окутан водопроводными трубами, шедшими от него к зданию цеха. Проходных и дырок в бетонных плитах забора в обозримой взглядом близи не оказалось. Но вдоль забора шла огромная теплотрасса, и я стал карабкаться на еë опору, чтобы оказаться прямо напротив локомотива. У опоры росло большое дерево, его уже голые ветки были густо улеплены толстым слоем золы и сажи вперемешку. Продираясь сквозь густые заросли, я забрался сначала на опору, а потом и на саму огромную трубу. Пока я карабкался, уголь в тендер уже нагрузили доверху – «ушëл» классный кадрик!

Я попытался сначала разглядеть номер локомотива, но кроме самых первых цифр «Л-50…» ничего дальше не читалось. Сняв этот раритет, я сполз с теплотрассы и пошëл к вокзалу. И только тут, решив проверить, не выпачкались ли у меня на таком ветру линзы в фотике, я заметил, что автоматика долбаного «Самсунга-Веги 290W» не может до конца открыть лепесточки, прикрывавшие его объектив при включении и выключении – «южный кореец» замëрз! Позже окажется, что большинство «трамвайных» кадров у меня так и пропало – везëт же людям, у которых тогда уже были нормальные «цифровики»…

На остановке у вокзала, в очередной раз дождавшись трамвая, я аккуратно открыл лепесточки кончиком ногтя и сфоткал его – это снова оказался борт 14, опять со всего тремя пассажирами внутри, и я понял, что «круг» из трëх трамваев третьего маршрута благополучно замкнулся.

Я перебрался через лестницу и зашëл в пассажирское здание. Из четырëх окошек касс работало всего одно. Билеты продавали только на поезда дальнего следования, и кассир сказала мне, что билеты на электричку нужно покупать у кондукторов внутри неë. В зале ожидания висели расписания поездов и электричек, но почему-то не от Темиртау, а от Караганды-Пассажирской! Понятно, что в Темиртау ходили только электропоезда, но их расписания по этой станции здесь не было!

Я вышел на перрон: в самом конце первого пути, между забором грузового двора и длинным рядом товарных вагонов притулилась маленькая четырëхвагонная ЭР9М-586. Вскоре она тихонечко свистнула и подкатилась к самому зданию вокзала. Я сфоткал этот «трамвайчик» на фоне станционных зданий и забрался в самый первый его вагон.

В «Служебных расписаниях «Казахстан темир жолы» время отправления этого рейса значилось в 12.25, а на листочках с расписаниями, приклееных внутри вагонов электричек, оно было вообще перечëркано, и исправлено чуть ли не на 12.35. Велико же было моë удивление, когда в 12.16 вдруг «Осторожно, двери закрываются», и мы поехали! Припоздай я чуть-чуть со своей экскурсии – вот бы я попал… Следующая-то только под вечер…

До Соцгорода на весь вагон я оказался один. Там народу на платформе стояло много, но в этот головной вагон люди садились не особо. Докатились до Ак-Кудыка – в «электричешном кармашке» нас пропускала «ЧМУха», тащившая по убитым рельсам в сторону Темиртау новëхонький российский бордово-серенький вагончик-путеизмеритель! А «московский» «ТЭ-3» куда-то исчез. За знакомым поворотом показались изложницы – и хотя все окна в карагандинских электричках уже были завинчены на зиму специальными накладочками от верхней рамы к нижней, я же не зря выбрал во всей этой электричке самое чистое из них. Шлак из этих изложниц либо уже слили, либо ещë не начинали – «котелки» стояли ровно, а за ними пыхтел какой-то зелëненький «ТЭМ-2». Я сфоткал это великолепие прямо через двойной стеклопакет…

В положенное ему время голубенький «трамвайчик» прибежал на Караганду-Новую, военной техники на этой станции уже не было, и я поскакал к тестю.

Отогреваться!

* * *

Третий маршрут темиртауского трамвая в Старый Город прекратил своë существование примерно через полгода после описываемых событий, ближе к лету 2006…

121. ПО ДОРОГЕ НА ЮГ…

На работе никаких командировок не давали… Но ведь, как это всегда и бывает, если сильно хочешь… Вдруг позвонили мои старинные друзья и, вспомнив нечаянно о моих одиннадцати годах «огнеупорного» стажа, попросили съездить на один из кирпичных заводов в Южном Казахстане, чтобы оценить состояние футеровки на местной туннельной печи. Дорога, естественно, оплачивалась, и я, оформив себе пятидневный отпуск, мигом собрался в любимый город Чимкент.

Как говорил доктор Мортимер в «Собаке Баскервилей»: «Кругосветное путешествие – лучшее лекарство для англичанина!» Вдобавок мне грел теперь душу легко помещавшийся практически в любом кармане почти новëхонький масенький цифровой фотоаппаратик «RICOH Caplio R1V», который, несмотря на всю свою компактность, тем не менее выдавал картинку чуть больше, чем в пять мегапикселей. Вещицу сию кто-то сдал в ломбард, но потом почему-то не выкупил, и она досталась мне на аукционе по распродаже залогового имущества меньше, чем за полцены!

Зимним астанинским пятничным вечером я запрыгнул в купейник алма-атинского «червончика» и помчался из зимы в лето. Окошки старенького многострадального вагона из астанинского депо мечтали только об одном: чтобы их хоть раз кто-нибудь помыл. Свет через них уже практически не просачивался.

Соседкой по купе у меня оказалась бодрая бабуля из киргизского райцентра Шопоково, мать почти десятка детей, разъехавшихся со временем почти по всему бывшему СССР, в том числе и к нам в Казахстан – в Астану и Темиртау. Оказалось, что еë детишки пытались перетащить мамулю к себе поближе, для чего предложили родительнице переехать из родного киргизского Шопокова в карагандинский райцентр Осакаровку, где на продажу нашëлся вполне приличный дом по сходной цене.

Но старая не согласилась променять молочные реки и кисельные берега Чуйской долины на промëрзшую метельную Сары-Арку и, наигравшись с внуками, покатила обратно в страну «тюльпанных» революций. Поплакавшись на теперешнюю киргизскую нищету, моя соседка начала вспоминать былые советские времена: «Мой покойный муж был председателем колхоза. А я работала буфетчицей. И что?!! Я тоже сливочное масло таскала из буфета домой коробками! А то как бы я столько детей прокормила?!!» Потом бабуля рассказала, как «челночила» по одежде, мотаясь с китайским барахлом из своей Киргизии в Россию – Тюмень, Омск, Нижневартовск…

Между тем снег и зима за окнами вагона давно уже кончились, и в районе Чиганака пошëл почти летний дождь. Ближе к Чу он потихоньку прекратился, там моя пожилая соседка вышла – ловить таксистов до Бишкека. на еë место пришла импозантная леди, спокойно говорившая на нескольких языках. Оказалось, что она работала на «ресепшэне» одной из чуйских гостиниц, как раз той, в которую приезжали жить американцы, откомандированные фирмой «Дженерал Электрик» для переделки наших тепловозов.

Всë дело в том, что Дядя Сэм ненароком подрядился чинить Казахстану локомотивы, причëм смысл ремонта сводился к тому, что от старого советского тепловоза при этом практически ничего не оставалось! Лишь кусок кабины для машинистов, от которого дальше продолжался не корпус обычного тепловоза, а капот над двигателем, как у наших маневрушек! Очередное такое свежепеределанное «парнокапотное» как раз и выкатывали из заводского цеха прямо у нас на глазах, когда наш поезд проезжал мимо. Всего таких монстров они должны были сделать нам чуть более полусотни.

Американцы, как рассказала моя новая попутчица, оказались ничего мужики: и с юмором, и водки могли выпить… Только первые две или три недели они упорно отказывались от нормальной еды, для готовки которой в это Чу даже специально пригласили повара из достаточно крутого алма-атинского ресторана, и давились своими американскими консервами. Но потом ничего, пообвыклись…

Паровозик наш между тем бежал строго по своему расписанию. И нет бы ему бежать так же полтора месяца назад, 31 декабря 2005 года, когда почти половина нашей конторы рванула на Новый Год в Алма-Ату! Мы выехали из Астаны вечером 30 декабря и, попив коньячку, легли себе спать. Под утро наш состав встал часа на полтора где-то прямо посреди Великой Казахской Степи. Другие паровозики принялись обгонять нас по «встречке»! Потом мы поехали, но как-то рывками и еле-еле. Минут через пятнадцать показались Моинты.

Поезд встал на втором пути станции, под окнами пронеслась кавалькада вагонников с фонарями, и я, поскольку все проводники спали, сам открыл дверь вагона и выбрался на улицу. Шëл шестой час утра, было градусов двадцать с чем-то мороза, и по воздуху летала мельчайшая снежная пыль. От нашего электровоза отцепился дополнительный тепловоз, а мимо как раз бежал один из моинтинских вагонников с фонарëм и длинным молотком в руках.

– Брат, что случилось?

– Йе… Рестарáным турубá атарвáлыс!

Какая труба могла оторваться под рестораном, находившимся через вагон от нашего? Их там много, и я пошëл посмотреть. Оказалось, что оборвало тормозной рукав у самой сцепки, и пол-состава осталось без тормозов. Машинисты электровоза стравили воздух из наших вагонов, вызвали дополнительный локомотив и, при помощи подошедшего из Моинтов тепловоза, притащили наш поезд на станцию. Ещë одна «кобыла» понадобилась, чтобы было чем тормозить! «Раненый» ресторан минут за пятьдесят всë же починили – благо, что это оказалась крупная узловая станция со всеми необходимыми причиндалами – и мы поехали дальше, так и опаздывая. Но на Новый Год мы всë же домой успели…

А сейчас… Поезд закатился строго по графику в тëплую солнечную весеннюю красавицу Алма-Ату. Дома, конечно же, хорошо, но мне-то предстояло ехать дальше и, через день, вечером в понедельник я уже снова ехал на вокзал, на сей раз к чимкентскому поезду.

Скорый фирменный поезд Алма-Ата–Чимкент, который во времена нашего с Игорьком Кичигиным путешествия за джамбульской бабушкой назывался «Алатау», теперь стал называться «Отырар». При этом он перестал быть скорым, идя от Алма-Аты до Джамбула на полтора часа дольше, чем в те советские времена, а заодно перестал быть и фирменным. Ну какой же это фирменный поезд, если в нëм даже туалетной бумаги не оказалось?

Однако же руководство Пассажирской службы «Казахстан темир жолы» как-то совсем не постеснялось написать в наших билетах «ФИРМ» и зарядить за это соответствующую цену! Кроме туалетной бумаги, в нашем купейном вагоне почему-то не оказалось и одеял… Отрадно было только то, что стëклышки этого вагончика оказались почти прозрачными. Купейник забился до отказа и покатил себе, не спеша, в сторону славного города Чимкента…

В розовастеньком рассвете за окошком промелькнул састюбинский цементный завод, и наш паровозик бодренько прогрохотал по стальной ажурной конструкции новенького двухпутного машатского виадука. Начинались пригороды Чимкента, ночью здесь, как оказалось, прошëл тëплый летний дождик и кругом… зеленела свежая травка! Двадцать первое февраля – даже и не верилось уже, что в Астане при этом дуют синие метели…

Поезд закатился на первый путь чимкентского вокзала, и меня тут же встретил человек, который должен был везти меня дальше на завод. Не прошло и пяти минут, как мы уже садились в почти новенькую серебристую «Уз-Дэу-Нексию». Машинка бодренько помчалась по улицам проснувшегося и умытого ласковым дождичком двухтысячелетнего города Чимкента. Асфальт на многих улицах был здорово разбит, вдобавок оказалось, что за каких-то полгода с момента закрытия местного троллейбусного парка с улиц города уже исчезли и все их провода. Лишь кое-где остались болтаться на растяжках бывшие стрелки и секционники.

Мы проехали сначала в чимкентские микрорайоны, где к нам сел ещë один человек, которому тоже нужно было по делам в Сары-Агач. Наш сопровождающий, отставной милицейский полковник по имени Жаке, бодренько крутанул баранку, и машинка понеслась по трассе в сторону Ташкента. По дороге нам попался крупный блок-пост ГАИ – со шлагбаумами, заграждениями и прочим. Один из троих ГАИшников, скучавших на практически пустой в этот утренний час трассе, только было сунулся с палкой в нашу сторону, но, увидев в окошке отставного полковника, тут же приветливо маякнул ему рукой и вернулся на пост.

Дорога была четырëхполосной – по две полосы в каждую сторону. Причëм полосы «туда» иной раз довольно-таки далеко отходили в сторону от полос «обратно». А кругом уже всë зеленело – на фермерских делянках с обеих сторон шоссе вовсю пëрла наружу ярко-изумрудная поросль. Большая часть грядок была затянута сверху плëнкой, но некоторые из них зеленели уже в открытую. Народ возился на грядках – полол и окучивал молоденькие растеньица, чтобы эта зелень превратилась потом в другую – уже бумажную…

Через каких-то полтора часа мы проскочили развилку, влево от которой пошла дорога на Ташкент, а сами проехали прямо, попав вскоре в тот самый знаменитый винодельческий совхоз «Капланбек», божественной продукцией которого я угощал когда-то персонал красноярской гостиницы. Посëлок теперь стал называться Кабланбеком. Между домами по обе стороны начались виноградники – частью порушенные, ибо вино здесь теперь делать перестали, а урожай винограда увозили ящиками за тридевять земель…

Жаке остановил машину посредине этого посëлка у придорожного кафе. Девчушки, крутившиеся между столиками, немедленно принесли нам чай и лепëшки, а чуть позже поставили нам по огромной тарелке свежего плова. Пловешник оказался с белым горохом-нохатом и был посыпан густой жëлто-зелëной смесью разных пряностей. Вкуснотища… Когда мы его доели, нам принесли ещë и по две самсы – каждая была размером с те фарфоровые чайники, в которых нам приносили чай. Какая там, к чëрту, «кремлëвская диета»?!! Я умял их обе – в Астане такими кулинарными шедеврами нигде не кормили! Тем более, за такую смешную по столичным меркам цену…

Выскочив после такого обильного завтрака обратно на трассу, мы заехали вскоре в город Сары-Агач. Это был ещë не тот знаменитый курорт минеральных вод, на который приезжало отдыхать пол-Казахстана – пансионаты и санатории начинались по другую сторону от железной дороги. Наша «Нексия» проехала по главной улице городка, на самом «крутом» перекрëстке которой, у автовокзала, даже оказался работающий светофор, но добрая половина лампочек в нëм уже не горела.

Вскоре показалась линия железной дороги, и машинка бодренько залетела на достаточно крутой мост над станцией Сары-Агач. Я кинул взгляд вправо: у перрона стоял готовый к отправлению в сторону Ташкента пассажирский состав с одной из недавних обновок «Узбекистон Темир Йуллари» в голове: зелëно-бело-синим (под цвета узбекского флага) китайским шестиосным электровозом, называвшимся так же, как и страна – «Узбекистон»! Увидев это великолепие, я воскликнул: «Жаке, Вы можете остановиться прямо здесь хоть на пару минут?!!» Ментовской полковник в отставке недоумëнно пожал плечами: «Да пожалуйста…» «Нексия» тормознула прямо посредине узенького автомобильного моста. Сзади немедленно засигналили, но настоящему чимкентскому менту это было как-то до фени.

Дверь машины из-за высокого бетонного парапета-отбойника, шедшего по краю проезжей части, открылась только чуть-чуть, однако ж я умудрился как-то просочиться из салона автомобиля к перилам моста и быстренько сделать красивый кадрик. Сразу за мостом мы проехали мимо одного из заводов по розливу сарыагачской минералки. Таких фирм там было несколько, но эта была одной из самых знаменитых, называвшейся «Алекс». Вскоре мы приехали на тот кирпичный завод, печь на котором мне и надо было осмотреть.

Предприятие по выпуску стройматериалов притулилось к самой казахстанско-узбекской границе, шедшей невдалеке по чистому полю в виде частокола столбов с натянутой на них колючей проволокой. Рядом со зданием заводоуправления приютилась сторожевая вышка пограничников, а в полуденном мареве за пограничными столбами виднелись окраины Ташкента, до которого оставалось чуть больше пяти километров. Сотовый телефон ловил аж четырëх узбекских операторов GSM, и говорили, что в близлежащем посëлке можно спокойно купить все их карточки: и с номерами, и для пополнения баланса.

Невдалеке виднелся один из пограничных пунктов пропуска – местные мужики объяснили, что наших казахстанцев там спокойно пропускают и туда, и обратно, а вот у граждан Узбекистана со своими же пограничниками были какие-то проблемы. Население близлежащего посëлка на казахстанской стороне пользовалось этим вовсю: окраиной Ташкента в этом месте оказался посëлок «ТашМИ», их медицинского института, и люди ходили через границу к узбекским врачам, причëм отнюдь для граждан Казахстана не бесплатным!

Работягами на заводе в большинстве своëм оказались граждане Узбекистана. Местным мужикам больше нравилось быть сталкерами. Они подписывались переправить любой товар хоть от нас к узбекам, хоть обратно. Причëм клиенту нужно было честно назвать стоимость партии товара и отстегнуть десять процентов с неë бригадиру сталкеров. В случае, если товар конфисковывался на границе, клиенту возвращали всю его объявленную стоимость. Жадных наказывали: если сталкер видел, что объявленная стоимость гораздо ниже реальной, он мог просто забрать весь товар себе, вернув клиенту заявленную им сумму.

Мы осмотрели на заводе всë необходимое мне оборудование, потом Жаке угостил нас чаем с лепëшками в заводской столовой. Повар предлагал ещë и пловешник, но кабланбекская самса внутри меня утрястись не успела, и есть как-то не хотелось. Мы собрались ехать обратно в Чимкент, а сердобольный повар позвал двоих молоденьких солдат-пограничников со сторожевой вышки, чтобы покормить их вкусным обедом…

Вечером в Чимкенте Жаке повëз нас поужинать в ресторанчик с незамысловато-незатейливым названием «Райский уголок». Заведение представляло собою замкнутый дворик, по кругу которого стояли одноэтажные здания кухни, бара, крытой сцены и полутора десятков кабинетов для клиентуры, в каждом из которых стоял стол на шестерых человек. Кабинеты закрывались полустеклянными дверьми. В центре дворика был выложен каменный бассейн, вокруг которого росла парочка-другая деревьев.

Мы расположились в одном из кабинетов поближе к кухне, и нам вскоре принесли огромную тарелку со свежими овощами, лепëшки, минералку, сок и бутылочку «Казахстанского» коньяка. Чуть позже на столе появилось огромное блюдо варëной баранины и большие пиалы с бульоном. Под конец нам подали шашлыки из баранины и печени в «рубашке», которую умеют делать только в Чимкенте. За весь ужин на четверых человек Жаке принципиально рассчитывался сам, заплатив чуть больше четырëх тысяч тенге (890 российских рублей) – в большинстве ресторанов Астаны таких денег едва бы хватило на одного…

Я заехал на вокзал, чтобы купить себе билет на поезд на следующий день, а потом Жаке привëз меня в гостиницу «Ордабасы» на одноимëнной площади Чимкента, называвшейся когда-то площадью Куйбышева. Одноместка нашлась моментально. Объявление на стойке администратора гостиницы гласило: «Горячая вода подаëтся по графику – с 7-00 до 10-30 и с 21-00 до 24-00». Я получил ключи и поднялся в номер на третьем этаже.

Мебель в комнате и сантехника в туалете гостиничного номера оказались далеко не новыми. В углу стоял большой серебристый телевизор с гордым названием «Шанхай», который ловил сорок с чем-то каналов кабельного телевидения. Телевизор этот однако ж оказался чëрно-белым, а пульт то ли был не от него, то ли с севшими батарейками, и программы приходилось переключать вручную. Зато, не успел я заселиться, как раздался стук в дверь – гостиничные девочки уже предлагали свои услуги. Мне, однако, было как-то не до девочек, и я, с трудом дождавшись девяти вечера, помылся тëплой водичкой, выпил бутылочку «Шымкентского» пивасика и упал спать…

Утром прямо напротив гостиницы начался базар. «Официальный» рынок был в двух кварталах от гостиницы, но фактически он начинался прямо через дорогу, от крыльца соседнего универмага по обеим улицам. Торговали абсолютно всем: начиная от самсы, старых книг и одежды, и кончая стеклянными журнальными столиками, вынесенными прямо на улицу, и велосипедами. Цены на базаре, особенно на овощи, оказались просто смешными: килограмм зелëных солëных бочковых помидоров стоил сорок тенге. В Алма-Ате на «Николке» они шли уже по сто пятьдесят, а в Астане у корейцев на «Алеме» – аж по шестьсот. А чимкентский молокозавод продолжал выпускать молоко и кефир в советских полулитровых бутылках с крышками в виде золотинок! На меня накатил приступ ностальгии, и я купил бутылочку такого кефира…

Я съездил в офис к Жаке, а вечером сел в обратный поезд до Алма-Аты, такой же «Отырар». По вагонам целыми толпами ходили торговцы, предлагая всë, что угодно, вплоть до музыкальных инструментов – один мужик таскал с собою три или четыре домбры, и одну у него купили в нашем вагоне. По Тюлькубасу толпу чимкентских спекулянтов сменила такая же толпа таразских. У этих основным товаром были собачьи пояса и стельки в обувь. Причëм не из собачьей шерсти, а из шкурок самых разных цветов! Я спросил у одной тëтки, где они столько собак берут?!! На что она ответила, что корейцы, открывшие в Таразе несколько точек своего общепита, и снабжают их этими шкурками. Пояс из собачьих шкурок, подшитых на хорошую плотную ткань, снабжëнный огромными липучками для застëжек, стоил две тысячи тенге (425 российских рублей); одна стелька в обувь – 200 тенге. Но я не стал ничего этого покупать…

В дорогу я прикупил себе на чимкентском книжном развале новенькую книжку Сергея Лукьяненко «Черновик» – вот мне еë как раз на одну ночь в поезде от Чимкента до Алма-Аты и хватило…

Я смог побыть дома в Алма-Ате ещë три дня, играясь со своим маленьким сынишкой, а утром в воскресенье мне уже надо было уезжать в Астану, чтобы утром в понедельник быть на работе. Я решил забрать с собой из дому старенький компьютер – «хьюлетт-паккардовскую» «Вектру», чтобы потом, со следующей зарплаты, добавить ей оперативку и жëсткий диск побольше. Корпус системного блока этой «Вектры» был ещë не из пластмассы, а из хорошей листовой стали. И весил соответственно!

На вокзале Алма-Ата 2 меня, естественно, перед выходом на перрон остановили багажные контролëры и заставили взвешивать все мои три сумки. Стрелка стареньких «аэрофлотских» весов с неисправным успокоителем начала мотаться на плюс-минус пять килограмм от тридцати четырëх, но багажный контролëр нажал на боковой рычаг, когда стрелочка мотнулась вверх, и зафиксировал вес в 39 кг.

– Доплачивайте за лишний вес!

– Сколько стоит четыре килограмма лишнего веса?

– Вы будете доплачивать не за четыре кг, а за десять! У нас так округляется!

Багажные контролëры содрали с меня 450 тенге безо всяких квитанций, а в билете поставили штамп: «Вокзал Алматы-2, ручная кладь, наименование – сумки, количество мест – 3, масса, кг – 35, ЛВОКП №1». Мне стало искренне жаль их настоящих и будущих детей и внуков, но всë же интересно – те люди в нашей стране, которые «борются» с коррупцией, хоть раз пробовали сесть в поезд с большими сумками?

Заранее зная, что придëтся везти большой груз, я специально взял себе купейный билет в двухместный «РИЦ». Я ненавидел эти вагоны за то, что в них зимой жуткая холодина, и за то, что там постоянно откуда-то берутся желающие поменяться с тобою местами! Но зато есть, куда поставить большой багаж. Не составил исключения и этот рейс: едва мы отъехали от Алма-Аты 2, как появились старая бабка и молодая девка лет двадцати с маленьким ребëнком на руках.

– Не желаете поменяться местами?

– Куда?

– В соседний вагон на верхнюю полку.

– У меня много багажа, поэтому не желаю.

В конце концов они уболтали немолодого уже мужика из соседнего купе, и он согласился переехать на верхнее место надо мною. Мужик оказался заведующим кафедрой одного из крутых астанинских ВУЗов, и у меня сердце обливалось кровью каждый раз, когда бедолага-профессор залезал на эту верхнюю полку! Но я после перелома плеча, полученного при падении со второй полки вагона, никогда на них больше не лазил.

Окошки многострадального «РИЦа», приписанного к астанинскому депо, вновь мечтали о том, чтобы их хоть раз кто-нибудь помыл. Вдобавок в туалете вагона при нажатии на педальку умывальника из крана текла тонëхонькая струйка крутого кипятка! Помыть руки было практически невозможно! Но проводники сказали, что поездной электромеханик перекрыл тут холодную воду из-за того, что она где-то протекла, а второй туалет (с их «проводниковской» стороны) вообще не работает…

Паровозик прибежал в Астану по расписанию. Мороз был не такой уж и сильный, градусов десять. Я вывалился из вагона со всеми тремя своими сумками и возле меня моментально нарисовался багажный грузчик с тележкой: «Перевозка одного места багажа – 200 тенге!» Я посмотрел на него, как на больного… Самое интересное, что когда я уезжал из Астаны, на вокзале объявляли, что из-за того, что на перроны не выпускают провожающих, такую тележку можно взять самому и бесплатно. Но в этот раз никто бесплатных тележек не давал! Ну что ж… Я взвалил одну сумку на плечо, две другие взял в руки и перебрался с третьего пути на первый.

Сразу за забором перрона начались таксисты: «Юбилейный? Пятьсот!» Это за три-то автобусных остановки? Я прошëл дальше в сторону автобусной остановки – цена падала с каждым метром удаления от вокзала. Когда очередной таксист назвал цену в триста, я погрузил к нему сумки, и мы поехали…

122. ЛЕВОБЕРЕЖЬЕ

Славика Аксëнова наконец-то сделали начальником нашего отдела. По сему поводу Иваныч немедленно «откусил» часть от своего трудового отпуска и умчался на недельку в Алма-Ату. На обратном пути в одном купе с ним оказался ревизор службы движения казахстанских железных дорог Михаил Владимирович Степанов. Владимирыч ехал в Новую Столицу Евразии в почти двухмесячную командировку – «сбивать» летний график движения поездов.

Приехав в Астану, он снял себе квартиру недалеко от нас с Аксëновым – прямо над магазином «Московский». Через пару недель Славик с Владимирычем пришли ко мне в гости, и господин ревизор попросил устроить ему экскурсию на Левый Берег города, где он до этого ни разу не был. Славик на такую экскурсию не захотел, ибо везде там уже был. Но я ни внутрь Байтерека, ни в «аквариум» до этого ещë как-то не попадал, и мы с Владимирычем решили поехать туда в следующий выходной.

И вот жарким воскресным днëм один алма-атинец поехал показывать второму алма-атинцу самую фешенебельную часть астанинского Левобережья. Путешествие началось с автобусной остановки на проспекте Победы, прямо напротив пятиэтажного здания с самыми главными начальниками казахстанской железной дороги.

Остановка называлась «Юбилейный», и была достаточно длинной для того, чтобы на ней поместилось не менее трëх больших автобусов подряд. Однако водители астанинского общественного транспорта, пребывая в непонятном мне экстазе, предпочитали сгрудиться в самом начале остановки аж в три ряда, и чуть ли не друг у друга на крыше. Люди в ожидании своего транспорта торчали на палящем солнце там же, ибо бежать к автобусу из-под пластикового козырька с киоском и лавочками, который специально был сооружëн на остановке для ожидающих, было уже далековастенько…

Наконец подошëл шедший на Левобережье автобус 21-го маршрута, кондукторша оторвала нам за «взрослую» цену дешëвые «детские» красновастенькие билетики номиналом за полцены, и мы кое-как поехали. До «Рамстора» телепались минут сорок. Ладно бы были пробки – водила, как и подавляющее большинство астанинских шоферов, просто стоял на каждой остановке минут по пять-восемь, надеясь, что в салон набьëтся побольше народу. Но машина так и шла полупустой…

Мы вышли из автобуса недалеко от зданий Парламента и Правительства нашей страны. Эти здания были сданы около полугода назад, но остальные стройки вокруг них ещë не были завершены. По пропылëнной улице, покрытой бетонными плитами, грохотали вереницы цементовозов-миксеров и другой строительной техники, а на самой остановке, возле одинокой таблички на отдельном столбике притулилась бочка с квасом «Столичный», густо облепленная умотавшимися на жаре строителями.

Нырнув направо, под огромный пандус, на котором располагались трибуны, построенные между многоэтажными башнями зданий Парламента и Правительства, прямо напротив Президентского Дворца «Ак-Орда», мы попали на главную площадь. Там было пустынно. Лишь на самой середине еë, перед сверкавшим на ярком солнце Президентским Дворцом, торчало две легковых машины с иногородними туристами, да дремал в стеклянной будочке нахохлившийся дежурный полисмен.

Я вспомнил, как припëрся однажды на эту площадь в январе при минус пятнадцати с ветерком, и поëжился. Захотев как-то сфотографировать шикарно подсвечивающуюся в тëмное время «Ак-Орду», я дождался такого дня, когда после обеда вдруг пошëл небольшой снежок, и рванул с работы на Левобережье. Но пока я туда в тот вечер добрался, снежок вдруг прекратился, вызвездило, резко похолодало и начался конкретный астанинский ветрюган! «Ак-Орду» я тогда снял, конечно, но подхватил бронхит, правда, не очень сильный…

Я снял Владимирыча на фоне Президентского Дворца. Мы вновь нырнули под пандус и, пробравшись через стройплощадку вокруг одной из будущих «министерских» башен, выбрались на Водно-Зелëный бульвар – «главную улицу» Левобережья. Впереди был «поющий» фонтан. Его струи, то прямые, то какие-то витиевато-спиральные, выбрызгивались из форсунок с постоянно менявшейся высотой и напором, в такт музыке, звучавшей из четырëх огромных колонок по краям этого фонтана. Какой специальной непромокаемой марки были динамики в этих колонках – не знаю, но звук по качеству был отвратный, как из консервной банки.

В тëмное время суток этот шедевр фонтанного зодчества, как и многие другие в столице, подсвечивался самыми разноцветненькими огонëчками, так же перемигивающимися под музыку, но сейчас светило яркое солнце и огоньки не горели.

Постояв немного у приятной влажной прохлады, мы двинули дальше, к Байтереку, на который Владимирыч очень сильно хотел подняться. Бульвар за фонтаном уже имел какой-то полузапущенный вид: несколько красивых каменных лавочек было разбито, то тут, то там попадались провалившиеся в грунт или вывороченные тротуарные плитки. Несколько рабочих в красивых спецовочках пытались всë это скоренько починить – надвигался День Города.

Форсунки полива газонов были включены «на полную», отчего по тротуарам уже образовались огромные лужи. Невдалеке бригада из нескольких женщин-цветочниц корпела над очередной огромной клумбой, подсаживая в неë из пластиковых лотков разноцветные растеньица. А ещë большая армада ящиков с цветочной рассадой, ждущей своей очереди, сто яла чуть поодаль, обильно поливаемая сверху из шланга водителем огромной машины с цистерной…

Шар Байтерека сверкал на солнце серебристо-желтоватым отливом. В былые времена вокруг этого комплекса в тëмное время светилось колечко из огоньков, вделанных прямо в тротуары наподобие аэродромных. Эти светильнички вдруг решили убрать, и ещë одна бригада рабочих заделывала места их бывшего расположения тротуарной плиткой. Вход в Байтерек находился с южной стороны комплекса, со стороны Министерства Обороны.

Перед спуском в полуподвал стояли плакаты, объясняющие легенду Байтерека: комплекс обозначал священное дерево, подразумевавшее генеалогическое древо всей казахской нации. Его корни символизировали прошлое, ствол – настоящее, а крона – будущее. По легенде, в крону этого дерева регулярно откладывала своë яйцо священная птица Самрук, а потом появлялся злой и страшный дракон и съедал его – это символизировало постоянную смену времëн года и времени суток…

В полуподвальном помещении комплекса, выкрашенном в голубой цвет, было сравнительно прохладно. В центре почти круглого пространства находились шахты двух полустеклянных лифтов. По краям вестибюля притулилось несколько киосков с сувенирами, а у самого входа оказалась и касса. Билет на лифт стоил около четрëх с половиной долларов США. Купив по билетику, мы с Владимирычем подошли к молоденькой контролëрше, крутившейся у лифтов. Оторвав контрольные талончики, барышня в тëмно-красной, стилизованной под национальные наряды, униформе нажала кнопочку вызова кабины. Пока стеклянная призма спускалась с верхотуры, компанию нам со Степановым успели составить ещë человек пять.

Мы расположились в кабине лифта, три четверти стен которого оказались застеклены. Ажурная металлическая конструкция полупрозрачной (с видом на улицу) шахты лифта моментально провалилась вслед за нашими печëнками и селезëнками куда-то далеко вниз, и буквально через какую-то пару минут мы уже были в самом верху. Первая смотровая площадка Байтерека находилась на высоте 95 метров, но была предназначена для каких-то особо «крутых» – обычных туристов туда не пускали, высаживая «этажом выше», на отметке в 97 метров.

«Стенами» смотровой площадки оказались плотные тëмно-жëлтые стëкла, за которыми в мареве ярчайшего полуденного солнца колыхалась Новая Столица Евразии. Мне доводилось увидеть до этого многие города бывшего СССР, причëм с самых разных высот – Алма-Ату, Душанбе, Тбилиси, Киев, Новосибирск, Ташкент – Астана никакого впечатления на меня не произвела. Тем не менее, Владимирыч попросил сфотографировать его на этой площадке.

Вокруг шахты лифтов шла винтовая лестница, которая вела с этой площадки вверх, на следующий этаж. Мы поднялись туда. Там была оборудована такая же смотровая площадка, с одного краю которой даже оказалась небольшая кафешечка, каким-то образом прилепленная к помещению с лифтовыми механизмами. Вдоль стеклянных стен стояли застеклëнные макеты архитектурных застроек разных районов Новой Столицы Евразии. А на крыше технического помещения лифтов была сооружена ещë одна площадка, тоже с винтовой лестницей – там на специальных подставках располагались бронзовый глобус и отпечаток растопыренной человеческой ладони, так же отлитый в желтоватом металле.

Уверяли, что этот отпечаток сделан с ладони самого Президента нашей страны Нурсултана Назарбаева. Целая толпа сельских жителей, приехавших откуда-то с юга, облепила эту «ладонь», вставляя туда свои ладошки и беззвучно шевеля губами: народ загадывал желания! Но мы-то с Владимирычем были уже давным-давно не маленькие – не став прикладываться к «святым мощам», мы спустились назад на «97-й этаж», дождались лифта и поехали обратно вниз…

Водно-Зелëный бульвар от Байтерека шëл дальше, упираясь в круглую площадь с фонтаном, расположенную под мостом трассы в аэропорт. Вокруг фонтана стояли здания «КазМунайГаза» с огромной аркой, 37-этажное здание Министерства транспорта и коммуникаций, банк, супермаркет и три-четыре крутых ресторана. Здание Минтранскома местные прозвали «Зажигалкой» – во-первых, за оригинальную архитектурную форму, а во-вторых, за не то два, не то три пожара, произошедших в нëм. Музыка возле этого фонтана не играла, однако он тоже постоянно менял высоту своих струй и подсвечивался по ночам.

По контуру этой площади в былые времена тоже горели вмонтированные прямо в тротуарную плитку светильники, однако теперь большинство из них оказалось разбито. Оно и неудивительно: вокруг фонтана в абсолютнейшем беспорядке были натыканы автомобили со сплошными номерами жителей Южно-Казахстанской области. Причëм несмотря на то, что совсем рядом, прямо под мостом аэропортовской трассы, была оборудована вполне цивильная автостоянка. Стëкла «подземных лампочек» хоть и были достаточно толстыми, чтобы по ним можно было ходить пешком, веса автомобильных колëс не выдержали…

Побродив вокруг фонтана, мы двинули пешком вдоль аэропортовской трассы, ставшей теперь проспектом Кабанбая, в сторону океанариума «Думан». По дороге мы прошли мимо огроменного дома, называвшегося «Жилой комплекс «Триумф Астаны». Здание точь в точь повторяло такую же «сталинскую высотку», семь или восемь штук которых было построено в разных местах города Лужкова – типа МГУ и МИДа.

Строительная компания, построившая этот дом, в каждой своей рекламе «разводила» лохов на слове «престиж». По городу ходили упорные слухи о том, что пока это здание строилось, в нëм что-то треснуло. Действительно, практически готовая махина простояла почти год без ночной подсветки и малейшего шевеления рабочих на ней. Потом, когда этот дом всë же стали заселять, одна моя сослуживица зашла туда к своим знакомым, купившим двухкомнатную квартиру на тринадцатом этаже.

Квартира, не дотягивавшая по общей площади до восьмидесяти метров, начиналась с длинного входного коридора, переламывавшегося где-то в самой середине под прямым углом. «За углом» с одной стороны были две одинаковые комнатки подряд друг за другом, с другой стороны были ванная и туалет. Коридор упирался в масенькую восьмиметровую кухню. Всë это «великолепие» в «черновой» отделке стоило чуть больше ста тысяч долларов, плюс ещë почти сорок тысяч люди потратили не еë отделку… Простите, господа, но уж за полторы сотни тысяч долларов даже в Астане на тот момент легко можно было взять четырëхкомнатную квартиру, причëм с готовой отделкой…

Пройдя мимо новенького астанинского цирка, похожего на инопланетную летающую тарелку, который был сразу за «Триумфом», мы с Владимирычем свернули к «Думану». Реклама гласила о том, что этот океанариум является самым удалëнным от берега мирового океана. Так, скорее всего, оно и было: лететь от нас до ближайшего моря нужно было не менее четырëх часов в любую сторону. Входной билет в «Думан» стоил около семи с половиной долларов и мы, взяв по билетику, пошли смотреть «аквариум».

«Подводный» маршрут начался с нескольких аквариумов, расположенных почти по кругу в тëмно-синем зале. Стенки аквариумов со стороны «зрительного зала» представляли собою стекло толщиной не то в сантиметр, не то в полтора. Внутри в ярко подсвечиваемой воде плавали самые разные разноцветненькие тропические рыбëшки, а висевшие по стенам плакаты давали объяснения на нескольких языках, что это за рыбки, где они живут и как правильно называются.

Дальше начался подводный тоннель. Прямо сверху над тобой плавало несколько настоящих акул, но каких-то масеньких. Наверное, это были черноморские катраны? Между акулами сновали рыбëшки поменьше. Мне показывали фотку, как между акулами ещë и плавает аквалангист, который их кормит, но в этот раз аквалангиста мы не застали.

Тоннель вывел нас в ещë один круглый зал, где был построен открытый каменно-стеклянный бассейн, в котором бурлила какая-то рыба, чем-то напоминавшая форель. Экскурсанты толпились с одного края бассейна, а с другой его стороны стоял мужик в прорезиненной спецовке, кидавший туда какой-то корм. Выход из этого зала снова вëл в подводный стеклянный тоннель.

Владимирыч встал у стекла, когда прямо над его головой появился огромный скат – наверное, самая красивая рыба во всëм этом аквариуме. Морское чудище величаво огибало верхушку тоннеля, лишь слегка шевеля самыми кончиками своих «крыльев». Я попытался снять Степанова со скатом над головой (фотка потом не получилась из-за бликов стëкол), как к нам подскочил «гоблин» из какой-то местной «секьюрити», и начал вопить по поводу фотоаппарата. Кое-как отвязавшись от этого чудака, мы вышли из «аквариума» в основное здание «Думана».

В огромном круглом зале, в котором, кстати, было тоже много открытых бассейнов с плававшими в них рыбëшками, были стилизованные макеты архитектурных памятников самых разных эпох. По краям зала расположились детские аттракционы и несколько кафешников. Мы с Владимирычем с трудом нашли один из них, где пиво было действительно разливным, а не перелитым в кружки из бутылок.

Умотавшись на жаре, мы наслаждались ледяным «Карагандинским», а Владимирыч, бывший машинист электровоза в Джамбуле, рассказывал разные истории…

«От этого пацана мой электровоз встал в двадцати сантиметрах! Иду со скорым Ташкент–Свердловск почти под сотню. День, солнце, далеко на неохраняемом переезде возле какого-то аула замечаю людей на путях и начинаю тормозить. Ближе-ближе-ближе… На переезде мечется старая бабка с пацанëнком лет полутора-двух. Видя, что электровоз уже совсем близко, она вдруг бросает ребëнка прямо на междупутье и бежит прочь!

А от аула уже летит к переезду толпа человек в двадцать. Остановился, кое-как нашëл в себе силы выглянуть в окошко – пацанчик спокой но стоял у «метельника» и с восторгом рассматривал локомотив. Закрыли окна и подумали, что нам сейчас начнут все стëкла бить… Но нет: озверевшая толпа начала пинать эту бабку, а нам через буквально какую-то пару минут уже притащили живого барана – «Спасибо, брат!»

Экскурсия по Левобережью на такой жаре крепко умотала нас обоих: выйдя из «Думана», мы поехали домой на такси. Через магазин, естественно…

123. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

В Джезказган я попадал последний раз ровно пятнадцать лет назад. И посетить снова этот классный город мне захотелось в январе 2006 года, когда побывавший в нëм незадолго до этого сотрудник нашей фирмы Игорь Владимирович Неронов рассказал мне, что джезказганские паровозы так и стоят возле локомотивного депо этого города в самом своëм лучшем виде.

За годы, прошедшие после развала СССР, в Казахстане непонятным образом исчезли почти все локомотивные запасники со старой техникой – огромные такие отстойники были когда-то возле Кушмуруна, Туркестана, Чарской… Я думал, что исчез и джезказганский, и вдруг мне говорят, что он уцелел!

Я сразу же вспомнил 1983 год… Ходить с железнодорожного вокзала в мехколонну ПКМК-6 треста «Казсвязьстрой-2», куда мы попали в студенческий строительный отряд, или обратно, приходилось между множества старых паровозов, раскиданных в беспорядке сразу за станцией на заросших степной травой путях. «Монстров» советских стальных магистралей тогда никто не охранял – охотников за цветметом в те времена ещë не было.

Эх – нет бы, дурачку, перефотографировать их тем весëлым студенческим летом все подряд! Пусть и не на цветную слайдовую, но хотя бы на чëрно-белую плëнку?!! Но я тогда, помнится, сделал себе на память только один цветной слайд: американский паровоз марки «Еа» с номером 3810 – из той серии локомотивов, которую США предоставили нам во время Великой Отечественной Войны по ленд-лизу. Зато рабочий и использовавшийся на маневровых работах по станции!

Командировку в Джезказган мне на работе никто бы не дал – приходилось рассчитывать только на свои крайне скудные финансовые возможности. Поэтому на экскурсию я собирался долго, больше полугода… Но всë же собрался. И зная, что в нынешние времена сплошных «металлистов» эти паровозы обязательно будут охраняться, я попросил железнодорожного профсоюзного босса Бахыта Каппаровича Каппарова организовать мне разрешение на вход в локомотивный запасник.

Баке Каппарыч очень сильно уважал меня за моë почти фанатичное увлечение железной дорогой, поэтому немедленно созвонился с шефами «Локомотивно-Сервисного Центра», которым подчинялось оборотное депо Джезказгана, и те пообещали, что меня туда пустят. Тихим ярко-солнечным пятничным днëм я наконец-то отправился в дорогу…

Рейсом из Астаны в Караганду на 16-00, больше всего подходившим мне по времени для пересадки в Караганде на поезд, оказался не большой автобус, а маршрутка. Триста восьмого прямого поезда тогда ещë не существовало. Кассиры астанинского автовокзала «Сапаржай» предупредили сразу: «Этим рейсом идëт «ГАЗель». Будете брать билет?»

Буду.

У всех надолго осталась в памяти жуткая катастрофа «ГАЗели» возле посëлка Батпак, произошедшая месяца три назад. Солнечным июльским субботним утром, когда и асфальт на трассе абсолютно сухой, и видимость «миллион на миллион», маршрутка рейса Караганда–Астана, пытаясь обогнать грузовую машину, врезалась на встречной полосе в автобус. При этом в ней остались живы только те четверо человек, которые сидели на самом заднем сиденье, и их увезли в Осакаровскую райбольницу в самом тяжëлом состоянии. Трое пострадавших было и в автобусе.

Но «ГАЗель» и автобус (рейса Астана–Чимкент), попавшие в эту аварию, оказались не официально-автовокзальскими, а каких-то «левых» частников. Покорëженный микроавтобус потом месяца полтора или два простоял возле поста ГАИ в Осакаровке, пугая проезжавший мимо народ…

Салон маршрутки, снятой с карагандинского пригородного рейса с гордым номером 100 «Майкудук–Пришахтинск–Темиртау», тем не менее оказался забитым на все те же сто. Автовокзальский «газельщик», в отличие от частников, на педальку давил не особо, и мы ехали не три часа, как большие автобусы, а три с половиной. В результате я оказался в Караганде всего лишь за час до отправления своего поезда: быстренько – магазинчик – бутылка минералки, газета, чай, лепëшка – перрон…

Купейный вагон джезказганского поезда оказался полон – пятница же. Нас повëз электровоз. В былые советские времена, когда поезд в Джезказган ходил не из Караганды, а из Петропавловска, к нему, несмотря на то, что по «главной» трассе до Жарыка уже было электрифицировано, от Караганды-Сортировочной цепляли тепловоз. В Жарыке этот поезд стоял тогда максимум минут пять – смены локомотивной бригады не было.

Теперь оказалось не так: мы заехали в Жарык вообще на зелëный выходной сигнал, машинисты электровоза быстренько отцепились от нашего поезда, сунули в правый задний буферный фонарь старенького «ВЛ60ПК» какой-то огрызок даже не красного, а коричневого пластика (видимо от бывшего солнцезащитного козырька), и, не прошло и пяти минут, как они порожняком ускакали дальше, в Агадырь.

Перед самым Жарыком мы ещë и простояли почти сорок минут в Дарье – естественно, пропуская вперëд «испанца». Это «Тальго», честно говоря, уже начало надоедать этими длинными стоянками из-за него всех остальных поездов. Зато все проводники нашего состава в это время быстро поснимали с вагонов маршрутные трафареты – оказалось, что на джезказганских разъездах их могли украсть! Казалось бы – для чего?!! Но наш народ же горазд на выдумки – трафареты передавали затем на какую-нибудь другую станцию, где… продавали этим же проводникам обратно, но чуть дешевле, чем им грозил деповский штраф за некомплект при сдаче вагона!

К нашему поезду прицепился тепловоз и вскоре мы покатили дальше. На джезказганской однопутке за двадцать три года почти ничего не изменилось – лишь исчезли почти все старенькие прожекторные светофоры, которые заменили более современными линзовыми. Но один всë же остался: такой милый сердцу старенький одноламповый «кругляшок» печально мерцал жëлтеньким огонëчком вслед нашему поезду сразу за Кызылжаром, а рядом с ним на свежевыкрашенной мачте уже красовался современный прямоугольный светофорище, который пока не работал. Может быть этот «кругляшок» как раз и был последним прожекторным светофором Казахстана…

Звеньевой путь, местами уложенный ещë 12-метровыми рельсами, на которых колëса несчастного вагончика начинали стучать в два раза чаще, периодически начинал напоминать «американские горки». Тем не менее наш локомотив героически бежал по этим ухабам со скоростью между 60 и 70, лишь очень изредка сбрасывая газ до скоростей меньше сорока. На «Разъезде 96 км» сверкала миллионами огней не хуже центральных улиц Астаны знаменитая новенькая экспортная нефтебаза с наливным терминалом – все остальные полустаночки подсвечивались еле-еле…

Километров за двадцать до Джезказгана наш поезд клюнул носом и начал затяжной пологий спуск в город. Дорога широкими петлями огибала отвалы породы с медного комбината. Затем справа показался посëлок Аварийный: от былого кирпичного завода с двумя шикарными иностранными туннельными печами и майонезными баночками в столовой вместо стаканов, на который я приезжал в командировку пятнадцать лет назад, теперь остались лишь бесформенные руины. Шикарный строительный кирпич Джезказгану и окрестностям оказался не нужен. Через несколько минут наш состав «приземлился» у одноэтажного здания местного вокзала.

По случаю наступавших выходных в этот поезд был добавлен специальный «детский» вагон, предназначенный для бесплатного подвоза детей железнодорожников с крохотных степных разъездиков в школы-интернаты Караганды и Джезказгана. Из этого вагона вывалила целая толпа школьников, приезд которых по какому-то случаю снимала местная телекомпания. Обойдя толпу телевизионных деятелей искусств, я посмотрел, куда поедет привëзший нас тепловоз, и почапал в ту же сторону.

Парочка прокопчëных тепловозным дымом ангаров оказалась в десяти минутах ходьбы от перрона. Табличка на одном из них гласила о том, что это оборотный филиал «ТД-7 Жезказган» жана-аркинского локомотивного депо. На путях между ангарами притулились две «половинки» тепловозов – только что пришедшая с нашим поездом и ещë одна такая же. Бригада, приведшая наш поезд, бегала с тряпками вокруг локомотива, протирая и осматривая его перед сдачей. Дежурный начальник смены «ТД-7» по имени Сан Саныч, оформлявший документы другой локомотивной бригаде, уходившей через час в рейс, оказался в курсе насчëт приезда столичного гостя. И минут через пятнадцать, дописав какую-то очередную бумагу, он повëл меня на базу запаса.

От былого джезказганского паровозного величия остались лишь жалкие крохи… Паровозиков в запаснике едва набралось с три десятка, причëм там остались только «Л» самых последних их лет выпуска. Ни «Э», ни американских «Еа» уже ни одного не было. Запасник был обнесëн проволочным забором, по краям виднелись две сторожевые вышки, а у въезда стояла «будка» охраны – старый довоенный пассажирский вагон без колëс.

Едва мы подошли к воротам, как навстречу немедленно выползли «гоблины»: двое огромных мордоворотов в форме военизированной охраны «ВЖДО». Сан Саныч представил им меня, как столичного корреспондента, интересующегося старой техникой, и попросил пропустить меня на часок внутрь к паровозикам. Двое «гоблинов» как-то сразу потускнели лицами, пошушукались между собой и вызвали из вагона третьего мордоворота – видимо, самого главного из них.

Начальник охраны тут же стал вопить, что никуда меня не пустит! Даже несмотря на просьбу астанинских «локомотивных» агашек! Саныч недоумëнно вскинул бровь… Вполне возможно, что бумажка в одну-две тысячи тенге, сунутая в карман главного «гоблина», и решила бы исход дела – дала же мне в конце концов охрана снять в своë время два старых паровоза в Анаре за пятьсот тенге! Но у меня еë попросту не было – денюжков едва хватало на обратную дорогу. Но, видимо всë же поняв, что начальник смены тоже пришëл туда со мною не просто так, «гоблины» разрешили сделать три-четыре кадрика через забор, при этом один из них неотступно шагал за мной по пятам…

Через три года все эти паровозы окажутся порезанными в лапшу и проданными китайцам на лезвия…

Я не стал дëргаться, решив, что звонить в субботу в Астану людям, занимавшим немалые должности в экс-«ЦТ» (типа начальника топливного отдела «Локомотива»), и жаловаться, что бригадир жезказганской «ВЖДО» положил на них всë, что только мог положить, всë равно окажется делом бесполезным – это терпело и до понедельника. Плюнул на мерзких «гоблинов» и побрëл обратно к станции…

Маневрушка тащила на первый путь к вокзалу два пассажирских вагончика: поезд номер 629 Джезказган–Жарык. Но когда эти вагоны проезжали мимо, на их маршрутных трафаретах вдруг оказались надписи «Джезказган–Балхаш»! «Самый маленький поезд», исчезнув из расписаний, на самом деле был ещë жив! Только теперь он стал совсем масеньким: вагонов-«лавок» на этой линии не стало, алма-атинской «прицепки» тоже (в Алма-Ату дважды в неделю стал ходить «большой» поезд), а сам балхашский состав лишился купейного вагона, оставшись только с одним плацкартным и одним общим.

И правильно! А нечего вам между двумя самым крупными городами бывшей Джезказганской области по-человечески ездить!

Я сделал кадрик. Меня окликнул молодой парнишка – дежурный стрелочного поста (все стрелки переводились вручную). Я подошëл к нему покурить, и мы разговорились, мило поболтав почти полчаса. Мне рассказали, что локомотивное депо корпорации «Казахмыс», находившееся в девятом микрорайоне города, совсем недавно прибарахлилось четырьмя новенькими китайскими тепловозами – двумя большими и двумя маленькимии, и что перед этим депо стоит памятником… маленький паровозик! Мы тепло попрощались, и я побрëл в сторону «трикотажки».

Линия подвоза руды на медный комбинат, на которой я 23 года назад снял ещë «Зенитом-Е» ещë на цветную слайдовую плëнку «ORWOCHROM UT-18» редкий для СССР тепловоз марки «ТЭ-114», теперь оказалась электрифицирована. Да и «сто четырнадцатых», вообще-то изготовлявшихся Советским Союзом «for export only» для разных Африк и Латинских Америк, тоже больше не было: Сан Саныч ещë в депо рассказал мне, что четыре штуки их, невесть как оказавшихся тогда в Джезказгане, быстро списали и порезали на металлолом. Ибо завод-изготовитель с развалом СССР отказался взять их у Казахстана на капитальный ремонт…

Не успел я дойти до рельс, как наверх в сторону комбината проскочила «вертушка» из «самосвалов» с медной рудой, которую тащила, изрядно пыхтя… одиночная секция от тепловоза «2ТЭ116»! Я уже знал, что с Украины в Казахстан тепловозы этой марки поставляются, но у АО «Локомотив»-то на магистральных линиях «Казахстан темир жолы» таких отродясь не водилось!

Снять еë я не успел, но когда добрался до самой линии, почти сразу же оказался достойно вознаграждëн за всë. За безголовых «гоблинов», за пыльную жару на улице и свою почти зимнюю одежду, за «вытребеньки» всех тех людей, которым фотограф возле рельс маячит бельмом в глазу… Сверху с комбината аккуратно спускался обалденно красивый жëлто-бело-синий шестиосный тепловозище, чем-то похожий на американские «C36-7i», купленные для своих стальных магистралей Эстонией.

Чудо китайского тепловозостроения выступало в роли «эвакуатора»: оно везло за собою неисправную порожнюю «вертушку» для медной руды. Сразу за тепловозом шëл «привет из ГДР» – выкрашенный в защитный цвет электровоз марки «EL-21», чем-то напоминавший лучшие образцы мировой бронетанковой техники. Его пантографы были опущены, но машинисты в кабине сидели. Дальше тянулся состав из пары десятков порожних шестиосных «самосвалов».

Вскоре в обратную сторону, на подъëм, попëр такой же электровоз, на борту которого красовался цветной герб СССР, с такой же «вертушкой», но гружëной. Сделав пару кадриков, я засëк место, где остановился «китаец», и пошëл вдоль комбинатовской линии вниз, к депо промышленного предприятия железнодорожного транспорта медного комбината.

«Маленьким паровозиком» перед входом с улицы Абая в депо ППЖТ корпорации «Казахмыс» оказался стоявший на небольшом кирпичном постаменте маневровый тепловозик марки «ТГМ-40». Зато на обратной стороне улицы нашëлся продуктовый магазинчик, и покрытая инеем полулитровая бутылочка сладкого чая с лимоном вернула меня к жизни. Трасса, шедшая вдоль локомотивного депо параллельно рельсам, вела на запад, в город-спутник Сатпаев, называвшийся когда-то Никольским. Идя по ней, я пытался найти место, где успел спрятаться китайский тепловоз. Забор ППЖТ кончился, я завернул за угол и обомлел…

В отдельном двухпутном тупике, вообще не огороженном никакими заборами, стояли мордами друг к другу две секции от какого-то круто-иноземного магистрального тепловоза, а рядом с ними уже виденный мною жëлто-бело-синий. Подойдя поближе, я увидел его номер: это оказался не «эвакуатор», а его родной брат! Подвеска шасси жëлто-бело-синего и магистральника выглядела абсолютно одинаково, более того – при ближайшем рассмотрении на них оказались одни и те же заводские таблички: «Южная корпорация подвижного состава Китая. Сделано на Цзыяньском локомотивостроительном заводе. 2006».

Секции магистрального тепловоза были сине-бело-голубыми с почти чëрными мордашками впереди – ну прямо сиамские котята какие-то! Уже сняв все эти цзыяньские штучки со всех сторон и обойдя путь, на котором они стояли, я увидел трëх мужиков в серых спецовках, которые открыли несколько вертикальных дверец в капоте жëлто-бело-синего и копались в его внутренностях. Орлы проводили меня косыми взглядами, но ничего не сказали – тем не менее я, не став рисковать только что сделанными кадрами, резво поскакал обратно к шоссе…

Неприлично новенькие городские автобусы Джезказгана были оборудованы системой «АБС» и… кондиционером! На многих ещë не было государственных номеров. Водила одного из них сказал мне, что это российские «НефАЗы», но казахстанско-кокчетавской сборки. Такие ходили по 103-му маршруту в Сатпаев и по городу. Однако лайбой нужного мне маршрута вдруг оказался убитый «ПАЗик», который неспеша поплëлся из микрорайона вверх, в центр города.

Солнышко припекало не на шутку, когда я доехал до городского стадиона и побрëл от остановки к монументу покорителям космоса, который помнил ещë с 1983 года и очень хотел снять себе на память. Асфальт почти самой центральной площади Джезказгана был весь в жутких трещинах – даже не верилось, что у корпорации «Казахмыс», командовавшей парадом в этом городе, нет денег на его ремонт.

Уменьшенная, но довольно точная копия космической ракеты «Восток» так и стремилась себе в безоблачное джезказганское небо, а вокруг неë так и продолжал «летать» по кругу один из первых реактивных «МиГов». Монумент за пятнадцать лихих постсоветских лет подрастерял изрядную долю былого лоска, но не утратил своего романтического величия…

Бывший бульвар Космонавтов получил в своë время это название из-за деревьев, посаженных на нëм практически всеми советскими космонавтами. Мне показалось, что поросль вдоль этого бульвара, переименованного теперь в честь Сакена Сейфуллина, изрядно с советских времëн поредела… Я побрëл вдоль него по теневой стороне – той, на которой стоял джезказганский ЦУМ. Жители этого города с каким-то особенным трепетом относились к своим головным уборам: в центре города мне попалось три или четыре магазина и ателье не просто меховых изделий, а именно шапок. Улица была достаточно короткая, и минут через десять я уже оказался на другом еë конце.

До боли знакомые места… За новеньким двухэтажным супермаркетом с недвусмысленным названием «Дарига» на самом углу улицы Некрасова нашлась и та самая «Диетическая столовая», в которую нас с Водиком Баталовым двадцать три года назад возил на обеды главный механик ПКМК-6 Александр Николаевич Рыбин. Заведение располагалось на первом этаже панельной пятиэтажки и, не став, слава Богу, ни магазином автозапчастей, ни стоматологической лечебницей, превратилось в милый кафешничек, по-прежнему предлагавший вкусно отобедать.

А на противоположной стороне улицы… так и стояла себе, как ни в чëм не бывало, длинная панельная пятиэтажка, стянутая снаружи по каждому своему этажу толстенными металлическими стяжками! В 1983 году Рыбин рассказывал нам с Баталовым, что этот дом, простояв несколько лет после постройки, вдруг начал расползаться по швам в разные стороны! Два крайних его подъезда были немедленно расселены, и квартиры стояли пустыми, а жильцов остальных подъездов должны были вот-вот перевезти в новый дом по соседству. Аварийную «хрущëвку» бегом стянули стяжками, но должны были вскоре снести, построив на еë месте новую… И вот, через двадцать три года, этот домик мало того, что снова оказался полностью заселëнным, к первому этажу по всей длине его ещë и пристроили вполне современный супермаркет!

Никто не хотел умирать…

Ровно половина территории местного базара, расположенного рядом с «раненой» пятиэтажкой, оказалась перегорожена блестящими стальными листами: бригада монтажников искрила во все стороны брызгами нескольких электросварок, возводя там ажурную металлическую крышу. Я прошëлся по оставшимся в работе рядам: фрукты и крупы оказались гораздо дешевле, чем на астанинских базарах, а особенно поразил меня мясной павильон – целый ряд его был завален свежайшей бараниной, которую в Новой Столице Евразии иной раз невозможно было купить вообще! Причëм если тебе не нравился ни один из кусков мяса из выложенных на прилавке, любой джезказганский продавец тут же предлагал вырезать по твоему желанию любой кусок из бараньих туш, целиком висевших на крючьях за каждым из них. И стоило это всего лишь навсего 350 тенге за килограмм ($2.77)! В Астане баранину продавали минимум в два раза дороже… Я и не удивился, когда примерно через месяц одна из казахстанских газет написала, что Джезказган вошëл в тройку городов Казахстана с самыми дешëвыми продуктами питания…

До обратного поезда уже оставалось всего ничего, и я, заскочив в «Даригу», понëсся к вокзалу. На «НефАЗы» не везло – мне опять подвернулся жаркий и пыльный «ПАЗик». Где-то на середине дороги в автобус влезла молоденькая девчонка, наверное ещë школьница, в потëртом спортивном костюме и с огромным бланшем под левым глазом. На конечной остановке у джезказганского автовокзала она прилипла ко мне намертво – «Дяденька, дайте двадцать тенге!» – и мне стоило немалых трудов от неë избавиться.

Обратный билет у меня был в тот же самый пятый купейный вагон к той же самой проводнице Наталье, у которой я утром приехал сюда. Взяв в супермаркете кроме остальных продуктов в дорогу ещë и полкило шоколадных «медалек», я появился на вокзале. Алма-Атинская кондитерская фабрика «Рахат» выпускала такие прикольные плоские «кругляшки» из белого и обычного шоколада, размером с «пальтошную» пуговицу – пакет этих медалек я протянул вместе с обратным билетом Наталье: «Награждаю самую лучшую проводницу этого поезда целой кучей медалей. Можешь даже приклеить их себе на ГРУДЬ, если хочешь…»

В купе со мной сели две молодых девчонки и паренëк. Все трое оказались будущими юристами и ехали в Караганду на сессию. Разговор в купе постепенно углубился в такие правовые дебри, что мне стало скучно. «Вагонные споры – последнее дело», поэтому я плавно перетëк на чай к проводникам. Наталья принялась рассказывать про недавнюю поездку с нею одного большого железнодорожного босса, который почти всю ночь расписывал проводникам, в какую современно-скоростную магистраль превратится через каких-то три года джезказганская ветка, когда еë продлят в сторону Кзыл-Орды и пустят сюда весь транзитный грузопоток…

Между тем по составу в поисках добычи начали шнырять менты-«линейщики». Вскоре они докопались до пары мужичков-вахтовиков из нашего вагона, явно ехавших с приличными деньгами за пазухой, и успевших чутка поддать. Бедолаг затащили в служебное купе и начали составлять на них акт аж о том, что у них найдена наркота! Не знаю уж, по сколько пришлось «подоиться» этим вахтовикам, но менты, отпустив их всë же через пару часов, выглядели весьма довольными…

До самой Жана-Арки мы пили чай, в том числе и с этими самыми «медальками», а потом я отправился спать. Ранним-ранним утром поезд опоздал в Караганду на 15 минут – опять из-за пропусков вперëд себя всë того же скоростного «испанца», который опаздывал. До заветного горячего душа оставалось теперь всего-то каких-то полчасика, но мечты о ванне не помешали мне снять в предрассветных сумерках свой поезд на карагандинском перроне, с едва видимыми «призраками» пробегающих перед локомотивом людей, размазавшихся на длинной выдержке…

Тем же воскресным вечером я вернулся из Караганды в Астану на «Сары-Арке». Едва заехав в Бабатай, наша электричка крепко споткнулась об ремонтников, перекладывавших рельсы по одному из путей от этой до следующей станции, а навстречу по другому оставшемуся пути опять шëл скоростной испанский поезд! И мы, пережидая его, опоздали в Астану почти на час…

Нурлик Жетписов, который приезжал тогда в Астану на несколько месяцев и жил у меня в квартире, встретил меня с экскурсии шикарным пловешником собственного изготовления, и мы сели смотреть на компе свежие горячие фотки…

124. «МОТАНЯ»

Попасть в казахстанский город Степногорск я мечтал давно. В 1989 году, когда этот город ещë был закрыто-секретным, пацаны из нашей «Наладки», приезжая в командировки в Экибастуз, каким-то образом умудрялись просачиваться и в Степногорск, закупать там мелким оптом финские мужские костюмы по 600 советских рублей, а затем «сливать» их в Павлодаре и Алма-Ате по 800-900…

Позже этот городок перестал быть секретным и, когда одним из моих клиентов по электроснабжению на какое-то время оказалась Степногорская ТЭЦ ЦГХК, я, общаясь с людьми из еë руководства, узнал о степногорских электричках, на которых возили людей из города на работу. Местное население называло их «мотанями» – от слова «мотаться», а сами эти электрички были достаточно раритетной для СССР марки «ЭР-22», которых было выпущено с завода всего 66 штук. Отработавшие на московском железнодорожном узле больше двадцати лет электропоезда были (видимо по дешëвке) перекуплены «Казатомпромом», отреставрированы и выпущены на заводскую 24-километровую линию, оказавшуюся единственным местом на всëм белом свете, где электрички «ЭР-22» ещë продолжали возить пассажиров!

А на москвичей тем временем накатывали приступы жесточайшей ностальгии по своему бывшему транспорту… И вот один из них, Санька Фетисов, решил во время своего грандиозного Рождественского круиза по Казахстану заглянуть и в Степногорск. Когда он появился после Караганды и Темиртау в Астане, мы договорились поехать в анналы бывшего советского Военно-Промышленного Комплекса вместе.

Наше субботнее путешествие началось с того, что Санëк… проспал! Он перепутал часовые пояса и выставил будильник в своëм сотовом телефоне не на то время. И подняла его моя SMS-ка, посланная, когда автобус, шедший рейсом в Степногорск на 8-25 утра, уже отплыл. Я продолжал блукать по залу ожидания астанинского автовокзала «Сапаржай» недалеко от справочного. Следующий автобус намечался на 9-30 утра, и на него-то Фетисов, устроившийся на ночлег буквально в соседнем с «Сапаржаем» жилом доме, уже успел. Мы взяли билеты, хватанули по стакашку автовокзальского кофе и забрались в салон.

В былые советские времена из Целинограда в Степногорск даже летал масенький самолëтик, а поезд до станции Айсары ходил аж ежедневно! Теперь таких благ цивилизации никто не предлагал – самолëтиков давно уже не было, а айсаринский «скорый» стал из ежедневного ежемесячным… Ну что ж – «А дорога серою лентою вьëтся…» Если не сильно метëт…

«Вольво-ВанХул» СтепногорскАвтоТранса сразу же нырнул в ближайший переулок, шедший в сторону магазина «Арман». Возле пенопластового завода мы перебрались через все рельсы, проехали мимо конечной 112-х автобусов и выскочили на кокчетавскую трассу. Телевизорик над водителем хоть и висел, но никакого фильма нам так и не включили. Через полчаса автобус остановился на посту ГАИ в одиннадцати километрах от Астаны. В салон зашëл полицейский и принялся проверять у пассажиров паспорта. Он начал с хвоста и, когда дошëл до нас, сидевших в середине автобуса, водила, видимо подумав, что ментяре нужно было просто куда-то уехать, закрыл дверь и тронулся с места.

«Эй, уважаемый!» – на окрик полисмена автобус снова встал, как вкопанный. Ментяра тем временем уже рассматривал российский паспорт Фетисова, читая ему нотацию о необходимости временно зарегистрироваться по месту пребывания. Через несколько минут мы покатили дальше.

Санька принялся показывать мне на дисплее своего фотика всë, что он успел снять в своих прогулках по Астане. Я-то не смог составить ему там компанию (нам столько выходных, сколько в России, не давали) и теперь по ходу просмотра рассказывал Фетисову, где у него что оказалось на фотках – Министерство Обороны, Океанариум, «КазМунайГаз»… Через полтора часа наш борт, отмахав ровно половину пути, заехал на аккульскую автозаправку.

Московский экскурсант немедленно выбрался из тëплого кресла и понëсся снимать экзотические для него виды заснеженной Великой Казахской Степи, а я тем временем двинул за здание АЗС. Сляпанный из старых железобетонных плит туалетец располагался метрах в двадцати от заправки, и добраться до него стоило немалых усилий: поперëк тропинки высилось три гряды высоченных снежных перемëтов. По их верхушкам витиевато кружились струйки позëмки. Сугробы эти вдобавок были покрыты толстым слоем жëлтого льда, оставшимся от не сумевших добраться «до конечной».

Пришлось даже постоять в очереди: рядом пританцовывали, прячась за бетонные плиты от ветра трое тëтенек. Представляю себе, как им-то, бедолагам, было непросто…

Автобус свернул с петропавловской трассы на селетинскую. По краям дороги потянулся красивый лес, а высота снежных сугробов стала доходить местами до середины нашего окна. У трактористов, пробивавших туннели в перемëтах поперëк трассы, не получилось соскоблить снег до самого асфальта, и «Вольво» начинал буксовать. Проскочив пару посëлков, наш водила заложил лихой левый вираж и свернул с селетинской трассы к Степногорску.

Минут через двадцать в разрывах леса и холмов слева от дороги стали мелькать крыши многоэтажек, и в какой-то момент город было видно почти целиком. Вверх-вниз, вверх-вниз – за очередным холмом вдруг сразу оказался городской квартал. «ВанХул» сделал остановку возле какого-то «Медицинского факультета» (так гласила вывеска на здании) и покатил по городским улицам – чистеньким, уютным и аккуратным. Дома вокруг, вроде бы и не новые, тем не менее вовсе не производили того гнетущего впечатления своим облезло-полуразбитым видом, как в том же карагандинском Майкудуке. Да что там в Майкудуке – такие домики легко можно было найти и в Астане!

Степногорские панельные пятиэтажки были аккуратно побелены и покрашены, «майкудукских» видов пустующих квартир с зашитыми фанерой или стальными листами окнами я тоже не заметил. По улицам ходили красиво одетые люди с почти беззаботными улыбками на лицах, бегало много детишек. Пятиэтажки постепенно сменились девятиэтажками, а потом показался и самый центр города… Внушительное здание городской администрации… Большая светлая гостиница… Оригинальный – почти круглый – двухэтажный ресторан… Три или четыре солидных торговых центра… Сплошные масенькие магазинчики по первым этажам домов… Электронные табло со временем и температурой, рекламировавшие разные банки… Приличных для такого городка размеров базар… Красивая мечеть… Маршрутные такси – в большинстве своëм ещë «РАФики-2203»… Вскоре мы заехали на степногорский автовокзал.

Водитель остановился у перрона автостанции, рядом с которым тянулась железнодорожная платформа, возле которой, практически у самого автобуса, стояла электричка-«мотанька» – настоящая живая «Эр-двадцать-двоечка»! Вагончики были раскрашены в жëлто-зелëный цвет и сильно напоминали фирменный поезд «Сибиряк» Новосибирск–Москва. Причëм вовсе не настолько подряпанная, насколько здешние электрички выглядели на фотографиях Сергея Болашенко, сделанных им тут два с половиной года назад!

Мы с Фетисовым сначала проскочили в здание автостанции – платное заведение оказалось гораздо дешевле аналогичных астанинских. Наверное поэтому внутри степногорского автовокзала ничем таким не пахло! На удивление – ибо для автовокзалов с автостанциями это почему-то большая редкость! Теперь наконец-то можно было спокойно заняться электричками…

Первые два пути станции Степногорск, платформа которых примыкала к заданию автовокзала, были тупиковыми и упирались своими призмами в домик местной железнодорожной станции, раза в два меньшей автовокзала, и по какому-то случаю закрытой на замок. На двери висел огромный лист с отпечатанным на компьютере расписанием движения поездов. Ещë три пути станции уходили куда-то за вокзал, теряясь в полуметровом слое снега.

На четырëх путях из пяти стояло по жëлтенько-зелëненькой «мотане». Все электрички были марки «ЭР22», одинаковые по раскраске и числу вагонов. Мы пошли по второму перрону между вторым и третьим электропоездом, делая снимки. В конце платформы оказался снятый с колëс бывший вагон от электрички марки «Ср», но его номеров мы нигде не нашли и вернулись обратно к вокзалу. Очень хотелось ещë и прокатиться на «мотане», но ближайший рейс до Заводского уходил почти через два часа, и мы решили пока побродить по городу.

Степногорский базар начинался сразу же за автостанцией и тянулся в сторону центра. Практически все торговые павильоны были под крышами и с деревянными «временно-зимними» дверями, ведшими в каждый проход, обтянутыми толстым прозрачным полиэтиленом в два слоя. Внутри оказалась целая куча народа и шла вполне цивилизованная торговля. Цены и на продукты, и на барахло после Новой Столицы Евразии приятно удивили. Я прибарахлился по случаю двухслойными трикотажными варежками, и мы вышли на главную улицу. Санëк периодически делал снимки городских достопримечательностей, а я искал какой-нибудь кафешничек поуютнее.

Парочка местных точек общепита оказалась занята проходившими в них свадьбами, но мне повезло сразу за Торговым домом «Казахстан»: между ним и «круглым» рестораном оказалось вполне приличное заведение, в котором мы сначала оказались единственными посетителями. Кормили очень вкусно и недорого. Я взял себе порцию мант и пару украинских колбасок в тесте, Фетисов по моему совету тоже взял себе манты и какие-то горячие пирожки. Едва мы уселись за столик, как кафе постепенно стало заполняться людьми, и буквально через каких-то десять или пятнадцать минут оказалось полным народа…

Время отправления пригородного поезда номер 408 сообщением Степногорск–О. п. Заводской плавно приближалось, и мы появились на перроне минут за двадцать до отхода. К электричке, стоявшей на самом первом пути от автовокзала, стал ссасываться народец, причëм большей частью какой-то военный: девчонки-прапорщицы и молоденькие солдатики. Чуть позже оказалось, что это «ВВ-шники» – дежурная смена обслуги и охраны двух зон, невесть как затесавшщихся между степногорскими комбинатами. Позже кондукторша, уже в обратной электричке, рассказала нам, что одна из этих зон, расположенная недалеко от комбината, перерабатывавшего радиоактивные материалы, оказалась предназначенной для… туберкулëзников!

На перроне первой платформы появились кондукторши нашего электропоезда. Они быстренько рассосались вдоль состава и начали открывать двери. Мы с Фетисовым выбрали себе предпоследний вагон с хвоста и зашли через среднюю дверь в вагон, сразу же разговорившись со словоохотливой тëтенькой, продававшей нам билетики. Мадам оказалась безо всяческих комплексов и, узнав, что мы приехали издалека специально для того, чтобы прокатиться в этом раритетном поезде, сразу же прониклась к нам несказанным уважением. Для начала она показала нам лавки потеплее, хотя в вагоне было и так не холодно – все четыре электрички стояли с поднятыми пантографами и отапливались. Потом стала предлагать нам договориться с машинистами и устроить посреди дороги «рэйлстоп»!

– Кто там у нас сегодня «за рулëм»?!! Василий? Щас уболтаем!

Мы просто ошалели от такого бурного гостеприимства и отнекались тем, что как-то совсем не хотим никого так жестоко напрягать.

– А кабину посмотреть хотите?

– А можно?!!

– Да запросто! – тëтка-кондукторша прошла по перрону в хвост состава и открыла своим ключом дверь тамбура кабины машинистов. Мы выскочили следом, доставая на бегу фотики. Первым в узенький коридорчик протиснулся я, отодвинул в сторону дверь «пилотской» кабины, которая открывалась, как дверь в купейном вагоне, и заскочил внутрь, сразу же уперевшись в огромную коричневую рукоятку контроллера, укреплëнную на отдельной от всей остальной приборной панели «тумбочке». Между лобовыми стëклами висела табличка, извещавшая о том, что это вагон номер ЭР22-5108. Пытаясь поймать в кадрик как можно большее пространство кабины, я практически плюхнулся в кресло помощника машиниста. Между тем в кабину следом за мной вломился Фетисов и мне стоило немалых трудов там с ним разминуться.

Я выбрался на перрон и пошëл обратно в тот вагон, в котором мы решили ехать. Вскоре прискакал Санëк и стал настраивать у окошка прибор космической навигации, чтобы «снять» трассу. Даже и не представляю себе, в каких подвалах Лубянки мы бы оказались, появись мы тут с двумя фотиками и этим самым «Джи-Пи-Эсом» лет двадцать назад…

Наша кондукторша с этим составом не поехала и осталась ждать следующий, а «мотаня» тем временем коротко свистнула и неспеша отправилась в свой обычный рейс. За окошком вагона с одной стороны замелькали дачные домики, а с другой стороны тянулось шоссе и виднелась местная телевышка, сама по себе небольшая, но стоявшая на вершине холма. Поезд пошëл побыстрее – он, идя этим рейсом, первых двух или трëх остановок не делал. Мы переехали какую-то местную речушку, остановились на минутку у первого из заводов, подшипникового, и начали взбираться на эстакаду путепровода, под которым шла железная дорога из Ерментау на Айсары.

Перекрëсток двух стальных магистралей оказался почти в трëх уровнях: выныривая из-под путепровода, по которому мы ехали, железная дорога, шедшая в сторону Ерментау, почти сразу же проходила по мосту над той же речкой, которую мы только что проехали. С другой стороны виднелась станция Аксу айсаринской дороги, а наша «мотаня» вскоре заехала на станцию возле следующего степногорского завода. С обеих сторон дороги потянулись заборы комбинатов и первым справа попался некогда сверхсекретнейший завод советского билогического оружия «Прогресс». Электричка вскоре заложила крутой левый вираж в сторону местной ТЭЦ.

Я даже и не знал, как открываются окна в «ЭР-22», но Санëк-то, всë своë золотое детство на таких откатавшийся, быстро проверил одно окошко, второе… Третье открылось, и теперь можно было снять красивый изгиб электрички на этом вираже… Это незабываемое путешествие в раритетном поезде закончилось примерно через полчасика – «мотанька» уткнулась мордашкой в тупичок на краю посëлка Заводской.

Сделав пару кадров этой конечной остановки, мы пошли пешком обратно, к предыдущей платформе, возле которой увидели их электродепо. Времени до обратного рейса оставалось немного, минут сорок, поэтому стоило поторопиться. Два ответвления от «главного хода» вели к разным воротам, одни из которых были открыты, вторые – закрыты. За обоими воротами виднелось по огромному «ангару», перед каждым из которых стояло штук по пять или шесть вагонов от таких же «ЭР-22».

Я подошëл к первым воротам – откуда-то со стороны депо примчалось штук пять разномастных шавок и подняли хай. Из домика проходной выглянул какой-то дедок и уставился на нас. Мы пошли ко вторым воротам. Те были открыты, в здешней будке никого не было, а в воротах висела табличка: «Территория частного предприятия. Проезд и проход запрещëн». Санëк попëр во внутренний двор, а я остался в воротах, делая снимки и поглядывая, не высунется ли снова первый дедок. Не высунулся, а вскоре вернулся обратно и Фетисов, успевший посмотреть номера секций, стоявших перед ангаром. Мы пошли на платформу.

Электричка, привëзшая нас в Заводской, покатила обратно через сорок минут. Фетисов сначала хотел рвануть из Степногорска в сторону Кокчетава, но наслушавшись по дороге моих рассказов про Экибастуз, вдруг решил поехать туда и прокатиться на «богатырских» дизелях «Д1».

Поезд из Астаны в Павлодар уходил в 21-35 – нам теперь предстояло умудриться на него успеть. Поэтому даже не дожидаясь следующей «мотаньки», шедшей примерно через час, мы решили вернуться в город на этой. Сняв с края платформы «Электродепо» подплывавшую к нам «Эр-двадцатьдвоечку», мы забрались в самый хвостовой еë вагон. Кондукторша опять попалась нормальная. Она рассказала, что эти электрички не так давно отремонтировали, перекрасили, восстановили систему электроотопления, заменили разбитые сиденья и прочее. «Но народ, – сказала она, – Всë равно так и норовит хоть что-нибудь, но открутить и унести!» В электричке не было ни одной алюминиевой ручки на спинках сидений, и часть алюминиевых креплений стëкол уже была заменена пластмассовыми…

Ближайший рейс Степногорск-Астана уходил в 17-30, билеты были свободно и, даже успев махнуть по стакану чая, мы пошли в автобус. Я до этого видел в Астане взлетавший с «Сапаржая» степногорский рейс на вообще совершенно новеньком шикарном автобусике, но тут нам подсунули даже не «ВанХул», а совсем старенький «Вольво-Альпус». Едва выбравшись из города, наш полупустой автобус вдруг споткнулся о колонну, возглавлял которую огромный тягач, тащивший за собой ещë больших размеров экскаватор. Наш водила, уворачиваясь от этой махины, нырнул далеко на обочину, где, естественно, тут же увяз в глубоком снегу. Но дорожный Бог благоволил в тот день Фетисову: трепыхались мы там недолго и, не прошло и нескольких минут, как опытный степногорский шофëр вытянул задним ходом свой «Альпус» обратно на шоссе.

Быстро стемнело. Опять укачавшись на широких волнах холмов и холмиков, мы добрались до Ивановского, где несколько человек вышло. Дорога пошла ровнее и, примерно через час, мы выскочили, наконец, на кокчетавский шлях. Во время короткой остановки возле поста ГАИ в Ак-Куле никто из пассажиров никуда не пошëл. Водила, зачем-то ходивший к полицейским, быстро вернулся и снова нажал на педальку. На сей раз гораздо сильнее – трасса уже позволяла. Ещë через какой-то час впереди засияло многоцветье огней Новой Столицы Евразии. «Альпус» поехал не к пенопластовому заводу, а свернул на окружную, в сторону кустанайской трассы. Мы хоть и дали приличного кругаля, но времени в пути у нас оказалось ровно столько же, сколько и утром.

До павлодарского скорого оставалось чуть больше сорока минут. Фетисов ввинтился в очередь у одной из касс. Я, покурив, занял такую же очередь у другого окошка. Но я же говорю, что дорожный Бог в тот день Сашку хранил: к моему немалому удивлению его очередь прошла раза в два быстрее моей, он взял купейный билетик, и мы ещë успели в супермаркет. Санëк взял в дорогу пивасика и пирожков, мы снова маханули по стаканчику «тройного» – в смысле, «три-в-одном» – и вышли на перрон.

Купейник павлодарского скорого оказался стареньким российским ТВЗ. Санëк поморщился и достал фотик. Я пару раз щëлкнул его у трафарета «Алматы–Павлодар», мы попрощались, и уже тогда я поехал домой – смотреть свежие степногорские фотки.

Через четыре дня, когда фотографии «мотанек» появились на «Фотогалерее «Паровоза.Ком», народ, тусовавшийся там, вдруг влепил мне сразу три «звëздочки» – целых три моих фотки, вроде бы и сделанные позорной «цифромыльницей», попали в «Лучшие фото дня»…

125. «МАЛИНКИ–МАЛИНКИ…»

Надвигалось 8 марта 2007 года, праздничных дней назначили аж целых три, и встал вопрос, чем бы нам таким заняться. Жившему у меня до своего увольнения из нашей организации и отъезда домой в Алма-Ату Олегу Терентьевичу Ни оставалось пробыть в Астане каких-то две недели, моя семья так и жила в Алма-Ате, и туда же на все три дня праздников собралась ехать и жена Славика Аксëнова.

Оставшись вдруг в такой праздник безо всех своих женщин, я, Терентьич и Славик с сыном Илюхой решили махнуть в Курорт-Боровое к родственникам Терентьича. «А я ни разу не была в Малинках до этого дня, точнее, до вечера…» – лично мне побывать в зимнем Боровом ни разу до этого не доводилось…

Подразделение «Пригородных перевозок» казахстанских железных дорог до самого последнего момента никак не могло решиться назначить вечернюю электричку на вечер среды, ибо обычно вечерние пригородные поезда из Астаны в Курорт-Боровое ходили только по пятницам и воскресеньям. И утром 7 марта справочная астанинского вокзала ещë вовсю уверяла по телефону, что вечерней электрички сегодня не будет! Но ближе к одиннадцати утра этот дополнительный рейс вдруг появился на шлюзах «Экспресса» в Интернете. Я понëсся в кассу за билетами.

К семи вечера мы приехали на вокзал и сели в самый первый вагончик старенькой электрички – одной из тех, что раньше возили народ из Экибастуза на ГРЭС-1. Электричка пошла со всеми остановками и это нас хоть чуть-чуть спасало – пока она ехала медленно, в вагоне было тепло, но стоило этому трамвайчику хоть немного подразогнаться, как в вагоне непонятно откуда начинался ледяной ветер… Через час, не выдержав, мы открыли первую бутылочку кокчетавской водочки «Кадриль». Пара лепëшек, бутылка минералки и коробочка «Хохланда» на закусь – где-то за Ельтаем «Кадриль» плавно «удвоилась», и к Щучинску мы подъехали во вполне праздничном настроении.

Племяш Терентьича Димка приехал за нами на вокзал на недавно купленном «Пассате»-универсале. Быстро загрузились и, едва только попытались выехать на главную улицу Щучинска, шедшую в сторону Бурабая, как наткнулись на пикет ГАИшников, уже успевших перекрыть трассу к проезду какого-то очередного «членовоза». Димон, однако же, смог развернуться прямо перед полицейским пикетом и покатил по каким-то другим переулкам. Ближе к окраине Щучинска мы всë же выбрались на главную трассу, уже практически пустую, и понеслись по крутому серпантину, резко виляя то вверх-вниз, то вправо-влево. Проскочив пару десятков этих совершенно сказочных зимних лесных километров, мы примчались в посëлок Окжетпес.

Родственники Олега Терентьевича, родная сестра его жены Тамара и еë сын Димка жили в половине двухэтажного коттеджа, построенного из белого кирпича. На первом этаже у них был большой зал и приличных размеров кухня с печкой, топившейся дровами и углëм. Была ещë и газовая плита на привозном сжиженном газе в баллонах. В зале стоял телевизор, подключëнный к спутниковой тарелке «Ямал», но почти все телеканалы шли с какими-то помехами, и поэтому включали они их редко. На втором этаже их половины коттеджа, на который вела достаточно крутая деревянная лестница, было ещë три комнаты разной величины и туалет с ванной. Горячую воду грел огромный электрический бойлер. Кроме этого к первому этажу их половины была пристроена немалых размеров банька. Раскидав шмутьишко по комнаткам, мы спустились вниз на праздничный ужин…

Восьмимартовским утром мужики первым делом решили ехать за мясом. Кто-то из сослуживцев Тамары заколол свинью, и нам пообещали любую еë половину. Димка повëз Терентьича и Славика в санаторий, где работала его мать. Вернулись они оттуда примерно через час, привезя почти полный багажник свежайшей свинины. Мяско было быстренько разделано и замариновано. Терентьич со Славиком решили пойти побродить по окрестностям Бурабая, а я собрался на «охоту», с фотиком за паровозиками – «пощупать» локомотивное депо Курорта-Борового мне хотелось уже давно.

На улице был не такой уж и сильный ветер, светило ярчайшее солнце, а температурка плавно поднималась к нулю. Погодка «шептала»! Я пришëл пешком к бурабайскому кольцу и встал возле заправки. Маршрутки что-то долго не было, но тут вдруг появился на «Фольксвагене» Димка, дëрнувший ненароком в Щучинск за какой-то запчастью к своей «ласточке». Подобрав у следующего санатория ещë парочку клиентов, Димон через полчаса привëз нас в Щучинск. Меня он высадил возле вокзала, а сам поехал в автомагазин. Я сказал, что вернусь домой сам…

Перейдя по мосту все станционные пути, я сначала оказался возле щучинского вагоноремонтного депо. Там ничего интересного не было, я завернул за угол следующего здания, и тут мне «попëрло»: между тремя ангарами депо вдруг оказался небольшой локомотивный запасник, с самого угла которого стоял снятый с колëс и превращëнный в бытовочку масенький узкоколейный тепловозик марки «ТУ2», катавший когда-то счастливых советских детишек по бывшей кокчетавской детской железной дороге. Чуть дальше него стояло два почти целых с виду паровоза марки «ЛВ» – я снял и их.

Дорога вдоль запасничка шла к выезду из депо, там стоял шлагбаум с небольшим домиком возле него, а рядом уже маячила рожа очередного мерзкого гоблина-охранника из доблестной военизированной железнодорожной охраны ВЖДО. Вовремя заметив его, я понял, что «пора уходить огородами», и нырнул в промежуток между списанными и сломанными грузовыми вагонами. Проваливаясь в снег, наметëнный за зиму между ними, почти по пояс, я всë же выбрался в горловину станции, расположенную по направлению к Кокчетаву.

Но правильно говорят – «От судьбы не уйдëшь!»: в самой горловине я всë равно был схвачен уже другими гоблинами из той же ВЖДО: «Почему Вы ходите по путям?» Быстренько сплëл незамысловатую историю о том, что мне срочно нужно попасть на их тяговую подстанцию. Гоблины сразу же стали гораздо вежливее, и даже рассказали историю о том, что их подняли с тëплого дивана полчаса назад по тревоге: какой-то мужик попал под поезд чуть дальше, примерно в полукилометре от станции. Мне объяснили, как идти в сторону подстанции по городским улицам.

Тихая улочка щучинской окраины шла практически вдоль путей. Минут через десять я и впрямь увидел место происшествия: ярко-красные остатки несчастного мужика раскатало по рельсам метра на четыре и уже приморозило, а рядом уныло бродило четверо ВЖДО-шников, пытаясь отскрести всë это и собрать в пластиковый пакет. Не понимаю, как можно было попасть под поезд в 11 утра 8 марта, при движении поездов не чаще раза в час, ярком солнце и видимости «миллион на миллион» – видать, сильно достали…

Минут через сорок я и дошагал так аж до автомобильного моста трассы, шедшей в Кокчетав. Вспоминая долгую дорогу на двух легковых машинках из Москвы в Алма-Ату (этот мост мы тогда проезжали), я спрятался от ярчайшего, да ещë и так хорошо отражавшегося от бескрайних степных равнин солнышка за насыпь моста. Чуть дальше начиналась лесопосадка – птичьи крики, доносившиеся оттуда, видимо, привели бы в восторг любого натуралиста: похоже на то, что там шло токовище глухарей и тетеревов.

Просидев под мостиком почти три часа, я смог снять всего четыре кадрика: парочку грузовых на Кокчетав и электричку с одиночным электровозом из Кокчетава. Подмëрзнув, я двинул назад в Щучинск. На конечной у магазина «Тройка» я сел в автобус до вокзала. «ПАЗик» пятого щучинского маршрута минут сорок катал меня по каким-то немыслимым закоулкам, хотя казалось, что эта «Тройка» не так уж и далеко от станции.

На автовокзале мужичок на совершенно шикарной машинке «Тойота-Превия» «заряжал» по полторы сотни тенге до Борового: ждать, чтобы набралось необходимых для отправления семь человек, пришлось минут сорок…

Когда я вернулся в Окжетпес, банька была уже почти натоплена. Тамара ушла в посëлок на девишник – поздравлять своих подруг, Димон взял мой 10-мегапиксельный фотик и пошëл к соседским девчонкам, а мы втроëм с Терентьичем и Славяном пошли в парилочку…

Шо б я так каждое 8 Марта отмечал?!!

Наскоро обсохнув после баньки и накатив немного пивасика, я понëсся на зимнюю улицу – топить мангал. Он у Канов был стационарно-кирпичный и стоял посреди сугроба рядом с домом. Дровишки у Димона были классные и разгорелись быстро. Дядя Слава тем временем колдовал над мяском, уже промариновавшимся в минералке с кефиром, а Терентьич шинковал лучок, заливая его только ему самому известными чисто корейскими специями. Жарить шашлычок пришлось уже в кромешной тьме и на морозце в минус восемь, что, однако, ничуть не испортило нам настроения: мы уже накатили по рюмашке, и стало совсем хорошо.

Как это всегда в таких случаях и бывает, «сколько ни бери, а всë равно два раза бегать…» Ближайший круглосуточный магазин находился километрах в пяти от Окжетпеса – возле конечной щучинских маршруток в самом центре Бурабая. Вернувшийся от подружек Димка бегом завëл машинку, я собрался, и мы вдвоëм покатили в местный супермаркет.

Площадь возле бурабайской «автостанции» в одиннадцатом часу восьмимартовского вечера была абсолютно пуста, лишь с краю притулилась парочка «дежурных» боровских таксистов. Рядом с «супермаркетом» голосом Жанны Фриске (неужели «Авария» не смогла найти себе подпевалу посимпатичнее?!!) гремела на всю площадь какая-то местная дискотека: «А я ни разу не была в Малинках до этого дня, точнее, до вечера…» В магазине оказалось два отдела – «хлебно-бакалейный» и «прочее», цены были даже чуть больше астанинских, но учитывая место и время… Я быстренько купил всë, что было нужно, и мы с Димкой вернулись по пустынным улочкам Бурабая и Окжетпеса домой. Праздник был продолжен!

На следующее утро и Терентьич, и дядя Слава ещë сладко спали, когда Димон предложил нам с Ильëй прокатиться на машине по берегу озера Боровое. Мы, конечно же, сразу согласились! Димка позвонил кому-то в Бурабай, чтобы нас пропустили под шлагбаум курортной зоны бесплатно, я дал ему денег на десяток литров бензинчику, и мы поехали.

Проскочив весь Бурабай, в том числе и тот самый магазин, в котором мы были поздним вчерашним вечером, Димка подкатил к шлагбауму. Там нас и вправду сразу же пропустили, и он потихоньку порулил по дороге вдоль заснеженно-заледеневшего водоëма. Народу на дороге к монументу Аблай-Хану оказалось очень мало, что меня, честно сказать, сильно удивило – понятно, что не лето, но и не мороз же в минус двадцать с ветром! Природа вокруг была настолько красива, что я так и не понял – почему Кокшетау и Астана сюда зимою практически не ездят?!!

Зато ездили южане! Через пару километров мы обогнали группу школьников, явно приехавших с самого юга страны. Как они достали уже подвязыванием этих тряпичных лоскутков на всë, что только моджно… Димон поставил машину в небольшом карманчике на краю дороги, с которого шли вниз каменные ступеньки, и мы спустились на лëд озера Боровое. Ровная искристо-белая плоскость замëрзшего водоëма была исперщена следами снегоходов и пеших рыбаков. На самой середине озера мужики ловили рыбëшку, а в небольшом заливчике чуть поодаль примерно с десяток человек туристов бродило по льду вокруг знаменитого островка-скалы Жумбактас.

Побродив по льду Борового, мы поднялись на небольшой, густо поросший разлапистыми соснами перевальчик и посмотрели оттуда на скалу, похожую в профиль на небольшого слонëнка, и озеро Чебачье. Потом спустились к машине, доехали до монумента Аблай-Хану и, покрутившись там немного, вернулись потихоньку в Окжетпес.

Терентьич с дядей Славой уже проснулись и колдовали на кухне над обедом. Потом и они решили пройтись по зимнему лесу, расположенному сразу за Окжетпесом. Я тем временем нашëл в анналах димкиной библиотеки хорошую книжку и увалился с нею на диванчик. Но лесные «экскурсанты» вернулись обратно гораздо быстрее, чем я думал: понятно же, что снега в лесу намело за эту щедрую на бураны и почти не морозную зиму больше, чем по пояс…

Наша обратная электричка уходила в тот вечер очень поздно, почти к полуночи. Снова дорога вверх-вниз и вправо-влево по сказочному зимнему лесу – Димон примчал нас на вокзал Щучинска примерно за час до поезда. Терентьич велел ему не ждать нашего отъезда и немедленно возвращаться обратно. Вскоре, одна за другой, пришло две электрички из Астаны – одна фирменная, вторая обычная. В сумме они привезли человек максимум с полсотни – ну понятно, что заканчивался только второй день трëхдневного праздника…

Дядя Слава пошëл по пассажирскому зданию станции Курорт Бурабай и, не то в третьем, не то в четвëртом по счëту кафе, нашедшемся в анналах сего вокзала, всë же наткнулся на стаканчик горячего кофе – остальные предлагали только минералку и сладкую воду в пластиковых бутылках. Минут за десять до отправления нашей электрички по радио объявили посадку.

Вагон первого класса фирменного электропоезда «Окжетпес», в который я взял обратные билеты (Терентьич бы взял в третий класс), оказался самым первым по ходу поезда. Добежали по ледяному перрону, загрузились. На весь вагон набралось человек пятнадцать. Девчушка-проводница, проверив наши билеты, включила нам какой-то совершенно муторный по сюжету российский сериал «Охотник», который, вдобавок, за три часа кончиться так и не успел. Шикарный демиховский электропоезд побежал по заснеженной, местами поросшей лесом равнине. Разгонялся он порою весьма прилично и тогда боковые входные двери переднего тамбура нашего вагона, расположенного сразу за «пилотской кабиной», начинали хлопать об его борта с такой силой, что казалось порою, что их сейчас попросту оторвëт…

Астана – полюс холода – встретила нас в третьем часу ночи колючим, почти двадцатиградусным морозом. Странно – вроде как двести километров на юг отъехали?!! В Боровом две предыдущих ночи такого холода уже не было! Вообще в Новую Столицу Евразии надо ссылать хотя бы на год всех тех, кто на каждом углу кричит о глобальном потеплении на нашей планете. Потом где-то услышал, что из всех столиц государств в мире таким ужасным климатом, как в Астане, ещë может похвастаться только Улан-Батор…

Отойдя от вокзала на другую сторону площади, мы даже нашли таксиста, который привëз нас домой (три автобусных остановки до «Юбилейного») всего за триста тенге. А ещë через две недели мы всем департаментом проводили Терентьича обратно в Алма-Ату. Насовсем…

126. ВЕДËРКО ТВОЕЙ СУДЬБЫ, часть 1

Начать делать интернет-сайт обо всех, святых для каждого мусульманина мест, расположенных на территории нашего Казахстана, мы на пару с Серик-Кали Акжоловичем Шукаевым мечтали уже давно… Серик, похоже, успел объездить их все, да многие – и не по одному разу! Его рассказы и легенды впечатляли, и мы, периодически одалживая друг другу копейки на хлеб и сигареты, всë думали – вот появится у нас нормальная машинка и фотик, и мы рванëм в круиз по этим местам!..

Долго ли, коротко ли, но у нас с Акжолычем сначала появилось трое детей – сын у меня, потом дочка и сын у него, Саке по ходу обзавëлся совершенно шикарной машинкой «Хонда-Шаттл», а я смог купить аж 10-мегапиксельный фотоаппарат «Кэнон». И наша мечта, как и все мечты на свете, начала потихоньку сбываться…

Я взял двухнедельный отпуск и приехал из Астаны в Алма-Ату. Через день Шукаев с женой Айгулькой и детьми собрался ехать к родственникам в город Туркестан. Они предлагали мне поехать с ними на машине, но у меня была ещë куча дел дома, и я решил подтянуться к ним на выходные поездом.

В тот же вечер я побежал за билетами. Железнодорожные кассы дольше всего работали на алма-атинской ВДНХ, и я от своего дома, расположенного у театра Лермонтова, сел в троллейбус одиннадцатого маршрута. До Выставки я добрался всего-то за один час сорок минут – брать такси было бессмысленно, оно бы точно так же застряло в бесконечных алма-атинских пробках. Пока я стоял в них, торжественно обещанные интернет-сервером российской Октябрьской железной дороги (на сайте нашей «Казахстан темир жолы» такого сервиса не было) нормальные плацкартные места на актюбинскую «двадцать-тройку» уже успели кончиться, и мне досталось только плацкартно-боковое. Не знаю уж, за сколько раскупались в этом поезде купейные и люксовые места, но о них сайт ОктЖД вообще деликатно умолчал. Впрочем, с железнодорожными билетами от нас на запад Казахстана проблемы существовали всегда…

Плацкартный вагон актюбинского поезда оказался, однако, с целой кучей свободных нормальных мест. Проводники тут же сказали, что это джамбульская бронь. Тем не менее, «левых» пассажиров они начали сажать уже с Чу, и к Джамбулу вагон был практически полным. Там и вправду подошло несколько человек с билетами – народ потихоньку рассосался по полочкам, кое-где «уплотнившись»…

Я проснулся в четыре часа утра от того, что кто-то пытался протащить прямо по мне два огромных баула. Поезд стоял на перроне Чимкента, в давным-давно полный вагон залезло ещë человек двадцать – большинство с билетами! – а проводники сочли за благо куда-то тихо исчезнуть! Ну чего там – народ-то у нас нормальный – не прошло и часа визгов, писков и ругани, как добрый наш вагончик, совсем, как тот гриб в старом советском мультике, вместил и этих желающих.

За окошком вскоре начало светать, вдали уже сверкнула огоньками станция Арысь, и тут оказалось, что большинство народа в нашем вагоне оказалось «трамвайщиками» – они ехали только до этой станции! Рессоры жалобно всхлипнули, возвращаясь на своë прежнее место. Тепловоз, прицепившийся к нам вместо электровоза, окутал станционные светофоры облаком сизого дыма и повëз нас потихоньку дальше. В вагоне вдруг стало тихо, уютно и просторно – народ уже снова мирно спал, досмартивая самые сладкие, подсвечиваемые ранним утренним солнышком плацкартные сны. Мне оставалось ехать каких-то полтора часа…

На перроне Туркестана, в гвалте челночников, грузчиков, шашлычников, безбилетников, торговцев всякой всячиной и таксистов, стоял улыбающийся Акжолыч. «Хонда-Шаттл» притулилась недалеко от здания вокзала, и вскоре мы уже ехали по улицам городка к шукаевской тëще. Айгулькина мамка, добрая русская женщина по имени тëтя Валя, встретила нас удивительно вкусным завтраком. Солнышко стало припекать всë жарче и жарче, температурка поползла за тридцатник, и Саке велел собираться на экскурсию. Было где-то около одиннадцати утра, когда он, его жена и старшая дочка повезли меня по Туркестану.

Самое знаменитое место этого города – Мавзолей Хаджи Ахмеда Йассауи – показался из-за поворота абсолютно внезапно! Он стоял достаточно далеко от дороги с автомобильным движением, и к самому музейному комплексу шла широкая пешеходная улица. Серик поставил машину, мы вылезли, тут же купили по пластиковой бутылке воды и пошли потихоньку к главному зданию.

Всë пространство между улицей и Мавзолеем было усажено розами. Не знаю уж, сколько тысяч кустов там посадили, но размеры клумбы – не менее ста метров в каждую сторону – впечатляли. А запах… Огромные, высотою почти с десяток метров, резные деревянные двери Мавзолея оказались закрыты, и народ попадал внутрь через парочку простых боковых дверей. Для входа в главное здание нужно было купить билеты, и мы отстояли немалую очередь в кассу. Народу было очень много, в основном паломников из Узбекистана и школьников с наших южных областей.

Внутри Мавзолея оказалось на удивление прохладно! Внутри огромного главного зала лежали на специальных подставках хоть и потрескавшиеся, но ещë вполне прилично выглядевшие прежние деревянные двери этого здания, сделанные ещë в четырнадцатом веке, и порог от них. Они были полностью украшены вырезанными по дереву цитатами из Корана. В самой дальней от входных дверей комнате оказалась усыпальница, где стояли саркофаги захоронений самого Хаджи Ахмеда Йассауи, Аблай-Хана и ещë нескольких святых.

Шырақшы – специальный человек, следящий за порядком в святыне, принимающий и размещающий паломников, читающий молитвы, досконально знающий все истории и легенды, связанные с этим местом, затянул молитву. Весь народ присел на корточки, где придëтся – мусульманские молитвы положено слушать сидя. Обычно для этого стелят специальные корпе, достаточно мягкие подстилки, прямо на пол, и тогда ты входишь в помещение, снимая обувь. Но здесь корпешек не было.

Когда молитва кончилась, Шукаев повëл меня по другим помещениям, расположенным вокруг главного зала, рассказывая по ходу, где – что. Во многих местах работали реставраторы и строители-ремонтники, и Саке по ходу спрашивал у них о каких-нибудь вещах, а затем переводил мне. Мы посмотрели молитвенные комнаты, трапезную, восстанавливавшуюся кухню с огромными бронзовыми котлами-казанами, вмурованными в очаги, бывшую библиотеку и ещë пару залов с музейными экспонатами. Фотографировать или снимать на видео внутри этого Мавзолея местные шырақшы не давали.

Выбравшись обратно на залитый жарким полуденным солнцем двор, мы и не сразу нашли, где спрятались от зноя Айгуль с масенькой Таннуркой. Постояв немного вместе, мы с Акжолычем оставили девчонок под тем же деревом, а сами прогулялись вдоль фрагмента древней крепостной стены, огораживавшей Мавзолей со стороны города. Потом, уже все вместе, мы пошли смотреть остальные объекты этого музейного комплекса.

К стене Мавзолея Йассауи, расположенной со стороны туркестанского вокзала, были пристроены две высокие колонны. Оказалось, что стена эта была в своë время частично разрушена красноармейцами, долбившими по святыне из орудий бронепоезда, считая, что это оплот басмачей… С той же стороны стояли здания мечети Хаджи Ахмеда Йассауи и древней бани. Внутри мечети находилось несколько комнат, уставленных стендами с древними книгами. В одной из них оказался вход в подземную келью, в которой провëл остаток своей жизни Хаджи Ахмед Йассауи: дело в том, что этот человек, достигнув того же возраста, в котором скончался Пророк Мухаммед (63 года), посчитал свою благородную миссию на Земле исчерпанной («Я не могу жить больше, чем прожил Пророк!»), спустился в это подземелье и провëл в нëм ещë несколько лет до своей смерти, продолжая писать книги с научными исследованиями по исламской религии.

Вход в подземелье был перекрыт решëтчатым металлическим люком, под которым горело несколько ламп, подсвечивая уходившие вниз ступеньки. Рядом с ним стоял огромный пластиковый макет подземной комнаты в разрезе. Шукаев сказал, что был однажды, во время строительно-реставрационных работ, в самом низу этого подземелья…

Банькой, построенной аж в четырнадцатом веке, вполне можно было бы пользоваться даже сейчас! В центре еë главного зала был огромный круглый ступенчатый помост, какие делают во всех восточных банях, трапезная комната и куча прочих помещений – видимо, раздевалок. У входа в баньку была пристроена большая деревянная веранда – выйти, чайку там попить… На стенах висели разные картины с иллюстациями, поясняющими, как тут всë работало лет пятьсот-шестьсот назад. Посреди того зала, где грели воду, стоял ну просто огроменный казан из бронзы сантиметровой толщины – литров, эдак, минимум на двести!

Я долго допытывался у сотрудниц-экскурсоводш – где отлили или выковали эту вещь, потому что по истории средних веков что-то не смог припомнить металлургических производств в этих полупустынных краях. И на чëм же еë в этот самый Туркестан в этом самом четырнадцатом веке припëрли?!! Но они ничего про это не знали…

Обойдя часа за два весь комплекс Мавзолея Хаджи Ахмеда Йассауи, мы решили сгонять в Кентау. Мне очень хотелось посмотреть на узкоколейные железные дороги, запечатлëнные в фильме режиссëра Абая Карпыкова «Жизнеописание юного аккордеониста», снимавшемся в тех местах. Машинка Секе Акжолыча домчала нас туда минут за сорок. Въезжая в город, мы остановились у группы дорожных рабочих, ремонтировавших главную улицу. Но тут мужики сказали нам, что всю эту узкоколейку три года назад… разобрали! Тем не менее, они объяснили, как проехать по городу к бывшей железной дороге.

Проскочив весь городок в сторону видневшихся вдалеке гор, мы ещë издали увидели большое белое кирпичное здание с недвусмысленным названием «Тепловозное депо» на фронтоне, принадлежавшее комбинату «Южполиметалл». Шукаев поставил машину в тенëк стены здания, спросил что-то у охранника, разомлевшего в металлической будке неподалëку, и мы зашли внутрь. Не сразу сообразив, что сегодня суббота, мы пытались хоть кого-нибудь найти – откуда-то доносились голоса. В депо было три пути со смотровыми ямами: крайние пути – один только с широкой колеëй, второй – только с узкой, а средний путь был уложен в четыре рельса, и на одну, и на другую ширину колеи.

Узкоколейной техники видно не было, стоял обычный маневровый тепловоз, дрезина и парочка больших КрАЗов-самосвалов, а в разных местах помещения стояли полуразобранные дизельные двигатели. Наконец-то на наш зов появилось человек пять мужиков, которые, похоже, отмечали какой-то праздник. Это оказались начальник этого депо, пара машинистов, главный механик и спец по ремонту движков. Абсолютно не понимая сначала, что мы вообще от них хотим, мужики тем не менее согласились устроить нам экскурсию по сему заведению. Но видно было, что этим господам маленько не хватает для полного счастья, и я тут же дал им денег на целый литр с закусью. Двое орлов метнулись к своей машине, чтобы ехать в магазин, один остался поболтать о чëм-то с Сериком, а остальные двое повели меня на экскурсию.

Сразу за углом здания депо оказался старый ржавый корпус от достаточно редкого узкоколейного тепловоза марки «ТУ-3», которых в своë время завезли в СССР из Чехословакии всего 45 штук! Рядом на сохранившемся куске узкоколейных рельс стояли две покосившихся деревянных теплушки и кабина от тепловозика «ТУ-7А». Мужики объяснили, что «семëрок» там было восемь штук, одну из них месяц или полтора назад отдали целиком на линию узкоколейки из Атбасара в Шантобе, а остальные разобрали, спихнув самые дефицитные запчасти от них туда же. По всей территории депо потом действительно нашлось семь убитых «семëрочных» кабин. Я начал это всë фотографировать, но мужики начали вопить: «Да что ты здесь нашëл интересного?!! Пошли, мы тебе покажем вещь, которую ты никогда в жизни не видел!»

Мы поднырнули под три вереницы рефрижераторных секций, стоявших между тепловозным депо и хоздвором комбината. Вагоны-рефрижераторы были изрядно пошарпаны, однако мужики сказали мне, что они все абсолютно исправны, и «Южполиметалл» сдаëт их любым желающим в аренду. Мы долго брели под палящим солнцем между груд самого разномастного металлолома от бывшего оборудования комбината, пока не наткнулись на огромный «пятак» узкоколейной техники. Здесь нашлось по несколько штук демиховских дозаторов для отсыпки щебня на рельсы, снятых с колëс цистерн и пассажирских шахтных вагонеток, но венцом экскурсии действительно оказалась вещь, которую я ни разу не видел даже на фотографиях!

Это был огромный восьмиосный узкоколейный вагон-транспортëр, гружëный секцией от рудосушильного барабана длиною где-то метров в десять! Мои провожатые рассказали, что он был получен с завода-изготовителя в конце восьмидесятых годов прошлого века, но так и не сделал ни единого рейса. Вагон уже загрузили и хотели отправить за шестьдесят километров в Ачисай, но в самый последний момент побоялись, что он не впишется по дороге в пару крутых поворотов на спуске в ущелье. Решили не рисковать… Я готов был купить мужикам ещë литр водки, но не понадобилось – их уже и так начало покачивать на жаре…

Тепло попрощавшись с работниками депо, у которых начиналось продолжение банкета, мы поехали в город искать кафешничек, чтобы и самим пообедать. Серик покрутился по улицам Кентау – тихий и уютный этот городок сильно напоминал Степногорск, но только дома и улицы были не такими ухоженными, как там. Зато густой зелени на городских улицах было гораздо больше. Вскоре мы остановились возле заведения, называвшегося «Магазин-кафе «Пчëлка». Внутри помещения, расположенного на углу первого этажа обычного жилого дома, оказался вполне приличный продуктовый магазин, зимний зал кафе и пара-другая бильярдных столов. Кафе снаружи окружала тенистая веранда летней площадки.

Мы устроились на улице под тенью огромного дерева. Мне немедленно принесли две кружки почти ледяного свежайшего чимкентского пива! Жить, даже несмотря на 36-градусную жару, сразу стало гораздо веселее – Акжолычу оставалось только облизываться. Впрочем, он набрал себе кучу столь же ледяных, но не столь алкогольных напитков. На обед подали кому – что; лично я заказал себе порцию совершенно классной холодной лапши-кукси. Эх, эту «Пчëлку» бы, с еë вежливым персоналом, гастрономическими вкусностями и доступными любому человеку ценами – да в Астану…

Примерно через час мы поехали назад в Туркестан. На середине дороги между Кентау и Туркестаном был мост через речку, заросшую по берегам деревьями – на указателе было написано «Кушата Орманы» (лес или лесничество Кушата). Акжолыч свернул к речке, остановил машину почти у самого берега и плюхнулся в воду. Почти как горная, эта мелкая речка текла с водоворотами по камушкам, только вода в ней была не такая холодная, как в алма-атинских горных реках. Я нырнул следом – купальный сезон 2007 года был открыт!

Чуть обсохнув, минут через пятнадцать мы покатили дальше. Впереди был железнодорожный переезд, единственный на этой трассе, и вдруг мы увидели грузовой поезд! Одинокий голубенький маневровый тепловозик уныло плëлся по дикой жаре из Туркестана в Кентау с одиноким же товарным вагончиком – я едва успел выскочить из машины, чтобы сделать кадрик. Родственник Серика Рустем сказал мне потом, что даже такие поезда бывают на этой линии не каждый день…

В четвëртом часу дня мы вернулись к тëте Вале. В такую жару нас немедленно сморило, и мы расползлись на пару часиков по корпешкам. Уже в восьмом часу вечера всë семейство Шукаевых и Рустем – муж младшей айгулькиной сестрëнки Нургуль, решили ехать купаться на геотермальный минеральный источник, который местное население называло «яйцом».

Скважина горячей воды, именовавшаяся вообще-то «Шипа Су», находилась в двадцати четырëх километрах от Туркестана в сторону реки Сырдарья. Полчаса езды и мы были там. «Яйцом» оказался сборный металлический авиационный ангар, видимо оставшийся от бывшего аэропорта Туркестана, куда в советские времена из Алма-Аты летал «Ан-24» с промежуточной посадкой в Чимкенте. Такие ангары, выполненные в виде «гофрированных» полушарий, попадались почти во всех советских аэропортах, только там они бывали выкрашены в красно-белые полосы, а здешнее «яичко» оказалось чисто белым. Рядом с ним стояло здание водолечебницы, свежепостроенное из необожжëного кирпича, а дальше виднелся установленный на сваях бак-расширитель для воды.

Внутри ангара были расположены по кругу барная стойка с кассой и номера: люксовые, общие и на группу в 5-6 человек. Мы с Акжолычем и Рустемом взяли 5-местный, Айгуль пошла в женский общий. Внутри номера в одной комнате оказалась раздевалка, а в другой стояло две трубы с насадками для душа, труба с надетым на неë резиновым шлангом и эмалированная ванна, которую при помощи этого самого шланга можно было наполнить водой. Из всех труб, не имевших никакой запорной арматуры, хлестала не переставая горячая минеральная вода. Горячая настолько, что залезть под такой душ было сначала весьма проблематично!

Я привык к температуре «нарзанных ванн» где-то минут через пятнадцать, периодически пытаясь подлезть под струю минералки и тут же выскакивая обратно. Наконец мой организм уж как-то приспособился к такому издевательству над собою, и я смог простоять под душем аж почти десять минут. Так я искупался раза три и выбрался на улицу: тридцатиградусная жара показалась мне лëгким морским бризом! Внутри тела всë горело ещë час. Куда вдруг девалась «подкондиционерная» простуда, подхваченная мною в Астане накануне отъезда, я так и не понял!

Чуть позже, когда Шукаев с Рустемом тоже выбрались наружу, мы сначала накатили по бутылочке «Чимкентского», а затем пошли посмотреть водолечебницу. В еë регистратуре оказалась симпатичная медсестричка с огромным градусником на шейной цепочке, которым она меряла температуру воды. Девочка объяснила нам, что у них внутри температуру воды доводят до самых наилечебнейших 38-ми градусов (частью остывает в баке). Номера внутри были от одно- до пятиместных – смотря, какой компанией ты приедешь, стоимость места на одного человека в сутки составляла две тысячи тенге (430 российских рублей), в которую входило четырëхразовое питание, массажи и все водолечебные процедуры…

Когда мы вернулись в Туркестан, тëтя Валя вместе с Нургуль сварганили такой вкуснячий бешбармак, что мы все пальчики облизали! Я, Рустем и Акжолыч пошли ночевать на улицу. Постели нам постелили на специальном деревянном помосте, расположенном под сенью только начинавших созревать гроздьев винограда. Но несмотря на весь этот виноград, раннее яркое солнышко полезло в глаза уже в шестом часу утра. После завтрака мы погрузились в «Шаттл» и покатили к Мавзолею Укаша-Аты…

127. ВЕДËРКО ТВОЕЙ СУДЬБЫ, часть 2

…Дорога петляла по каким-то посëлкам и аулам, периодически превращаясь в их главные улицы. Несмотря на то, что на этих улицах было практически пустынно, Акжолыч на педальку сильно не давил. В очередном селе, называвшемся Карнак, посреди улицы попался какой-то самопальный дорожный указатель «Укаша Ата», и мы свернули на масенькую, перпендикулярную основной трассе улочку. Выйдя из села, дорога начала сильно нырять вверх-вниз по холмам, и за очередным таким бугром вдруг оказался совсем масенький посëлочек, на въезде в который даже не оказалось таблички с его названием! Мы быстро проскочили по его главной улице и асфальт на этом кончился. Дальше шло три или четыре почти параллельных друг другу грунтовых дороги, на которых иногда попадались автомашины, вздымавшие за собою клубы мельчайшей жëлто-серой пыли.

«Пыльный затеплится шлях…»

Дороги упëрлись в одинокую животноводческую ферму, притулившуюся к кентаускому предгорью. Ещë один самопальный дорожный указатель возле неë показывал влево на Кудык, вправо на Укаша Ата. Акжолыч повернул направо, машинка резво взбежала на невысокий холм, почти на верхушке которого оказалось несколько белых домиков, густо обросших деревьями.

Один из домиков и был Мавзолеем Укаша Ата, остальные служили для отдыха и ночлега многочисленных паломников. Легенда гласила о том, что Укаша Ата был учеником Пророка Мухаммеда, нëсшим исламскую религию в эти края. Этот человек был храбрым воином, не знавшим ни одного поражения в битвах. Его многочисленные враги подкупили каким-то образом жену этого богатыря, и она в конце концов смогла выведать у своего супруга, когда же он бывает наиболее всего уязвим. «Во время утренней молитвы Всевышнему, – ответил ей Укаша Ата, – Я полностью ухожу в себя…» Вскоре отважный воин погиб: во время очередной утренней молитвы враги, тихонько подкравшись сзади, отрубили ему голову его же собственным мечом, лежавшим рядом с молившимся.

Вот и доверяй после этого женищинам…

Голова батыра, как уверяют, покатилась прямо через близлежащий холм и упала в колодец, откуда моментально попала в Мекку к Пророку Мухаммеду, который таким образом и узнал о гибели лучшего из своих учеников. Внутри здания Мавзолея оказался глиняный саркофаг длиною 21 метр – ровно на столько утекла кровь из обезглавленого тела, и еë накрыли этим саркофагом полностью.

Вокруг надгробия, весь верх которого в несколько слоëв был покрыт разномастными платками и платочками, оставляемыми многочисленными паломниками, были настелены мягкие коврики-корпешки. Мы сняли туфли и уселись под стеной вдоль саркофага. Компанию нам пятерым составило несколько подтянувшихся следом узбеков. Акжолыч запел мусульманскую молитву – это у него получалось ничуть не хуже, чем у профессиональных мулл или шыракшы. Потом мы обошли вокруг саркофага, вышли на улицу и набрали в пластиковую бутылку воды из родничка, расположенного рядом с Мавзолеем, позади которого тянулась длинная каменная гряда – паломники подкладывали в неë камушки, как бы продолжая длинный саркофаг…

Сев в машинку, мы спустились с горки, проехали мимо одинокой фермы и забрались на другую такую же горку. Здесь был колодец «Үкаша Ата құдығы». Пешком от Мавзолея Укаша Ата можно было дойти сюда прямо по холмам минут за десять, на машинке вышло кругалëм километра три. На пригорке, к которому от автостоянки вела бетонная лестница в несколько десятков ступенек, стояла кирпичная «юрта» с синим металлическим верхом и глинобитный домик для шыракшы.

Колодец, выкопанный в седьмом веке, в который по преданию укатилась отрубленная голова Укаша Ата, представлял собою выложенный камнями узкий тоннель, шедший вниз на глубину в тридцать метров под небольшим наклоном. В этот колодец едва входило обычное оцинкованное ведро. Что представлял из себя водоносный горизонт внутри него, оставалось загадкой, ибо воду Всевышний давал из этого колодца далеко не всем! Народ стоял в длинной очереди, чтобы взять у шыракшы верëвку с ведром, спустить еë вниз и поднять обратно. Считалось, что по тому, сколько воды налил тебе Аллах, можно было судить, как дальше сложится вся твоя жизнь.

Передо мною в очереди к ведëрку оказалось человек сорок – большей частью женщины-паломницы из Узбекистана. Около трëх десятков из них вытянуло ведëрко абсолютно пустым. Троим ведро пришло обратно почти полным. Ещë несколько этих тëтенек получили воды на донышке ведра. Подошла наша очередь. Жене Акжолыча Айгульке ведро пришло пустым, самому Серику от Аллаха досталось чутка на донышке, Айгулькина младшая сестра Нургуль вдруг вытянула ведро почти полным, немного водички на донышке досталось следом и Рустему.

Всевышний подарил мне ровно четверть ведра горьковато-солоноватой холодной воды, которую я сразу же перелил в пластиковую бутылку. На жаре за тридцать пять такая «минеральная» водичка пришлась очень кстати, и я еë где-то за полчасика почти всю выпил…

Пока ехали обратно в Туркестан, Акжолыч принялся рассказывать легенды о колодце, слышанные им от местного деда-шыракшы. Так, однажды к колодцу приехал со своей матерью какой-то крутой «брателло», в футболке, шортах, золотых украшениях и татуировках. Орëл, нагло отодвинув в сторону людей, стоявших в очереди к колодцу, самовольно закинул ведëрко, и оно вдруг пришло ему почти полным, но только вода оказалась тëмно-красного цвета! «Это цвет крови!» – сказал ему шыракшы. «Брателло» оторопел, а бедная его мамка не то, что заплакала – она завыла, как на похоронах, уходя от колодца…

Через годик почти полное ведро такой же «кровавой» воды пришло одной женщине-сумасбродке с одого из окрестных сëл (шыракшы еë знал), которая вдруг нагло заявилась у колодца с огромной толпой полупьяных родственников, собравшихся на большой той, который эта мадам устраивала у себя накануне. Увидев такую воду, она и еë родня тоже убежали от святыни в слезах.

А у одной моей алма-атинской знакомой года за два до этого в ведре вместо воды вдруг оказался масенький камушек! Люди, стоявшие вокруг колодца, увидев его, сразу же начали читать молитву: считалось, что этому человеку Всевышний со временем даст какой-то редкий талант – целителя или провидца, музыканта или писателя…

Вечером того воскресенья мы поехали посмотреть на вечерний Мавзолей Хаджи Ахмеда Йассауи, когда вокруг него уже включали подсветку. Но этот день оказался обычным непраздничным выходным днëм и подсветка горела далеко не вся. Тем не менее картинка «ночного» Мавзолея у меня получилась вполне ничëшная. Потом мы закатились в один туркестанский ресторанчик – ну как же было не попробовать местных шашлычков?!!

Утром понедельника Рустем с Нургуль ушли на работу, Айгуль с детьми оставалась пока у матери, а мы с Акжолычем собрать ехать в Чимкент. У меня на вечер был оттуда билет на поезд, а Секе собрался потом к своей мамке в Сас-Тюбе. Выезжая из города по проспекту имени погибшего в автокатастрофе местного паренька – олимпийского чемпиона по боксу Бекзата Саттарханова, я вдруг увидел то, чего увидеть здесь никак не ожидал: над проспектом висели растяжки для троллейбусных проводов! Акжолыч ничего про это не знал, но остановил машину возле дорожных рабочих, латавших какую-то дыру в асфальте. Мужики объяснили мне, что здесь и вправду хотели провести троллейбусную линию, но так, на «полдороге», и бросили…

Серик свернул с чимкентской трассы на шаульдерскую, и вскоре мы подъехали к Мавзолею Гаухар Ана, дочери Хаджи Ахмеда Йассауи. У неë был дар целительницы, вылечившей очень много людей. Но Всевышний не дал ей детей, на что Гаухар Ана пришла как-то пожаловаться отцу. «Все люди, которых ты вылечила – и есть твои дети!» – ответил ей Хаджи Ахмед. К могилке с побеленным извëсткой глиняным саркофагом был пристроен сбоку специальный домик для молитв. Акжолыч снова красиво спел мусульманскую молитву, я тихонько посидел рядом с ним, и мы покатили дальше.

Шоссе упëрлось в масенький железнодорожный разъезд Шойтобе – следующий от Туркестана в сторону Арыси. Напротив входных стрелок станции стоял Мавзолей Шахан-Ата Есенкулулы, ещë одного мусульманского святого, похороненного в этих местах. Мы подошли к высокому кирпичному мазару, возведëнному над могилой, с металлической табличкой на нëм. На лавочке в тени Мавзолея, спрятавшись от палящего солнца, сидел совсем старенький дедушка-шыракшы. Он вдруг узнал Шукаева, приезжавшего сюда пару лет назад, и стал спрашивать его о житье-бытье. Потом дедушка сам прочитал нам молитву, а мы сидели напротив него на другой лавочке и слушали. Напоследок он, в отличие от остальных шыракшы, которых я увидел за три этих дня, был очень даже не прочь попасть в кадрик на фоне Мавзолея…

Перебравшись на переезде через железную дорогу, мы повернули к Шаульдеру. Машинка вздрагивала на залатанном квадратными блямбами шоссе. Хорошо нырнув на очередной блямбе, «Шаттл» вдруг решил подкинуть нам загадку на сообразительность: задний мост автомобиля на каждом из этих «нырков» начал неприятно стучать! Остановились, осмотрели задние колëса и подвеску – ничего такого… Поехали дальше – стучит… Через три километра попалась площадка для отдыха с железобетонной смотровой эстакадой. Заехали, нырнули под задние колëса – всë целое… Выскочили обратно на трассу – снова стучит… Держа стрелочку спидометра на семидесяти, Акжолыч минут через сорок подрулил к Мавзолею Арыстан Баб.

Смешавшись с очередной толпой узбекских туристов-паломников, вываливших из абсолютно убитого автобуса-«ПАЗика» (они почему-то ни на чëм другом сюда не ездили), мы пошли к Мавзолею. Легенда гласила о том, что Арыстан Баб прожил на свете пятьсот лет! Этот человек получил от Пророка Мухаммеда финиковую косточку с наказом передать еë тому, кто специально за ней придëт. Арыстан Баб всë это время носил эту косточку у себя во рту! И вот однажды к нему подошëл совсем маленький мальчик и потребовал свою косточку – мальчиком оказался Хаджи Ахмед Йассауи…

Внутри Мавзолея Арыстан Баб местные шыракшы спокойно разрешали фотографировать… Я сделал несколько кадриков внутри и снаружи, потом мы с Секе прикупили пару книг с историями мусульманских святых, он показал мне Мавзолей Курбан Ата, стоявший рядом с Арыстан Баб, и минут через сорок мы покатили дальше. Вскоре наш «Шаттл», по-прежнему постукивая задней подвеской, въехал в районный центр Шаульдер.

Увидев станцию техобслуживания автомобилей, мы решили остановиться и разобраться, наконец, с этим стуком. Пока мастера были заняты другими машинами, Акжолыч полез в задний мост, и вдруг начал громко смеяться: причину стука он всë же нашëл сам! В подвеску правого заднего колеса каким-то образом залетел приличных размеров камень и стучал там о железо при каждом «нырке» машины! Причëм устроился он на подвеске так, что как раз-таки со смотровой ямы его и не было видно! Отковыряв камушек монтировкой, довольный Шукаев надавил на педальку почти до отказа: включив круиз-контроль и кондиционер, мы долетели до Чимкента уже без остановок.

Мне очень хотелось посмотреть местную детскую железную дорогу. Поэтому Секе первым делом подрулил к чимкентскому Дендропарку. Прямо под его главным входом тянулась в тоннеле ниточка узкоколейки, а чуть дальше виднелся висячий мост через какой-то ручеëк и станция. Оказалось, что местная детская железная дорога отнюдь не кольцевая, как в подаляющем большинстве других городов, а тянется ниточкой длиною чуть более пяти километров между двумя станциями прямо по городу. Нам объяснили, что поезда стоят возле стадиона, и мы, прикупив по бутылке прохладной газировки, рванули туда.

На станции «Спортивная» было три или четыре огороженных проволочным забором пути. На самом первом из них, у высокого станционного перрона, стоял тепловоз марки «ТУ-2» с двумя вагончиками, а на двух других путях стоял ещë один такой же локомотив, явно нерабочий, и ещë несколько вагонов. Вылезший из какой-то каморки заспанный охранник оторопело посмотрел, как я брожу по путям с фотиком, а потом недоумëнно молвил: «А чë вы? Сегодня же понедельник, мы не работаем…»

Им бы понедельники взять, и отменить…

Сгоняв быстренько на цементный завод, мы решили, наконец, что пора бы чего-нибудь жевнуть. Мне очень хотелось найти тот самый ресторанчик «Райский уголок», в который возил меня два года назад отставной милицейский полковник Жаке. Но Акжолыч знал этот город не лучше меня, а двухтысячелетний красавец Чимкент свято хранил свои интимные тайны: прокатившись по проспекту Тауке Хана, этого кафешника мы так и не нашли, что, впрочем, не помешало нам вкусно пообедать в другом подобном заведении, чуть ближе к вокзалу.

Шукаев оставил меня на вокзале часа за два до отхода моего поезда, поехав дальше в Сас-Тюбе. Скучать эти два часа мне, однако ж, не пришлось – я едва успевал щëлкать фотиком во все стороны, снимая то грузовой состав, шедший почему-то с тепловозом и вëзший парочку каких-то явно негабаритных химагрегатов, то карагандинскую электричку, пришедшую рейсом из Сары-Агача, то автомотрису местных путейцев редкой даже для времëн СССР модификации «АС-1М»… Наконец, на первый путь закатили мой поезд.

Короткий двенадцативагонный «Тальго», бывший когда-то «Фатимой», и ходивший в былые времена на Астану (как раз на нëм я ездил четыре года назад в Караганду), стал вдруг «Аксункаром». Чисто казахские понты: «запрячь» в такую «повозку», рассчитанную на скорость в 220 километров в час, обычный арысский электровоз марки «ВЛ80С», который больше ста десяти ну никак (если только не под горку), и ехать на нëм вообще километров 70-80 в час, потому что быстрее рельсы не позволяли… Но всë равно выходило на два часа быстрее, чем у фирменного скорого «Отырара», потому что почти без остановок!

И вагончик мне достался тот же – 30107. За четыре года в нëм ничего не изменилось, за исключением того, что вода из крана туалетной раковины стала течь не 18 секунд, а гораздо меньше. Поезд начал постукивать своими крохотными колëсиками по отечественным рельсам, а нам включили видик – фильм Люка Бессона «13-й район». Смысл фильма дошëл до меня гораздо позже, примерно через месяц, когда ещë выходивший в то время журнал «Русский Newsweek» напечатал статью о 18-м, 19-м и 20-м иммигрантских округах Парижа и победе Николя Саркози – я не в первый раз уже поразился удивительной прозорливости некоторых кинорежиссëров…

В Таразе, то бишь, Джамбуле, на следующей после Чимкента остановке «Аксункара», в наш полупустой вагон село ещë человека четыре. Видик к тому времени выключили, за тонированным окном лишь изредка проплывали огоньки очередной станции. В пятом часу утра начало светать, а наш поезд сделал свою вторую остановку – на станции Чу снова, как и в Джамбуле, менялись машинисты. Девчушка-проводница открыла дверь вагона – в Чу была совершенно жуткая холодина! Градусов двенадцать, не больше!

Весь местный фруктовый базар спал – я впервые увидел такую картину на этой станции! Все бурты с ящиками фруктов были укрыты брезентом и разными тряпками, кое-где ещë горел свет, но на перроне не было ни единого человека! Стой наш поезд там чуть подольше – эту картинку стоило снять! Но буквально через пять минут изрядно покрывшаяся инеем проводница начала задраивать кингстоны – на поездах «Тальго» это положено делать за пять минут до отправления – и я снова отправился в своë креслице…

К перрону вокзала Алма-Аты-2 наш поезд причалил точно по расписанию. Выйдя из поезда и посмотрев на вереницу новëхоньких китайских вагончиков, которые на следующий день отправились скорым фирменным поездом «Ак Жайык» в Атырау, я поехал домой.

Акжолыч пообещал мне продолжение экскурсии по святым мусульманским местам – уже другим. Оставалось только ждать и надеяться…

128. МЕНТалитет…

У меня уже полгода был новый десятимегапиксельный фотик. Мне снова хотелось, как и два года назад, пройтись уже с таким «Кэноном» по анналам российской Южно-Уральской железной дороги, проходившей через казахстанский город Петропавловск. В июле 2005 года мне довелось побродить там по платформам с плëночным фотоаппаратом «Самсунг», который был у меня в те времена, и сделать несколько кадриков прямо на перронах. Изделие южнокорейской фотопромышленности довольно неплохо воспроизводило портреты людей, стоявших в двух-трëх метрах от тебя, но резкости на «бесконечность» практически не наводило…

За два года изменилось многое. И в первую очередь – мои представления о том, как снимать железную дорогу. Я стал вспоминать, как железная дорога идëт по Петропавловску. На ум сразу же пришла моя поездка из Каменска-Уральского в Новосибирск лет эдак пятнадцать назад: наш поезд «Кузбасс» перед прибытием на петропавловский вокзал довольно прилично петлял между какими-то косогорами и домиками…

«Google Earth» сразу же показал мне спутниковую картинку североказахстанского областного центра: линия железной дороги спускалась с вокзала, расположенного на высоте 132 метра над уровнем моря, к реке Ишим, высота уреза воды которой была 99 метров над тем же уровнем, закладывая лихой шестикилометровый вираж. «Кривая», так напоминавшая сарыозекские железнодорожные петли, была мне как бальзам на душу: в Великой Казахской Степи такие рельсовые выкрутасы попадались нечасто!

И вот на выходные, которые выпадали на 30 июня и 1 июля 2007 года, я поехал на фотоохоту. 623-й пассажирский поезд Астана–Петропавловск в то и следующее лето не ходил, ненадолго заменëнный продлëнным до Петропавловска 55-м скорым из Кзыл-Орды. Забавный этот паровозик номер шестьсот двадцать три состоял два года назад из шести вагончиков, первые три из которых – два общих и плацкартный – шли до станции Кзыл-Ту, а вторые три – купейный, плацкартный и общий – ходили в Петропавловск.

Расцеплялись эти вагончики по Кокчетаву-1, до которого они шли из Астаны, делая все те же остановки, что и обычная электричка. Там к первой половинке поезда прицепляли маневрушку, а ко второй, «петропавловской», половинке состава ставили тепловоз посолиднее. За Кокчетавом остановки тоже продолжались абсолютно везде, и бригадир поезда, ездивший в купейном, раздавал на каждой из них дежурным по станциям и разъездам пакеты с телеграммами, приказами и письмами от начальства. На последних перед Петропавловском станциях в вагон садилось много базарных торговок с вëдрами, крынками и склянками, полными удивительно вкусных парного молока и домашней сметаны…

На Петропавловск каждое утро проносился длиннющий скорый из Кзыл-Орды. Скорый настолько, что доходил он из Астаны до Петропавловска не за двенадцать, а всего за семь с половиной часов. Прибежав по утреннему холодку в Новую Столицу Евразии, ещë не остывший от палящего джамбульского солнца состав переводил дух у астанинского перрона, на который тем временем быстренько выгружалось изобилие Даров Знойного Юга: мешки со всеми мыслимыми овощами и ящики с самыми разными фруктами…

Из плацкартного вагона, в который я сел, ещë не выветрился аромат абрикосов и дынь. Компанию мне составила семья совсем молоденьких парня и девушки с масенькой дочкой всего нескольких месяцев от роду. Да – это уже начинались потенциальные невесты для моего трëхлетнего Денисëнка! По вагону, бывшему почти в самом хвосте состава, почти никто не ходил, народ быстренько рассосался по полочкам, а я, сделав себе стаканчик «Трëх в одном», уселся у окошка. Мимо проплывали пейзажи молочных рек и кисельных берегов Кокчетавщины – на полянке лесной опушки, где пару месяцев назад мы с железнодорожным ревизором Владимирычем кушали славную водочку производства «Кокчетавских Минвод», уже начали созревать крохотные ароматные ягодки дикой лесной земляники…

Немного народа из нашего вагона вышло на первой после Астаны остановке в Щучинске, а после Кокчетава – второй и последней остановки – нас вообще осталось меньше половины. Я впервые ехал по этому участку дороги так быстро, ибо даже у алма-атинской фирменной «пятнашки» и ходившего здесь когда-то очень давно 63-го скорого Лениногорск–Москва хотя бы пара промежуточных остановок между Кокчетавом и Петропавловском, но была! Уж простите нас, пожалуйста, милые тëтеньки-молочницы, что мы возле вас не тормознули…

Состав уже подходил к петропавловскому перрону, когда в правом окошке показалось местное локомотивное депо, принадлежавшее уже не казахстанской, а российской железной дороге – я не верил своим глазам: перед одним из его ангаров стоял абсолютно целый с виду антикварный тепловоз марки «ТЭ-три»!

Это я удачно зашëл…

Первым делом следовало найти себе какой-нибудь ночлег. К моему немалому удивлению людей, сдававших посуточно квартиры где-нибудь недалече от вокзала, здесь, в отличие от Астаны или Алма-Аты, не оказалось! Я быстренько дал «круг почëта» вокруг привокзальной площади и пары-тройки близлежащих к ней переулков: народ в Петропавловске, в отличие от Старгорода, рождался не для того, чтобы побриться и умереть, а для того, чтобы сначала вдоволь накупить себе всяческих стройматериалов, а потом посидеть в небольшом кафешнике. Ни одной гостиничной вывески, коими так богато всë ближайшее привокзалье Астаны, здесь не нашлось!

Ну что ж, я сел в новëхонький троллейбус башкирского производства и поехал в город. Ближайшая гостиница нашлась на третьей остановке от станции, возле Центра оптовой торговли, а показала мне еë милая девушка-кондуктор. Заведение называлось «Колос», в левом крыле его первого этажа висела вывеска магазина «Рыба», в правом уютно разместился «Пивной бар», а номера располагались на втором. Ну правильно – а чего вам, командированным, ещë надо?!!

Гостиничный номер с двухспальной кроватью, телефоном и телевизором оказался не особо ободранным. Но в туалетной комнате внутри него висел огромный электрический бойлер, отлично согревавший не только воду для душевых кабин минимум половины второго этажа, но и мою комнатку. За бортом после полудня явно перевалило за тридцать градусов жары, а окно в номере пришлось открывать ненадолго и с оглядкой – сетки не было, а местные комарики, которые хоть и были размерами помельче астанинских, кусались ничуть не хуже. Взяв с собою всë только самое необходимое, я поехал обратно на вокзал.

За прошедшие два года на нëм тоже многое изменилось: свободно выйти из здания на пассажирские платформы теперь можно было только через верх – калитки забора вокруг перрона первого пути открывали только при отправлении или прибытии электричек непосредственно на этот путь. Пассажиров проходящих через Казахстан российских поездов теперь, похоже, просто не выпускали из вагонов. На платформах не оказалось целой армады самых разномастных торговцев, которые пару лет назад предлагали тут ехавшим из Сибири на море или обратно «дорогим россиянам» практически всë: от продуктов и спиртного до меховых шапок и казахских национальных музыкальных инструментов! Лишь на платформе между четвëртым и пятым путями невесть как уцелела парочка крохотных продуктовых киосков.

Как это было «по-российски»!

Всë пассажирское здание было напичкано теперь носившими чëрно-жëлтую форму сотрудниками какой-то местной частной «секьюрити», которая, правда, к людям – типа с проверками документов и прочим – не приставала. Я спутился на дальнюю платформу и купил в киоске полулитровую бутылочку ЛЕДЯНОЙ кокчетавской минералки. Цена меня приятно удивила – от перронно-вокзального буфета я уже подсознательно ожидал гораздо большего. Охлаждая себя газировкой (всë дело ведь в волшебных пузырьках!), я огляделся по сторонам и по ходу сделал кадрик лихо проносившегося мимо «углевоза». Именно проносившегося – российские грузовые поезда шли даже по вокзальным путям с какими-то дикими скоростями!

На казахстанских железных дорогах не то, что грузовые – пассажирские бы так же быстро ходили? По линии от Арыси до Туркестана, к примеру?!! А от нового правила российских железных дорог я оказался просто в полном восторге: их машинисты, даже на маневрушках по станции, стали ездить и днëм с включëнными прожекторами! Их стало видно гораздо дальше!

С момента моего приезда в Петропавловск прошло уже около трëх часов. Опасаясь, что антикварный тепловоз тем временем вполне может взять себе, да и куда-нибудь уехать, я поскакал вдоль перрона в сторону депо. Хождение посторонних людей по путям станции в этом месте ни у кого из местного «оранжевого» персонала никаких подозрений не вызывало, ибо по междупутьям тянулась хорошо протоптанная тропка в сторону видневшихся за путями нескольких многоэтажек. Да что там тропка – это была настоящая трасса, по которой туда и обратно сновали целые толпы людей!

Однако тропка постепенно уходила через пути вправо, а мне нужно было к зданию депо налево. Я осмотрелся и, не заметив поблизости никого из «оранжевых», попëр к заветному депо уже напрямик. Добежав до достаточно старинного кирпичного «ангара», я завернул за угол, и… вот он – «ТЭ3-2556» с лейблом ТЧ Петропавловск ЮУЖД на кабине!

Примерно половина тепловоза стояла в тени перед закрытыми воротами родного ему ангара, его другая часть оказалась на самом ярком солнце. Разумеется, я не набрался наглости зайти к начальнику депо с требованием переставить эту машину так, чтобы еë можно было нормально снять. Тепловоз с виду был абсолютно целый и, похоже так, что «живее всех живых». Я снял «ТЭ-3» с теневой стороны – с другой стороны получилось бы против солнца, не лучше. И тут я успел не только вовремя заметить, но и спрятаться за стоявшую неподалëку маневрушку от внезапно появившихся откуда-то трëх «оранжевых». Пришлось уходить «огородами» – я уже летел мимо пожарного поезда, когда один из его дежурных вдруг высунулся наружу и посмотрел на меня как-то очень странно. Но ничего не сказал – и на том ему спасибо!

Добежав до спасительной тропки к жилым домам, я вернулся по ней на перрон. На четвëртый путь вскоре прибежал обалденно красивый сине-голубой скорый Санкт-Петербург–Новокузнецк, причëм не с большим челябинским электровозом, а с маленьким свердловским. Снимать его строго против садящегося солнца я не стал, хоть и жалко было – спрячься солнышко хоть ненадолго (а какие-то облачка кругами ходили), получился бы совершенно классный кадрик…

На первом пути грузилась российская электричка приписки курганского депо, шедшая рейсом на Макушино. До еë отправления оставалось минут двадцать, и я подумал, что успею снять еë уже на перегоне за станцией. Идя с толпой народа вдоль перрона пригородных поездов, я вдруг увидел трëх или четырëх сотрудников вокзальной «секьюрити». Обходя их сбоку, я вдруг был схвачен одним из них с воплем:

– Мужчина, Ваш билет?!!

– Какой билет?!!

– На электричку!

– Да я не на электричку иду – чë вы докопались-то?!!

Отпустили… Ничего себе: у нас в Казахстане в любую электричку за исключением скорого фирменного «Окжетпеса» можно было в то время сесть без билета и без проблем купить его у кондукторов прямо в вагоне. Чуть позже к «Окжетпесу» добавили «Сары-Арку».

Железнодорожная линия, выходившая со станции Петропавловск на запад, сразу за горловиной станции начинала крутой поворот влево. Чуть пройдя за мост, по которому над рельсами шла городская улица, я остановился. Вокзал уже остался где-то за поворотом, сюда доносились оттуда только отдельные гудки. Со стороны реки прошло две подряд сплотки электровозов, в одной их было пять штук, в другой – четыре. Я снял одну из них. Наконец из-за «угла» появилась и та самая электричка, билет на которую с меня пытались потребовать. Сняв еë, закладывающую крутейший левый вираж, я пошëл дальше вдоль перегона.

Рельсы повернули больше, чем на прямой угол – градусов, наверное, на сто двадцать. Начался прямой участок длиною почти в километр. Мимо периодически проносились поезда, в основном грузовые – машинисты гудели задолго до того, как выныривали из-за поворотов, и я вполне успевал достать фотик и сделать очередной кадрик.

Железная дорога начала круто поворачивать вправо и вскоре развернулась на все сто восемьдесят градусов. С откоса на той стороне серпантина вдруг открылся божественный вид на Ишим. Здешний Ишим уже был шире астанинского раза в три, и над ним висело огромное ярко-жëлтое солнце. Я остановился, поджидая на крутом солнечном вираже скорый поезд, шедший из Владивостока в Харьков. Минут двадцать не было ни одного поезда ни туда, ни обратно. И вдруг, откуда ни возьмись, с обратной стороны вдруг нарисовался длинный порожняк! Состав вальяжно катил к Петропавловску и, как того и следовало ожидать, владивостокский скорый проскочил за ним! Изматерившись (после этого полчаса опять не было ни одного поезда), я побрëл дальше по перегону…

Рельсы снова дважды повернули влево, но уже не так круто, как сразу за вокзалом. Дойдя до моста, по которому над линией железной дороги ходили троллейбусы, я, подустав уже от долгой прогулки, решил вернуться в гостиницу. Схемы как самого Петропавловска, так и маршрутов троллейбусов и автобусов в нëм я так ни в одном киоске и не нашëл. Поэтому приходилось всë время спрашивать, на чëм здесь куда доехать. Добродушные тëтеньки, стоявшие на остановке, подсказали мне, какой автобус идëт оттуда до моей гостиницы.

Нужного мне шестнадцатого маршрута пришлось ждать очень долго. Кое-как втиснувшись в переполненный «ПАЗик», я добрался до закрытого уже местного базара. Но гастроном на его углу был ещë открыт, и я успел прикупить себе продуктов на ужин. Все они оказались местного производства – чëрный хлебушек оказался просто обалденным, ничуть не хуже была и полуторалитровая бутылка петропавловского лимонада, а вот колбаска, продававшаяся, кстати, и на астанинском рынке «Шапагат», меня ничем не впечатлила… Помывшись под душем и перекусив, я взял штатив и поехал обратно на вокзал – расписание обещало два пассажирских поезда подряд.

Вокзальное чëрно-жëлтое «секьюрити», требовавшее у меня днëм билет на электричку, теперь практически в полном составе гонялось по верхнему залу ожидания за пятью или шестью бомжами. Я спустился на четвëртый путь. Запад алел и алел, никак не желая темнеть даже в двенадцатом часу ночи. Первым пришëл скорый поезд «Симферополь–Красноярск». Флэшку с драгоценным кадром антикварного тепловоза я предусмотрительно оставил в гостинице – рисковать ею не стоило. В фотике уже стояла другая, абсолютно чистая, поэтому я совершенно спокойно, прямо на глазах у «оранжевых», крутившихся возле электровоза, поставил штатив и сделал кадрик. Следом прикатил скорый из Москвы в Караганду – я точно так же снял и его. Больше там ловить было нечего, и я поехал на троллейбусе в гостиницу. Оказалось, что местный электротранспорт ходит минимум до полдвенадцатого ночи…

Добрая фея Мелиора, покровительница всех, родившихся под созвездием Близнецов, отвернулась от меня на следующее, воскресное первоиюльское утро. Началось оно с того, что я не нашëл в этом городе ни одного Интернет-кафе, а потом очень долго не мог уехать до того моста, под которым завершил свою вчерашнюю экскурсию. Городской транспорт в сторону «Озера «Пëстрого» шëл переполненным – наверное у них там был пляж или дачи…

До моста я всë же как-то доехал и спустился к рельсам. Со стороны Ишима появился грузовой поезд. Я сделал кадрик. Помощник машиниста, высунувшись из форточки своей кабины, долго смотрел мне вслед и, как выяснится чуть позже, именно этот чудак сдал меня радиограммой диспетчеру за фотосъëмку. Те перезвонили в ЛОВД по станции Петропавловск и наряд примчался за мной аж почти через весь город!

Я по-прежнему стоял на том же месте, сделав ещë пару кадриков с грузовыми поездами. На косогоре вдруг появился полицейский. Я даже и не подумал, что он может идти по мою душу: мимо шла тропинка в сторону дач, народу туда-сюда ходило много – да мало ли, куда он… Но он подскочил ко мне, потребовал документы и начал вопить о запрете фотосъëмок.

– О каком запрете?

– У нас здесь запрещено снимать!

– Кем?

– Российской Железной Дорогой.

– Приказ РЖД касается только работников самой РЖД, а я не их сотрудник. Для всех остальных никакого наказания за указанное действие ни российским, ни казахстанским законодательствами не предусмотрено.

– У нас тут погранзона!

– В городской черте Петропавловска нет никакой погранзоны.

– Всë равно Вы проедете с нами!

Пожав недоумëнно плечами, я сел к ним в «УАЗик», и мы поехали на вокзал. По дороге снова начались «старые песни о главном»: что вдоль железной дороги нельзя снимать, что здесь погранзона, и т. д., и т. п. Я уже не стал объяснять полисмену, что он на полном серьëзе считает себя круче Президентов Казахстана и Российской Федерации – он обязан был знать это сам. Мне уже стало интересно, чем всë кончится. Минут через двадцать мы приехали.

В дежурке вокзального отделения транспортной полиции капитан ЛОВД снял ксерокопию моего паспорта и помчался рысцой к телефону – звонить кому-то из своего начальства. Видимо уже там ему объяснили, что он не совсем прав, ибо вернулся он обратно уже не так резво, и с совершенно другим выражением лица: «Напишите объяснение, ПОЖАЛУЙСТА!» Ну раз «Пожалуйста», то пожалуйста: «Начальнику-полковнику… Я, такой-то, проживающий там-то, ходил по 2622-му км ЮУЖД и снимал фотографии проходящих поездов для фотоконкурса «На стальных магистралях Казахстана»…» Капитан кликнул своего водилу: «Ты на обед в город? Подкинь фотографа до его гостиницы…»

Kazakhstan forever – я это давно говорил!

У перрона первого пути стояла только что пришедшая скоростным рейсом из Омска красивая новенькая сине-голубая электричка. Получился бы совершенно классный кадрик, но отбрыкиваться от полицейских я не стал, и через каких-то пять минут меня высадили у «Колоса». Побродив по базару, я прикупил себе в Астану того самого чëрного хлеба и того же самого лимонада, что покупал вчера вечером и, сходив под душ, к четырëм часам вечера сдал номер и поехал на вокзал.

Я появился на перроне за час до отхода своего поезда. Из Исилькуля пришла ещë одна курганская электричка – я снял еë на фоне всего петропавловского вокзала. Не бог весть, какой красивый кадрик, но это была моя маленькая месть и чудакам с российских электровозов (красные сигналы бы лучше вовремя замечали, чтобы не происходило таких аварий, как под Воронежем, а не фотографа, стоящего у рельс), и местному ЛОВД. Через год оказалось, что обе фотки электричек, вчерашняя вечерняя и эта, стали историческими – курганское моторвагонное депо списало их, порезало автогеном и продало китайцам на лезвия…

Проводники кзылординского поезда открыли двери под посадку всего минут за пятнадцать до отправления. Моим соседом по купе вновь оказался вчерашний молоденький парнишка, который свою жену с дочкой оставил у еë родителей. Да и вообще весь вагон оказался с пассажирами, которые ехали только до Астаны. Почти у всех них были билеты «РЖД», купленные на петропавловском вокзале: в билетах была напечатана цена российскими деньгами – 290 рублей, но петропавловские кассы деньги принимали в тенге, умножив их на 4,7 – выходило 1363 тенге. А мой обратный билет, взятый в Астане, стоил 1172 тенге – мелочь, а приятно.

Едва отъехали от Петропавловска, как за окошком пошëл тропический ливень. И мы ехали вместе с ним с севера на юг! В Кокчетаве дождик ненадолго прекратился, а за Жасылом пошëл вновь, причëм аж до самого Аккуля – самые грибные места!

На кокчетавском перроне я вышел с фотиком на улицу – снять отцеплявшийся от нас тепловоз. И ко мне тут же подскочил какой-то мужичок, причëм не в форме, а в брючках и футболочке: «Почему Вы здесь снимаете?!! Предъявите документы!»

Да что у них сегодня, праздник, что ли?!!

Мужичонка судорожно достал из кармана какую-то голубенькую корочку и, брызжа слюной, размахивал ею в воздухе у меня перед носом. Я вдруг вспомнил тот самый мультфильм про «Котëнка с улицы Лизюкова» и принялся дурниной орать на этого козла: «Нате мой паспорт. Нате служебное удостоверение. Хотите задержать и снять меня здесь с поезда? Пройдëмте тогда вместе в вокзальное отделение полиции! Про фотоконкурс КТЖ знаете? Про наши законы, которые здесь ничего снимать не запрещают – тоже? Штука баксов у Вас есть, чтобы заплатить мне по суду моральный ущерб? Петропавловское ЛОВД полдня назад чуть мне на него не попало!»

Ошалевший от такого наезда мужичок мало того, что тут же вернул мне мой паспорт, он даже пожелал мне… УДАЧИ!

Уф-ф-ф… «Девушка, до Воронежа далеко?..»

До Астаны оставался час езды, когда дождик кончился и прямо по курсу выползла огромная круглая лунища… Поезд заехал в Новую Столицу Евразии почти по расписанию – я ещë успел до полуночи по московскому времени включить Интернет и успеть проголосовать на сайте «Фотогалереи «Паровоза» за очередное «Фото дня»…

129. ЗОНА ТУРБУЛЕНТНОСТИ

Летом 2007 года у меня вдруг совершенно нежданно-негаданно выплыла финансовая возможность сгонять к своим родственникам на Украину, которой я, разумеется, решил незамедлительно воспользоваться – кто ж его знает, как она, эта жизнь, вообще сложится дальше?!!

Пойдя узнавать возможные цены на билеты, я вдруг с немалым удивлением для себя обнаружил, что наш казахстанский «аэрофлот» под названием «Эйр Астана» на рейсах из Новой Столицы Евразии в Москву далеко не так кровожаден, как на рейсах в Алма-Ату: билеты на самолëт из Астаны в Шереметьево туда и обратно оказались всего на какую-то малость дороже купейных билетов на поезд до Украины! Но это же не трое с лишним суток езды через четыре границы, а всего-то три часа полëта! А паровозики с Москвы на Украину ходили довольно быстро. Вдобавок их останавливали на границах всего-то по полчасика, а не по полтора-два часа, как на погранпереходах между Россией и Казахстаном…

«Нелетайка» моя длилась уже пять с половиной лет, и я решил сам себе еë сломать: загодя, примерно за месяц, я купил-таки себе билет на самолëт до Москвы «туда-обратно» плюс два билета на поезда – из Москвы на Украину и с Украины в Москву. Подарки своим родственникам я набрал за неделю до своего отлëта на карагандинских базарах – там выходило дешевле, чем в Новой Столице Евразии. Три шикарных двуспальных китайских пледа, на редкость компактно упакованные заботливой рукой Лëхи Загородникова, легко поместились во всего одной сумке и своë четырëхтысячекилометровое путешествие на Украину начали в плацкартном вагоне поезда Алма-Ата–Кустанай.

В Астане в сумку к этим пледам добавились четыре бутылочки «Казахстанского» коньяка, пять баночек китайской перечной пасты «Дин-Дин» и четыре кило «рахатовских» конфет – всего этого ни на Украине, ни в Москве не было! Лет эдак двадцать назад расскажи пассажирам московских «колбасных» электричек, что поедешь в Белокаменную гружëным продуктами – поверили бы?!!

Дорога на Украину началась тихим воскресным августовским вечером на автобусной остановке напротив здания администрации казахстанских железных дорог по астанинскому проспекту Победы. Автобус 12-го маршрута пришëл на редкость быстро и, выписав сложный и замысловатый узор своих петляний по улочкам Левобережья, всë же привëз меня в столичный аэропорт.

Регистрации на мой рейс ещë не было, однако по радио уже объявили, что всем пассажирам московского рейса необходимо заполнить бланки таможенных деклараций. Я заполз на второй этаж аэропорта к стенду таможенной службы. На стенде кипами лежали бланки деклараций – часть на казахском языке, часть – на английском. На русском (особенно учитывая контингент пассажиров московского рейса) почему-то не было!

Я взял оба имевшихся варианта и стал сверяться с образцом на стенде. Заполнять я начал всë же «английский» вариант бланка – понятных слов в нëм оказалось больше. Декларировать-то, в принципе, было нечего – трëх тысяч долларов у меня не набиралось, но знакомые таможенники предупредили, что дорогой фотоаппарат в эту декларацию лучше вписать. Вписал. Потом оказалось, что напрасно – меня выпустили без неë.

К стойкам регистрации тянулась очередь. Отстояв еë, я оказался перед симпатичной барышней в форме. Две моих сумки потянули на 26 кило, но девочка аж целых четыре из них мне простила и я, сдав багаж без доплаты за лишний вес, выкатился на контроль. Там ни к чему придираться не стали и я довольно быстро оказался в симпатичном помещении «накопителя». В огромном полукруглом зале было всë: буфет, магазин «дьюти-фри», курилка, туалеты и ряды симпатичных кресел. За полностью застеклëнной наружной стеной стояло несколько самолëтов, но нашего ещë не было. Он появился всего за час до вылета, прилетев рейсом из Атырау.

Это оказался «Эйрбас А320», чем-то похожий на «Боинг-737», но казавшийся посимпатичнее. Я сразу вспомнил картинку в каком-то иноземном журнале: многие детали корпуса такого лайнера (элероны, закрылки, рули направления и высоты) были не металлическими, как у старых советских самолëтов, а углепластиковыми. Нам объявили посадку.

Пройдя по коридору посадочного рукава, мы оказались в достаточно симпатичном салоне. Первые пять рядов сидений считались «бизнес-классом», их стояло по четыре в ряду, а дальше, за чисто символической перегородочкой, начинался наш «эконом». Народ достаточно долго рассасывался по креслам, поэтому до своего 22-го ряда я добрался не сразу. Но всë же дополз, пронырнул к заветному окошку и, вспомнив матюки габаевского двоюродного брата Али, летавшего командиром экипажа пассажирского самолëта, бегом выключил сотовый телефончик – эти телефоны им и вправду какие-то помехи на приборы в кабине давали!

Вскоре я понял, почему Европа запрещает странам СНГ летать к себе на громких советских самолëтах: пластиковый самолëтик Евросоюза, отбуксированный от посадочного рукава на лëтное поле, чуть вздрогнул одним своим двигателем, затем вторым, и с едва слышным зудящим звуком, сильно напоминавшим китайский электровоз «KZ4A», покатил по бетонке. Снизу под нашим крылом сначала проплыли кабины стоявших в ряд Ан-24, затем потянулись огоньки рулëжных дорожек.

Выбравшись на полосу, «Эйрбас» зашипел чуть громче и через каких-то полминуты уже почти вертикально нëсся в небо, успевшее к тому времени почти почернеть. Взлетали на север и, оказавшись буквально через минуту над Пирамидой Фостера, «машинисты» в кабине лайнера сбросили пару позиций на контроллере – шипение движков стало тише, а набор высоты не таким крутым.

Пластиковый самолëтик Евросоюза огибал Новую Столицу Евразии с северо-востока. Город оказался с моей стороны – пролетев мимо Левобережья, мы довернули левее, обогнули «Евразию» и Гумилëвский универ, выскочили к «Астыкжану», где-то над «Жас Уланом» довернули ещë левее, пролетели над локомотивным депо, заложили последний вираж вокруг завода «Пенопласт» и уже тогда окончательно повернули на запад. Астана – небольшой городок с такой высоты – вскоре исчезла из окошка, а бортпроводники тем временем раздали нам пакетики с наушниками. Из-под верхних багажных полок открылись и включились небольшие телевизионные экранчики.

В кармашке каждого сиденья лежало по нескольку буклетов – инструкция по спасению, толстый гламурный журнал и т. п., в том числе нашлась и карта с описанием музыкальных программ и видеофильмов, включаемых в полëте. Каналов у наушников было десять – первые два давали звуковое сопровождение к фильму на английском и русском языках, остальные транслировали разную музыку – классическую, русскую, иностранную, джазовую и пр.

Музыкальные каналы, указанные в карте, совпали с реальной трансляцией почти полностью, за исключением первой и второй кнопок: какую из них ты бы не ставил – звук фильма всë равно шëл в разных наушниках на разных языках – левый на английском, а правый на русском! Так, в одном наушнике, и пришлось смотреть кино. Но фильма, который нам включили, в «меню» почему-то не оказалось: это были штатовские «Лезвия славы», по ходу которых я ещë удивился, что в США и Канаде фигуристами в парном катании могут быть не только парень с девушкой, но и два парня…

«Эйр Астана» вскоре предложила очень вкусный ужин. За окошком тем временем сначала проплыли огни какого-то города, а затем потянулись отдельно горящие газовые факелы – Оренбургская область? Потом далеко внизу нарисовался слой жидковастеньких облаков – оказавшись над ними, пластиковый самолëтик Евросоюза вдруг начал резво подпрыгивать в воздухе. Тяжëлые советские самолëты, помнится, на таких «ухабах» крылышками махали может быть даже и посильнее, но сами так резко в воздухе не подскакивали!

Орлы в пилотской кабине сбросили ещë пару позиций на контроллере, аэробус резко притормозил в воздухе, трясти сразу стало меньше, а командир экипажа сказал в микрофон: «Уважаемые пассажиры, наш самолëт проходит зону турбулентности, прошу вас пристегнуть ремни…» Впрочем эта тряска вскоре кончилась, лëтчики прибавили газку, и мы полетели дальше.

Бортпроводницы тем временем раздали нам для заполнения российские миграционные карты. Такое я увидел впервые – в 2002 году их ещë не было – но довольно быстро разобрался, где там и что вписать. А пластиковый самолëтик Евросоюза вскоре клюнул носом вниз и начал снижаться к российской столице. Разноцветных огоньков за окошком становилось всë больше и больше, как вдруг показался причудливо изогнутый овал Московской Кольцевой Автодороги. Через пару минут мы уже летели вдоль северной еë части. Высота была ещë приличной, три или четыре тысячи метров, а в иллюминаторе, слегка покачиваясь, плыла Москва.

Она была видна полностью: овал ярко-оранжевых огоньков, тянувшийся до самого горизонта, был насквозь пронизан мерцающими жилками улиц и проспектов с воткнутыми в них разноцветными флажками газосветных реклам. В воздушном пространстве над городом мы оказались не одни: над станцией метро «Кузьминки», буквально по самым городским огонькам, тихонько полз внизу нам наперерез «Боинг-737» – белые проблесковые маячки на кончиках его крыльев мигали не «двухкратно», как у нашего «А-320», а «однократно». Тот, видимо, тоже шëл в Шереметьево, ибо, уходя под нас, начал доворачивать в ту же сторону. В этот момент между ним и нами выскочил ещë один «Боинг-737», обогнал по диагонали наш «Эйрбас», быстро проскочил над Химкинским водохранилищем и унëсся куда-то на юго-запад.

Нам наконец-то разрешили снижаться. Выписав кружок в сторону северо-запада, пластиковый самолëтик Евросоюза заложил пару лихих левых виражей и мягко притëрся к огонькам шереметьевской полосы. Часть народа в салоне начала хлопать в ладоши. Я не знал, откуда вдруг у нас появилась эта чисто иноземная примочка – хлопать. Советским лëтчикам никто никогда не хлопал – их уважали и без аплодисментов…

Первая часть народа вышла из самолëта и, когда автобус заполнился до отказа, их повезли в терминал, а нас ещë долго не выпускали на улицу, пока этот «Неоплан» не вернулся обратно. Впрочем, как оказалось потом, торопиться всë равно было некуда: очереди внутри терминала «С» на паспортный контроль оказались почти километровой длины – часть стоек не работала. Я проторчал в этой давке сорок пять минут и, уходя с досмотра, оглянулся назад – хвосты и не думали уменьшаться…

Причудливо изогнутый в несколько «колен» транспортëр равнодушно возил по кругу наш многострадальный багаж. Зеленоватый полиэтиленово-матерчатый баул со своими тремя пледами я узнал с трудом: одна из его ручек оказалась выдрана натурально с «мясом», причëм как раз та, на которую в Астане повесили ленточку компьютерной багажной бирки! Надев свою многострадальную сумочку на плечо оставшейся (и уже предательски потрескивавшей!) второй ручкой, я поковылял к таможенному контролю. Но тëтка-таможенница на моë счастье даже не стала сверять номера багажных талончиков и махнула рукой – иди. Интересно: останови она меня на досмотр – сколько времени пришлось бы объяснять, что эта сумка – моя?!!

Мужики, приехавшие меня встречать, тем временем тоже простояли в здании терминала чуть больше часа. А я даже не мог им позвонить: один из казахстанских операторов сотовой связи никаких роумингов за границу вообще не давал; второй давал, но запросил за это авансовый платëж, явно выходящий за пределы разумного… Поэтому пришлось взять у людей, побывавших в Москве месяца полтора назад, купленную ими там SIM-карту одного из московских операторов. Прикол заключался в том, что телефонный номер этой карточки они уже забыли, и узнать его можно было, только позвонив с него кому-нибудь!

Но, когда я включил свой телефончик уже с этой «симкой», денег на еë балансе не было! Причëм вовсе не из-за того, что их в своë время все израсходовали, а потому что через каких-то полмесяца с момента последнего платежа сумма, остававшаяся на этой карточке, вдруг обнулилась! Выяснить, что по этому поводу думает «Российское общество защиты прав потребителей», уже защитившее меня однажды в Москве от наглого произвола сотовых операторов, сейчас возможности не было. Возникла необходимость срочно «дозаправиться», но почему-то никто не догадался поставить возле этого самого паспортного контроля, где люди стоят почти по часу, хотя бы такого платëжного терминала, какие, как потом оказалось, стоят почти в любом супермаркете Москвы…

Но всë же они меня дождались! И, едва я выкатился с таможенного контроля, как сразу же попал в объятья Игорька Кичигина и его сына Виталика, а затем подошли и Вадим Соболев с Антоном Полыновым. Вадик так долго меня там ждал, что к этому времени уже вполне приятно пах всеми известными мне марками российского пива! Немедленно было предложено накатить по «писярику», и мы всей толпой отошли под какие-то берëзки, росшие рядом с памятником самолëту «Ил-18» прямо напротив терминала «Шереметьево-С». Берг – так звал Антона Вадик – достал специально привезëнную ради такого случая из Питера бутылку какой-то редкостной даже в тех краях водочки, колбасную нарезку в вакуумной упаковке и несколько пластиковых стаканчиков.

Когда накатили по третьей, оказалось, что уже первый час ночи. Попрощавшись, начали разъезжаться – Вадик с Антоном поехали в Москву, а Игорëк повëз меня в Королëв. Они с Виталькой ехали с дачи – что у них там осталось в домашнем холодильнике, уже подзабыли – поэтому было решено заскочить в какой-нибудь магазин. Кичигин какими-то тайными тропками заехал в Мытищи и, проехав через весь этот городок, подрулил к «Макдональдсу» у Ярославского шоссе. Но времечко успело перевалить за час ночи – основной зал кафе закрылся. Работало только специальное окошко выдачи заказов на улицу для водителей подъезжающих автомобилей. Очередь из разномастных легковых машинок к нему заворачивала уже за третий угол сего заведения, и стоять в ней мы не стали.

Несчастная Ярославская трасса между Мытищами и Королëвым оказалась как будто после бомбëжки: на ней одновременно строили не то две, не то три транспортных развязки подряд. Сэру Кичигину пришлось изрядно покрутить руль своего «Спэйс-Стара» – отличной машинки, почему-то ни разу до этого мне на глаза в Казахстане не попадавшейся – покуда он смог выбраться с раненой трассы на улицы Звëздного Городка. На какой-то из улиц Наукограда оказался работавший в столь поздний час супермаркет – мы накупили всяких салатиков, пельменьев, минералочки и прочего, и попали к Игорьку домой уже почти в два часа ночи.

Наскоро организованный ужин затянулся почти до четырëх…

Какими мы проснулись через каких-то три с половиной часа – тоже понятно…

Виталька сладко спал, Игорьку на работу надо было к девяти, а мой поезд на Украину уходил с Киевского вокзала в 10.48. Но до него ведь ещë надо было доехать!

С какой такой радости сэр Кичигин уболтал меня забраться вместо электрички в 392-й автобус, я так и не понял… Красивый тëмно-синий «Golden Dragon» московского рейса, уютно покачиваясь и урча, причалил по огромным лужам от только что прекратившегося ливня к «сбербанковской» остановке Наукограда в пол-девятого утра. При всëм разнообразии марок автобусов, имевшихся на астанинских маршрутах, таких в Новой Столице Евразии почему-то не было – «золотые дракончики» у нас ходили только масенькие, чуть больше «газели». Я затащил две свои сумки в хвост автобуса – с «безрукой» сумочкой пришлось повозиться. Автобус покатил по Королëву.

Болшево, «Метатр», «Ковчег», памятник, больницу и Подлипки мы проскочили быстро. Проблемы начались на повороте к Ракете. Кое-как мы всë же выбрались на раненую Ярославку. Пока наш автобус добрался до разворота под мостом, обернулся там и оказался обратно у Ракеты, но уже на другой стороне шоссе от неë, по «Русскому» радио, включëнном в салоне, успели отприкалываться все эти мандариновые «Апельсины». Мастерству нашего водителя нельзя не отдать должное: то и дело ныряя из правого ряда в левый и обратно, он всë же не стоял на одном месте, а потихоньку ехал. И только проехав голубовастенькую церквушку за Мытищами, наш «дракончик» более или менее поехал…

Пробочки на въезде в Москву, у Северянина и перед ВДНХ мы проскочили уже достаточно быстро – «Golden Dragon» пшикнул тормозами и замер у метро «ВДНХ».

10.04

Рядом стояла пара пластиковых будочек туалетов – кинув багаж возле дежурной тëтеньки, я заскочил в кабинку, а когда вышел из неë, сердобольная женщина спросила:

– Далеко тебе с такой сумкой ещë ехать?

– На Украину…

Еë глаза стали размером с местные монетки-пятирублëвки, а я кинулся к метро… Огромная очередь в кассу за проездными билетами… Турникет… Забрать билетик обратно, а то турникет не пускает… Где найти для этого третью руку… Лужковский мент… Ещë один… Прицепились к какому-то парню, им не до меня… Пронесло… Эскалатор… Так, баулы справа уместились, спешащие москвичи меня обогнать могут – можно жить… Как медленно… Плакаты на потолке… Парень с девушкой в форме… С суровыми лицами несут на носилках бесколëсный вагончик от метро… «Не калечьте наши вагоны…» «Эльдорадо: за сущие копейки…» Хм… В Астане эти «сущие копейки» написаны на всех рекламах нашего «Сулпака»… «Покупайте книги о Китае…» Яйца от «эм-тэ-эса»… Эскалатор кончается… Подхватить раненый баул… Что же он такой гладкий-то, зараза… Правый вираж… Уф-ф-ф! Платформа!!!

10.16

Примчался поезд – подозрительно пустой. Я затащил обе сумки в вагон и притëрся к противоположным дверям. «Осторожно, двери закрываются…» Алексеевская… Народу село ещë столько же… Рижская… Вагон почти полный… Проспект Мира!

10.24

Толпа легко вынесла меня из вагона вместе с моими баулами. Переход на Кольцевую? Налево! Даже со своим «грузовым составом весом в 4800» я под предательский треск одинокой сумочной ручки у себя на плече уже начал обгонять половину спешащих москвичей… Подъëм… Переход… Три очередных мерзких лужковских мента вдруг вцепились в мужика, шедшего чуть впереди тоже с двумя сумками багажа… Опять пронесло… Эскалатор… Левый вираж… Спуск по лестнице… Ещë левый вираж… Уф-ф-ф! Платформа!!!

10.28

В состав метро кольцевой линии я протиснулся с трудом. Нормальные люди идут там либо в самый первый, либо в самый последний вагон, но у меня на это времени уже не было. «Осторожно, двери закрываются…» Я начал просачиваться к противоположным дверям… Новослободская… Просочился… Белорусская… Вагон – битком, надо теперь обратно… Краснопресненская… На следующей выходите? Выхожу… Киевская!

10.41

Налево… В темпе вальса… Эскалатор… Левый вираж… Ещë эскалатор… Два мента у выхода… Один мазнул по мне взглядом, отвернулся… Я на улице… Вокзал? Слева, оказывается… Левый вираж под девяносто… Толпа народу… Ментов – аж пятеро! Нагло пру прямо на них! Расступаются!!! Неужто за здешнего приняли?!! Крыльцо внуковских аэроэкспрессов… Впереди – семейка из четырëх человек с детишками и ещë большим количеством багажа… Плетутся еле-еле… Умудряюсь на такой скорости просочиться между мамашей и стеной здания вокзала… Впрочем, недостаточно аккуратно – я всë же цепляю эту тëтю краешком «раненой» сумки… Ручка на плече трещит, но выдерживает… Вдогонку – многоэтажные матюки… Некогда! Левый вираж… Вход в вокзал… Правый вираж… Огромный зал… В окнах вижу свой поезд, одиноко стоящий под крышей на четвëртом пути… Табло возле него уже не горит –

10.48!

Дверь выхода на перрон закрыта и опечатана бумажкой! «Антитеррористы», блин… Правый вираж… Ещë одна дверь на перрон… Закрыта и опечатана… Проскакиваю весь следующий зал… Поезд стоит… Ещë одна дверь на перрон… Закрыта и опечатана… Да как же они тут к этим поездам-то выходят?!! Торцевая дверь в конце зала открыта… Выскакиваю… Слева – с десяток «непокрытых» путей, справа – проëм «под крышу»!!! Тëтка-проводница предпоследнего тринадцатого вагона уже собирается закрыть дверь, но я кричу ей: «У меня билет в третий вагон, дайте сесть пока к вам!» Открывает обратно – сдëргиваю с плеча и закидываю в тамбур сначала одну свою сумку, потом вторую, и наконец-то влетаю туда сам!

Спасибо огромное!

Я открыл переход в другой вагон, закинул оба баула в соседний тамбур и, только захлопнул за собою дверь, как стенка тамбура качнулась…

10.50!

Я ни разу в своей жизни не опоздал на поезд!

В этот самый момент вдруг раздался телефонный звонок: добрый и ласковый Игорëк Кичигин участливо интересовался, успел ли я сесть в паровозик? Грохот тамбура помешал мне поговорить с ним по душам – я снова впрягся в обе своих сумки и пошëл искать свой третий вагон.

12-й: «Мужчина, Вы куда?» – «В третий…»

11-й: «Мужчина, Вы куда?» – «В третий…»

10-й: «Мужчина…»

Девятый, восьмой, се… Щаз! Ресторан! Грохочущие на стыках тамбуры, забитые народом проходы, бедная моя сумочка с пледами, цеплявшаяся своими углами абсолютно за всë… Вся выпитая ночью водочка давно вытекла из меня наружу – из рубахи уже можно было выжать полведра воды… Седьмой, шестой, «Мужчина, Вы куда?», пятый, четвëртый, неужели?!!

Отдав билет «своей» проводнице, я вполз в купе и наконец-то засунул свои многострадальные сумки под полку. Переоделся. Отдышался. Соседкой по купе у меня оказалась пожилая женщина-москвичка, ехавшая к своей подруге в Одессу. Она тут же прониклась всеми моими страданиями и предложила по чайку. Я достал кулëк алма-атинских конфет и стал угощать и еë, и молоденькую девчонку-проводницу. Хороший чай вернул меня к жизни на примерно девяностом километре от Москвы…

Естественно, что я так и не успел ни взять каких-то продуктов в дорогу, ни прикупить украинских денег. Пока поезд шëл по России, никто на перронах ничем не торговал. Только бабушка-москвичка потчевала меня яблоками со своей одинцовской дачи, да домашними котлетами. Цивилизация началась только в Конотопе, добрые жители которого, подождав, пока мы пройдëм пограндосмотр, обменяли рубли на гривны, дëшево и вкусно накормили варениками, ледяной минералкой, и даже продали прямо в поезде карточку пополнения баланса украинского оператора сотовой связи, SIM-карту которого, помня о моих мытарствах с роумингом, дал мне на время для поездки на Украину Антон.

В открытом всем ветрам окошке нашего вагона как-то незаметно прошелестела яркозвëздная южная ночь. В шесть утра состав тормознул на минутку у кировоградского перрона. Несчастной моей «однорукой» сумочке оставалось каких-то пятнадцать минут путешествия на местном троллейбусе, и она его всë-таки выдержала! Начинался знойный тридцатипятиградусный южноукраинский день…

130. ОДЕССКИЙ САММИТ

Вся южная половина Украины изнывала от нестерпимого зноя… По утрам ещë было ничего – температурка забиралась за тридцатник часам к одиннадцати. А после обеда нажаривало уже до 37-38… Самым ходовым товаром в окрестных торговых точках были ледяные минералка и пиво. Попробовав несколько марок того и другого, я остановился на «Петрикивськой» и «Чернигивськом».

Но если встать в шесть утра, то до начала жары вполне можно было даже успеть куда-нибудь съездить – то могилку дедам подкрасить, то с племяшами на рыбалку, а то и просто снять пару фоток местных поездов на красивом повороте железной дороги вокруг кировоградского аэропорта. А на ближайшую субботу я собрался на один день в не такую уж и далëкую оттуда Одессу. Чего уж там: 360 километров по казахским меркам не расстояние…

Старинный мой друг по интернет-переписке Санька Разновский жил в румынском городе Галац, и мы договорились заранее за месяц (у него – визы, то-сë), что встречаемся в Одессе утром именно 25 августа. Эх, знать бы ещë, что у Украины и 24-го выходной – можно было замутить встречу днëм раньше! Ну да ладно…

Железнодорожные билеты в Кировограде, являвшемся вообще-то областным центром с двумя с половиной сотнями тысяч населения, продавали, на удивление всего в двух местах: в кассовом зале на первом этаже местного железнодорожного вокзала и в сервис-центре на втором этаже его же. Казахстанского разномастья частных железнодорожных касс, раскиданных по разным концам города, не было и в помине!

Зарулив сначала в очень уютно-прохладное интернет-кафе местного «Укртелекома» и посмотрев наличие мест, я приехал по дикой жаре на вокзал. У единственного окошка предварительной кассы прело в небольшой очереди человек с десяток, а сервис-центр оказался закрыт. Я пошëл по зданию, ища кого-нибудь из персонала станции, чтобы узнать, когда он работает, и первая же попавшаяся мне женщина в форме украинских железных дорог оказалась… его кассиром: «Сейчас открою!»

Я прождал еë почти полчаса.

Мадам открыла пустовавший второй этаж – внутри оказалось две комнатки, выход на балкон над залом ожидания, пара диванов и стойка кассы с компьютером.

– Сейчас посмотрим, есть ли нужные Вам билеты…

– Есть, я уже это в Интернете посмотрел.

Кассирша взглянула на меня одновременно и удивлëнно и недобро, после чего вдарила, наконец, по кнопкам – надо ли говорить, что нужные билетики в анналах полной неведомых тайн системы «Экспресс» всë же нашлись. Через сутки я собрался в дорогу.

Поезд на Одессу уходил в двенадцатом часу ночи. Это была старенькая электричка рижского производства, самопально переделанная одесским моторвагонным депо на Заставе-1 под три класса вагонов для сидения. До красавца-экспресса демиховского изготовления такому электропоезду, конечно, было очень далеко, но как говорилось в таких случаях в городе Одессе: «Вам шашечки или уехать?»

Украина уже целый день отмечала национальный праздник, поэтому родственники предупредили меня, чтобы на вокзал я поехал заранее – весь центр города перекрывают для народных гуляний, и транспорт идëт в обход. Я вышел из дому часа за полтора, и, едва подошëл к остановке, как моментально нарисовалась маршрутка, которую даже среди бела дня обычно ждëшь минут по пятнадцать.

Водитель быстро спустился из кировоградской крепости к спортшколе на набережной Ингула, а там так же моментально появилась другая маршрутка, уже до вокзала. Пересел. На центральной площади города и впрямь оказалась целая куча молодëжи, но дорогу через «майдан» никто и не думал перекрывать – черниговская переделка из обычной «ГАЗели» лихо промчалась через эту толпу и завертелась по лабиринту улочек, выходивших к вокзалу.

Ехать в такой маршрутке, честно говоря, было немного жутковато – редкая украинская машина ходила на бензине, и огромный газовый баллон был прикреплëн снаружи к низу рамы, сразу за задним бампером. Я представил себе, какой факел будет, если кто-нибудь сзади нас не успеет вовремя затормозить… Но народу в микроавтобусе ехалось весело – водитель настроил почти на самую полную громкость какую-то FM-радиостанцию, двое или трое орлов на которой прикалывались на «кавээновский» лад: «Бабушка, а почему у тебя такие большие… ПРОЦЕНТЫ?!!»

Заложив на дорогу лишний час, я оказался на вокзале всего через двадцать минут – тот самый случай, который называется «никуда не торопишься»! Сначала это меня не расстроило, но чуть позже оказалось, что «охотиться» с фотиком в столь поздний час на этой станции не на кого – товарняки пролетали еë без остановок. Пришла одесская электричка и я, взяв в вокзальном буфете минералки, залез в свой вагон.

«Первый класс» электропоезда с названием «Рось» по компоновке совпадал с демиховскими «фирменными»; отличие было лишь в том, что в окна вместо «родных» были вставлены какие-то угловатые тонированные стеклопакеты, явно предназначенные для обычной недвижимости. Такими же «офисными» стали и все двери внутри вагона – не раздвижными, а открывающимися. Под потолком висела пара телевизоров, однако включать их нам так и не стали. Народу в первом классе набралось на полвагона, и мы вскоре поехали…

В Новоукраинке народу прибавилось. От Помошной наш трамвайчик побежал к Одессе «короткой» дорогой, через Вознесенск, в котором наш салон дозаполнился. Иностранцем я оказался не одним: напротив устроилась пожилая семейная пара – немцы, наверное – с крутыми чемоданами явно не по одной сотне евро за штуку. Практически весь народ уже спал, но я-то сидя спать не умел, и на остановках, когда рядом начинали мелькать хоть какие-то огоньки, пялился в окошко. Впрочем, остановки были на удивление частыми для такого межобластного экспресса, почти у каждого столба…

Долго ли, коротко ли, но Одесса становилась всë ближе и ближе. Где-то к шести утра начало, наконец-то, рассветать. Наш электропоезд промчался по одесским пригородам и, сбавив скорость, въехал в черту города. Железная дорога, шедшая со стороны Вознесенска, тянулась практически через весь этот Город-Герой, идя по нему около двадцати километров. Вскоре мимо проплыло такое знакомое с самого детства название – станция Одесса-Пересыпь, которая вместе с Молдаванкой по-прежнему продолжала обожать Костю-моряка…

Электричка замерла в тупичке перрона Одессы-Главной. Волнующий момент встречи с этим прекрасным городом, в котором я был последний раз девятнадцать лет назад, всë же состоялся вновь – я вышел из вагона и стал искать своих встречающих, которые полчаса назад позвонили мне в поезд.

Санька и его одесский друг Юра Никитин стояли возле информационного табло. Оказалось, что Разновский приехал в Одессу накануне поздно вечером и, намереваясь попасть на вокзал к шести утра, чтобы встретить меня, они вдвоëм так и просидели всю ночь на Юркиной кухне. ПрипИваючи, разумеется – от них так приятно пахло, что я перестал сомневаться в этом с первой же секунды.

Славик Аксëнов с женою Светой дали мне в Астане посылку для Светкиных родственников. Я продиктовал написанный на бумажке адрес – Юрка вскинул бровь: «Тебе повезло – это в соседнем со мною микрорайоне!» Отойдя примерно остановку от вокзала, чтобы уже кончились все эти таксисты-«заряжалы», мы поймали какого-то обычного частника и поехали примерно в ту же сторону, откуда только что пришëл мой поезд.

Где-то через полчаса мы были на месте. Нумерация домов оказалась невообразимо запутанной, но, расспросив всего парочку раннеутренних собачников, мы быстро нашли нужный. Юрка с Санькой присели на лавочке посреди двора, а я поднялся к аксëновским родственникам. А там… По всем диванам и полам двух комнат спало вповалку не меньше десятка человек гостей, приехавших к ним из других городов. Ирина, жена светкиного брата, тем не менее усадила меня на кухне и бегом напоила доброй чашкой горячущщего кофе.

В головушке заметно прояснилось.

Не став долго задерживать вымотанную хозяйку, я примерно через полчасика выкатился обратно на улицу. Тут мы быстренько провели оперативку, по итогам которой было решено подтянуться поближе к юркиному дому, и уже там, наконец, можно было бы и по рюмашке. Снова поймали частника и проехали буквально пару-тройку автобусных остановок, оказавшись на крупной узловой конечной остановке нескольких маршрутов городского транспорта, называвшейся «Улица Архитекторов».

Все близлежащие кафешники и бары были ещë закрыты – Юрка предложил взять по пивасику и сесть на первой же попавшеся лавочке.

– Менты свинтят…

– Менты? В Одессе? В 8 утра?!! Шо б да, так нет?!!

Тем не менее я затащил обоих орëликов в супермаркет, где предложил затариться всем, чем надо, и пойти домой к Юрке. Магазинчик оказался вполне на уровне – внутри было практически всë, что хочешь… Разновский как-то закидал меня по электронке рецептами приготовления румынских «мичи», аналогов наших «люля-кебабов», и тут мы нашли готовые полуфабрикаты для них. Взяли. Подзатарились колбасой, сыром, рыбой, и тут я увидел нечто: на полках одесского супермаркета стояло датское пиво «FAXE» в литровых банках! В Алма-Ате такое было когда-то почти в каждом «комке», но со временем почему-то исчезло. Я на радостях набрал «Факсика», присовокупил к нему «Янтар», добавил в корзинку бутылочку запорожской водочки и непременной минералки – жара уже начиналась.

Покупки кое-как уместились в три объëмистых пакета, и подойдя к кассам, я по астанинской привычке морально приготовился к тому, что мне сейчас насчитают за всë это какую-то невообразимую сумму. Но кассирша выбила мне чек всего-то на 135 гривень – меньше трëх с половиной тысяч тенге! Вот тут-то до меня и дошëл весь смысл той самой одесской фразы – «ШО Б Я ТАК ЖИЛ?!!»

Перейдя улицу и попав в юркин двор, мы домой сначала не пошли – в такую рань там ещë все спали, а устроились в беседке с лавочками на улице. Ну это же Одесса: в любом дворике, даже среди многоэтажек, обязательно имелись такие беседки. И казахско-украинско-румынский саммит был продолжен дальше под «Факсик» возле юркиного подъезда. Просидев так примерно с часок, мы решили таки идти жарить мичи. Никитин позвонил домой – шëл десятый час утра, его жена Ольга уже поднялась, и мы плавно перетекли на шестой этаж.

Не прошло и пятнадцати минут, как Санька Разновский, накатив по первому «писярику», уже показывал нам высший пилотаж у плиты, самолично жаря эти мясные колбаски! Мы облизали все пальчики! По ходу было решено всë же найти в себе силы и, по «холодку» где-то уже за плюс 35, всë же добраться до ближайшего черноморского пляжа.

Ольга усадила всех нас в семейный «Жигуль» и повезла сначала на один из местных базаров. У меня не было с собою плавок (на море же приехал!), и я побежал по контейнерам с одеждой. Изделие на свой размер я нашëл, не обойдя и первого десятка продавцов – так даже было как-то неинтересно. Идя по какой-нибудь казахстанской барахолке, забитой ширпотребом китайского производства, рассчитанным на крохотных китайцев, можно было иной раз оббежать весь базар, а шмотки большого размера так и не найти…

Узенькая улочка в районе шестнадцатой станции Большого Фонтана круто и извилисто спускалась к берегу. Ольга оставила машину где-то на еë середине, сказав, что дальше может не быть мест для парковки. Двинули дальше пешком – крутой поворот, спуск и вот оно – лето, солнце, море, пляж! И лета, и солнца, и моря, и пляжа было вдоволь – ни одного облачка, жара уже почти под сорок, а края пляжа и море – до горизонта. Народу, однако ж, было тоже не меньше: мы с трудом нашли себе лавочку в тени огромного дерева, где и устроились.

Сдуру сняв обувь, я попëр по пляжному песочку в кабинку-раздевалку босиком! Палëным запахло где-то на середине этого экстремального путешествия – кожа моих ступней начала плавиться. Грациозно-летящей походкой я доскакал до заветной кабинки, быстренько выпялился в новые плавки, и даже смог потом долететь обратно до своих кроссовок, моментально ставших такими любимыми и родными! Зудящими от ожога ступнями я всë же дошагал потом и до воды, снял обувь у самого берега, пристроил свои кроссовки на бетонном волноломе и полез в воду.

«Если мы летим на банане, если нас накрывает волнами…»

На «бананах» никто по воде не летал, волн тоже не было, но водичка оказалась на редкость прохладной и слегка мутноватой от такого количества народа. То, что мутноватой, даже было хорошо – все медузы свалили подальше от берега. Санька с Юркой, спасаясь от жары, торчали из воды одними своими головами, и вскоре я уже был возле них. Зато вместо медуз мимо морды пару раз вальяжно проплыли изделия из числа тех, что предназначены сугубо для личной женской гигиены – ага, те самые, с «крылышками». Следовало вовремя заметить «торпеду», чтобы успеть взять чуть в сторону!

Г-4? Мимо…

Накупавшись, мы вылезли на берег. По соседству с облюбованной нами лавочкой стоял киоск с разливным пивом и всякими-разными хот-догами. Сразу же взяли по кружке, прикупив ещë и разных вяленых кальмаров с сухариками в пакетиках. И казахско-украинско-румынский саммит благополучно продолжился. Чуть попозже прикупили и ещë по кружечке, а примерно через полчасика мы снова пошли искупаться. Мой обратный поезд в Кировоград уходил в шестом часу вечера, поэтому ближе к трëм мы собрались домой.

Асфальт плавился… Юра с Ольгой сначала сунули меня под душ – отмыть от морской соли – а затем накормили вкуснейшим супом. Санька утомился настолько, что задремал прямо за столом на кухне, однако же долго покемарить ему не дали. Мне уже пора было на вокзал, а Разновский ещë оставался в Одессе до понедельника. Саммит, уже румыно-украинский, было решено продолжить на никитинской даче, тоже находившейся на берегу моря: наловить там ракушек-мидий и приготовить из них какую-то вкуснячую штуку. Мы погрузились в «Жигуль» и Ольга повезла всю компанию сначала в сторону вокзала.

Ларьки у входа на перрон предлагали только всякие прохладительные напитки в различных пластиковых бутылочках. Мой покойный отец когда-то рассказывал, что в шестидесятых годах прошлого века у этого входа сидела старая-старая бабка-еврейка, наливая газировку из обычного по тем временам аппарата с подключаемыми через гибкие шланги водой, канализацией, углекислотным баллоном и двумя стеклянными трубочками для разных сиропов.

Папа Боря, заявившись как-то утром из Киева в Одессу-Маму, изнывавшую от примерно такой же жары, подошëл сразу с поезда к этой женщине напиться, но мелкими деньгами у него в карманах нашлась всего одна советская копейка (с сиропом стоило три):

– Один стакан воды без сиропа.

– Вам, молодой человек, без какого сиропа – без яблочного, или без вишнëвого?

Кафешник, расположенный возле перронов в том корпусе здания вокзала Одесса-Главная, которое стояло ближе к трамвайному развороту, когда-то, помнится, назывался «Зустрич» (Встреча). Теперь он стал называться как-то по-другому, но его смысл от этого, к счастью, не изменился: сразу у входа стояла барная стойка, где нам быстренько насыпали по 100 грамм и подали по стаканчику сока. Прощальный «писярик» под электровозные гудки, Юрка с Санькой рванули на дачу за мидиями, а я – вдоль своего поезда. Состав оказался той же самой Одессой–Москвой, которой я заехал из России на Украину.

Вагон у меня был самым первым от локомотива, и поэтому пришлось пробежать весь перрон от его хвоста к голове. Вагончик, простоявший весь день на таком пекле, сразу напомнил мне все заводские печи, в футеровочных работах на которых мне приходилось участвовать. В тени подобралось к тридцати восьми, а внутри вагона, наверное, уже за полтинник. Но, правда, как только тронулись, под полом нашего купе включился и заработал кондиционер. Чуть запрохладнело. Основной контингент пассажиров составляли «измученные нарзаном» жители Москвы и еë пригородов, сильно расстроенные тем, что самые красивые девушки попались им на пляже аж только в самый последний день отпуска.

Бедную тëтку-проводницу от жары «переклинило» – она дважды попыталась докопаться до моего казахстанского гражданства, оказавшегося в этом поезде явной экзотикой:

– Мне же сведения пограничникам подавать!

– Милая женщина! Я сойду через шесть часов в Кировограде, и через границу не поеду!

Тем не менее она сделала нам вкусного чаю, при помощи которого даже удалось разговориться с невесëлыми жителями города Лужкова.

За окном тем временем проносились аккуратные беленькие домики с делянками огородов, перемежаемые широкими полями. Пейзаж иногда сильно напоминал окрестности наших Чимкента и Туркестана. А я вспоминал эту дорогу, первый раз по которой мы ехали с мамкой в 1971 году: по дороге в Болгарию мать оформила остановку в пути следования по станции Кишинëв. Мы вылезли там из «Дунай-Экспресса», сели в дизель-«венгерку» до Одессы, а из Одессы по вот этой «короткой» дороге рванули на один день к дедам в Кировоград. Потом так же обратно, и не то на третий, не то на четвëртый день снова сели в «Дунай-Экспресс», только теперь уже от Кишинëва до Софии. На этой линии, уже тогда двухпутной, но ещë неэлектрифицированной, и с грузовыми, и с пассажирскими поездами ходили тепловозы «ТЭ-3». Причëм летали так же быстро…

А теперь нас везла «ласточка» – электровоз «ВЛ-60» знаменского депо с заводским номером «1104». Я почтительно склонил голову перед украинскими железнодорожниками, столь любовно относившимися к старой технике! Ближайшие «родственники» этого электровозика – такие же «ласточки» с номерами «1111» и «1106» уже давным-давно стояли возле локомотивных депо Астаны и Караганды в виде ржавых скелетов…

А за окошком… За окошком тем временем на бедную луну неумолимо надвигалась обещанная сайтом «Фобоса» огромная туча! Заметно запрохладнело. К Кировограду, в который этот поезд прибывал в полдвенадцатого ночи, луна исчезла в этой туче совсем. Чуть раньше попëрло двум московским мальчикам в моëм купе – в Помошной на десятое место села симпатичная девочка-студенточка. Освобождая вскоре своë нижнее одиннадцатое место, я от души и совершенно искренне пожелал своим попутчикам счастливой охоты…

Зато счастливой охоты не приходилось ждать кировоградским привокзальным таксистам: с поезда я, похоже, сошëл всего один и, выбрав себе «бомбилу» на самой крутой иномарке «Рено», причëм даже сторговавшись с ним до «Восхода» за двенадцать гривень вместо пятнадцати, успел вернуться к своей тëте и сестрëнке ещë до полуночи.

А ночью… пошëл дождь! И утро встречало прохладой…

131. И СНОВА ПРО «ТАЛЬГО»

В самом первом рассказе этой главы я уже «прокатил» всех желающих в «сидячем» вагоне испанского поезда «Тальго» из Алма-Аты в Караганду. Прошло четыре года, но многие люди, особенно за пределами Казахстана, не то, что смогли сами проехаться на этом чуде испанской железнодорожной техники – они его даже в глаза не видели! А коротенькая, в двенадцать вагонов, тальговская «Фатима», в составе которой были эти «сидячие» вагоны, тем временем была снята со скоростного астанинского маршрута и отправлена на тихоходный чимкентский. «Под шумок» этот составчик даже переименовали из «Фатимы» в «Ак-Сункар». А из Алма-Аты в Астану стали ходить другие составы «Тальго» – длинные, по 22 вагона.

«Астанинский» состав поезда «Тальго» под названием «Тулпар» состоял из трëх типов вагонов: с пятью купе по два места в каждом, плюс с душем и туалетом в каждом купе (класс «Гранд», который по билетам считался «Л», то есть «СВ»); с шестью купе по два места в каждом из них (класс «Бизнес», в билетах обозначался, как «К» – купейный); и с пятью купе по четыре либо сидячих, либо лежачих места в каждом купе (класс «Турист», по схеме состава они обозначались, как «П» – плацкартные).

Самые удобные и просторные «сидячие» вагоны (причëм, что немаловажно, ещë и достаточно дешëвые!) на рейсы из Алма-Аты в Астану теперь не ставили, поэтому на сей раз мы «прокатимся» долгой зимней морозной ночью (вся дорога – затемно) из Астаны в Алма-Ату в этом самом «плацкартном».

В конце 2007 года «Пассажирская перевозка» КТЖ вдруг объявила непонятную «забастовку»: они не назначили на 29 декабря из Астаны в Алма-Ату ни дополнительных вагонов на «десятку», ни дополнительного отдельного вечернего поезда, как это делалось несколько предыдущих лет. И когда я за 38 суток до отправления кинулся в кассу, на обычный поезд билетов уже не было! В Интернете оставалось всего два билета на скоростной, да и то один из них был в «женское» купе… Ну что же, я выкупил себе предпоследний «скоростной» билет… «Сапожник без сапог»: я – человек, отвечавший на своей работе за электроснабжение всей их «КТЖ» – никак не мог найти необходимых «подвязок» в «Пассажирской Перевозке», чтобы доставать себе «Служебные расписания» и нужные билетики…

Предновогодний астанинский морозец отпустил до минус пятнадцати. Я приехал на вокзал почти за час – на «Тальго» опаздывать было нельзя: двери его вагонов задраивались наглухо ровно за пять минут до отправления и централизованно блокировались поездным электромехаником.

Мой пятнадцатый вагон оказался почти в хвосте. Показав «стюардессам» свой билет и паспорт, я зашëл внутрь: рабочий тамбур – дверь только на одну сторону перрона, а напротив – туалетец с умывальником. Нерабочий тамбур – технический отсек и диспенсер с кипятком и холодной «евроводой», плюс стопка одноразовых стаканчиков. У соседнего такого же купешника дверь выходила только на другую сторону перрона, напротив неë был такой же туалетец, а вместо диспенсера – откидной столик и стульчик для дежурной «стюардессы». Их на каждых два таких вагончика было не то трое, не то четверо, и куда после отправления прятались остальные, если, как 29 декабря, в поезде нет ни одного свободного места, а в «штабном» для них выделялось всего что-то около шести мест, я так и не понял…

Климат-контроль в составе оказался на уровне: не душно, не жарко, не холодно – НОРМАЛЬНО, что зимой в поездах бывает крайне редко. Но очень тесно: ничего не поделаешь, плата за скорость. На схеме пожарной эвакуации, висевшей на стене вагона, мне потом с немалым трудом удалось разобрать кое-какие цифры размеров – ширина прохода между вагонами и в тамбурах оказалась 900 мм, ширина прохода вдоль вагона мимо дверей купе 600 мм, общая длина вагона – вроде бы 13400, габариты купе – вдоль полок 1900, поперëк полок – 1450 мм. Ну да, идти вдоль вагона можно было только боком, а встречный народ прятался в нишах, в которых были устроены двери каждого купе. И то ладно, что мне со своим ростом в 180 см подметать макушкой потолки не пришлось. Смотреть в окно в проходе мне, стоя, было невозможно – верхний край стеклопакета кончался у моего подбородка.

Купешка по отправлению поезда была собрана в «межобластной» вид, с креслами. Полки для лежания были подняты и упрятаны в стенных нишах, причëм на нижнем крае нижних полок были прикреплены спинки кресел. Девать багаж было практически некуда: под низ нижней полки входили разве что только тапочки, а верхняя полка для багажа, сделанная над проходом по принципу советских и аммендорфовских купешников, была мало того, что откровенно маленькой, дык ещë и забита всякими причиндалами. В частности, там нашлись одеяла и откидные столики.

Баулы пришлось ставить прямо в проходе купе и, естественно, всю ночь потом о них спотыкаться. Столика в купе не было, вместо него стояла раковина умывальника с торчащим высоко наружу смесителем. Столики втыкались в подлокотники кресел, каждому – отдельно, по тому же принципу, что на некоторых рядах в самолëте «Ил-86». Но, честно сказать, для заядлых преферансистов это даже было очень удобно…

Лежать головой следовало к выходу из купе. По-другому не выходило: полки не доходили до окна сантиметров на 25, между полками и окном были сделаны отсеки-«шкафчики» для верхней одежды и какие-то полочки. Под раковиной оказался вполне цивильный отсек для мелкого мусора, типа апельсиновых корок и яблочных огрызков. Над раковиной и окном купе было укреплено зеркало, чем-то похожее на плоский компьютерный монитор: в нëм по краям была подсветка и парочка розеток для бритв. Пришедшая собрать билетики стюардесса сразу сказала, что умываться нужно только здесь, а курить ходить в вагон-бар. По ходу предложила меню вагона-ресторана с доставкой еды прямо в купе.

С нашим поездом пошëл китайский электровоз KZ4A-0003 приписки локомотивного депо Астаны. Состав имел какой-то люфт междувагонных сцеплений, ибо затолканный маневрушкой на первый путь астанинского вокзала, а затем потянутый с того же конца электровозом, он сдëрнулся с заметным рывком. Но больше таких рывков по дороге не было. Китайский электровозик стартанул со скоростью километров в 80. За Сороковой он побежал чуть быстрее – под 120. Вообще удивительное свойство этого поезда – быстро и плавно разгоняться асинхронными ТЭДами, и быстро и плавно тормозить дисковыми тормозами.

Причëм, всë было как в классическом анекдоте про чукчу, устроившегося работать в ГАИ: «Пшик есть – тормоз есть!» Когда машинист нажимал у себя в кабине на компьютерный джойстик, технический отсек за стеночкой нашей пятой купешки отзывался коротким «пшиком» на каждую набранную тормозную позицию: одним, реже двумя, один раз в каком-то месте – аж тремя. При трëх «пшиках» казалось, что он со скорости за стольник остановится прямо на месте! При отпускании тормозов сначала раздавался короткий «пшик», а затем длинный – «пш-ш-ш-шик».

Я попытался пойти покурить в этот самый вагон-бар. Ресторан и бар стояли в середине поезда подряд, ближним к нам оказался именно бар. Пройдя со своего 15-го четыре вагончика, я оказался перед помещением, наглухо забитым курящим народом. Работало два телевизора, но показывали они только экранные заставки. Кружка разливного пива стоила раза в два дороже, чем в большинстве наших пивных точек. Попытаться пройти в ресторан я так и не решился и вернулся в свой вагон.

Заглянул в туалетец – гораздо меньший, чем в «сидячем», но всë ж даже со своим 64-м размером одежды я вполне в нëм и развернулся, и поместился. Работала вентиляция, и в нижнем углу сего заведения, скромно спрятанную за почти самую крышку унитаза, я всë же нашëл то, о чëм уже догадался, но о чëм умолчала стюардесса – пиктограммку с НЕПЕРЕЧËРКНУТОЙ сигареткой…

Долго ли, коротко ли, но народ в моëм купе попросил стюардессу открыть специальным ключом защëлкивающиеся полки и разложить их. Тут стало совсем неудобно – сидеть на нижней полке при откинутой верхней стало невозможно. Низ верхней полки касался моего воротника. Впрочем, сидеть на любой полке этого типа вагона так и так было неудобно: она представляла собою пластиковое «корыто», в котором была уложена готовая постель, пристëгнутая ленточными матерчатыми ремешками с металлическими застëжками-«восьмëрками», типа как внутри иноземных чемоданов.

Бортик полки был чуть выше матрасика и давил снизу на ноги. Для людей, расположившихся на верхних местах, на открывшейся стенке оказались защëлкнуты огромные П-образные куски нержавеющих труб, очень похожие на большую половину полотенцесушителей в наших ванных комнатах. Труба втыкалась в край верхней полки, превращаясь в неплохие с виду перила. Проверять их на прочность у меня, однако ж, желания не возникло, и я смог договориться с верхней полки по своему билету на нижнюю.

Свет в купе был люминесцентный, в две длинных лампы над окном с раковиной. Его выключатель оказался на косяке купешной дверцы, там, где при закрытии двери оказывалась дверная ручка. Но возле подушки каждой полки в углу купе нашлось ещë по два выключателя – первый, с мерцающей в темноте неоновой кнопочкой, включающей расположенную в плафонах длинных ламп над окном обычную масенькую лампочку накаливания, и второй, неподсвечивающийся, включавший расположенную возле подушки вертикальную люминесцентную лампу длиной сантиметров пятнадцать, достаточно яркую для чтения при ней. На стене купе, кроме того, оказалась защëлкнута раздвижная пластиковая стремяночка, цеплявшаяся своими крючками за край любой верхней полки в любом еë месте.

Народ постепенно улëгся. Погасив весь свет, можно было даже смотреть на улицу в чуть тонированное окно. Полулëжа на своей полочке, я отодвинул занавесочку – к тому времени уже показалась половинка луны и было достаточно хорошо всë видно. За Карагандой наш «сверхзвуковой» паровозик набрал скоростëнку далеко за сто двадцать, а ближе к Агадырю, откуда до Берлика начинался самый хороший путь, помчался уже во все разрешëнные ему путейцами сто шестьдесят километров в час.

Подгулявший ночной встречный товарняк проносился мимо нас меньше, чем за четыре секунды. Подумалось: выйди там за габарит в нашу сторону груз, или сойди с рельсов вагон – и хоронить нас будут прямо в искорëженных остатках нашего вагончика… Иногда где-то там далеко вверху на какие-то доли секунды вспыхивал пунктир окошек встречного обычного пассажирского… Над пантографом нашего электровозика постоянно и равномерно горела зеленоватая искорка электрической дуги…

Однако: вытянуться во весь мой рост в тесном купе «Тальго» оказалось запросто – к моему немалому удивлению ступни не упëрлись в противоположную стенку, как это происходит в «РИЦах», «ТВЗ» или «Аммендорфах»… Вагон не раскачивался ни вверх, ни вниз – испанские амортизаторы не давали; ни вправо-влево – при поворотах все вагоны наклонялись чуть вбок при помощи хитрой системы тяг. Лишь попадая на «звеньевой» стык, наш поезд начинал обиженно и с жуткими ударами подпрыгивать на каждом из них…

«Австрийский» сварной рельсовый путь от «Плэссер энд Тэурера» до сих пор лежал не везде – стали попадаться ещë советские звеньевые стыки. Особенно много их оказалось по дороге от Берлика-2 до Алма-Аты. Равномерное частое «Дынь-дынь-дынь-дынь…» – звук напоминал тиканье старого ереванского будильника, только усиленное во сто крат. Где-то три удара в секунду. В некоторых газетах писали, что езды по советским звеньевым стыкам испанскому колëсику (не колëсной паре, колëсики там каждое само по себе) хватает всего на три рейса, после чего колëсико, ставшее щербатым, меняют. Похоже, так оно и было: когда наш поезд поворачивал влево, звук от колëс не менялся, но когда он начинал поворачивать вправо, от колëсика с этой стороны раздавался неприятный зудящий звук: похоже так, что на нëм и вправду уже было несколько выбоинок подряд… На звеньевых стыках начинали «расстëгиваться» двери в купе и в туалет, и выпадать полки в купе, если они были застëгнуты.

Под утро двери выходов и металлические окантовки тех окон, которые считались с запасными выходами, покрылись толстым слоем инея – совсем, как в самолëтах! На улице ночью всю дорогу было примерно минус 15… И сколько раз до этого мне приходилось встречать в Астане это «Тальго» – его опоздания выходили почти всегда по 20-30 минут. Но тут мы залетели на Алма-Ату-2 ровно по графику, пронесясь 1327 км за 12 часов 34 минуты! Средняя скорость поезда составила сто пять с половиной километров в час.

Это вам не лезгинка, а твист…

Лезгинка, а точнее «Танец с саблями», классически, по Владимиру Семëновичу Высоцкому, выстукиваемый зубами, случился на обратном пути в Астану, уже после Нового года, когда мне достался абсолютно убитый ледяной вагон-«РИЦ» девятого скорого, в котором практически не работало отопление, в половине купе (и в нашем в том числе) не горели люминесцентные лампы, и не закрывалась одна из боковых дверей в нерабочем тамбуре. А между стëклами оконной рамы быстро набилась смесь из мелкого снега пополам с сажей! Пришлось дремать под одеялом, покрывалом, в куртке, шапке, спортивном костюме – ноги не согревались, сон не шëл…

132. «ПРОСЛЕДОВАЛ БЕЗ ЗАМЕЧАНИЙ…»

Степаныч появился со своими картинками на ж.д.-Фотогалереях в начале 2008 года. Причëм он удивил весь народ уже второй своей картинкой, запечатлев в родной ему Караганде-Сортировочной невесть как залетевший туда тепловоз марки «М62». В Казахстане таких доселе почему-то не водилось, и чуть позже стали появляться предположения, что их прикупила себе обогатительная фабрика в Карагайлах. Как выяснилось ещë позже, не купила, а попросила временно в четырëхмесячную командировку… На этой картинке мы с ним, собственно, и познакомились.

Степаныч уже не первый год трудился машинистом в локомотивном депо Сортировки, и периодически мотался за пультом электровоза то в Астану, то в Агадырь. Само собой разумеется, что я напросился к нему в кабину хотя бы на один рейс.

В очередную субботу Степанычу выпало ехать в Агадырь. Договорились встретиться на Караганде-Пассажирской часам к четырëм вечера. Я решил подпрыгнуть туда на скоростной электричке – утренней «Сары-Арке» (есть ещë и вечерняя) – и часам к одиннадцати утра появился на астанинском перроне. Как хорошо, что у нас не Россия – не надо было париться насчëт билетов на этот «трамвайчик», их продавали прямо в его вагонах по дороге. В ожидании отправления я бродил по перрону.

На соседнем пути собирали пассажирский состав для отправки на промывку вагонов в Анар. Вагоны были в основном люксовые, с двухместными купе, которые начали готовить к лету. В этом составе попался и один из астанинских «РИЦев», капитально отремонтированный на украинском заводе «Днепровагонремстрой». Эти бело-голубенькие вагончики ходили прицепными из Астаны в Берлин. Вскоре к этому составу подали локомотив: им вдруг оказался уже давно знакомый мне электровоз, вдруг перекочевавший из депо Экибастуза сюда, в Астану. Мне довелось снять его в 2004 году отправлявшимся с одним пассажирским вагоном «рабочего» поезда, не числившегося в «Служебных расписаниях» Казахстанской железной дороги, и шедшего из Экибастуза-2 до Коржункуля…

Наша электричка отправилась чуть раньше этой «сборной Астаны». В вагоне сидело человек десять, не больше. Даже странно – по утрам суббот на Караганду, и по вечерам воскресений на Астану народу в «Сары-Арку» обычно набивалось гораздо больше. Почти вдоль всей дороги большими и малыми группами попадались «оранжевые» путейцы, жëгшие траву на обочинах. Непонятно было, зачем они еë палили, ибо на этой золе следующая трава, наоборот, росла ещë лучше. Мы так и доехали до Караганды в этой густой дымовой завесе.

Вокруг пассажирского здания карагандинского вокзала решили прокладывать ливневую канализацию: трое мужиков по очереди долбили электрическим отбойным молотком выложенную года три назад на выходе из здания на перрон первого пути тротуарную плитку. Плитка, видать, была в своë время положена на совесть – отбивалась она с заметным трудом. Под этот непрекращающийся грохот с первого пути убежал в свой далëкий рейс местный скорый поезд на Алма-Ату, затем на его место прискакал такой же скорый из Алма-Аты. Из его хвостового почтового вагона долго выгружали всякие посылки и бандероли – набралось на две полных «ГАЗели».

В этот момент вокзальный громкоговоритель объявил: «Будьте осторожны – по второму пути проходит локомотив». Почти, как у Профессора Лебединского: «Но что-то повернулось, и в голове замкнулось…» – первая же мысль была: «Да это же Степаныч! Значит едет менять бригаду, вышедшую с его поездом из Астаны, с заменой не только бригады, но и локомотива!»

Озарëнный этой догадкой, я поскакал в сторону выходных сигналов и, проскочив по перрону мимо этого разгружавшегося почтового вагона, встал чуть поодаль. Вскоре из-за пришедшего поезда и вправду показалась морда голубого «ВЛ80С» – разумеется, со Степанычем в кабине. Увидев меня, он выглянул в окошко и нажал на тормоз – электровоз с жутким скрежетом остановился: «Залетай!»

Я вскарабкался по лесенке внутрь локомотива. Степаныч заехал в тупичок перед пассажирским вагонным депо и встал там. Сразу же перешли в другую кабину, из которой был виден маневровый сигнал с нашего пути и весь перрон, он быстренько вставил в нужные разъëмы все свои ключи, настроил радиостанцию, и мы сели ждать.

Поезд, под который приехал Степаныч, появился минут через двадцать. Его локомотив, такой же, как и у нас, отцепился и вальяжно проехал мимо – локомотивные бригады поприветствовали друг друга. В динамике моментально раздалось: «Сто восьмой, заезжайте под состав, маршрут приготовлен, маневровый сигнал открыт». На маленьком маневровом светофорчике, перед которым мы стояли, синий огонëк перемигнулся на белый, Степаныч похлопал огромными эбонитовыми клавишами, расположенными у него перед пультом и, когда включились все вентиляторы охлаждения электромоторов, отщëлкал рукояткой контроллера назад и отпустил кран тормоза.

Из машинного отделения в кабину ворвался поток тëплого ветра, дверь туда тут же захлопнули, а огромная сине-голубая наша махина, недовольно гудя, покачнулась и тихонько покатилась к стоявшим впереди нас синеньким пассажирским вагончикам. Оказалось, что внутрь всего корпуса электровоза специально вдувается чистый воздух, чтобы в него через целую кучу щелей и щëлок не засасывало бы пыль и грязь с путей.

Не доехав до поезда несколько метров, мы остановились. Помощник Степаныча дал свисток, а сам Степаныч, виртуозно шуруя рукоятками и включив одновременно и ход, и тормоз, с зубовным скрежетом колодок по бандажам колëс медленно-медленно подполз к поезду. Клацнула автосцепка, и он сразу же выключил двигатели. Затем, вынув из гнëзд все ключи, только собрался перейти в другую кабину, как осмотрщики вагонов, которых стояло у поезда человека три, вдруг начали что-то кричать. Степаныч высунулся в форточку – оказалось, что мы не доехали какой-то сантиметр или два, автосцепка не дозащëлкнулась.

Он бегом снова повставлял в пульт все свои рукоятки и ключи, и сдëрнул контроллер – снова клацнуло и вагончик перед нами легонько качнуло. Вагонник маякнул, что всë путëм, и мы пошли в головную кабину. До отправления оставалось чуть больше десяти минут. Степаныч достал «кассетку» и воткнул в электронный скоростемер, называвшийся «КЛУБ-У». Умный прибор сразу же заработал, показав нам точное время, станцию, разрешëнную скорость, давление в тормозных магистралях, зелëный сигнал впереди и точное расстояние в метрах до горевшего впререди светофора.

Оказалось, что прибор оснащëн в том числе и спутниковой навигацией системы «GPS», а мужики, изначально программировавшие эти приборы под конкретную здешнюю дистанцию, объездили на электровозе всю трассу от Астаны до Сары-Шагана, точно останавливаясь мордой локомотива у каждого светофора и запоминая на навигационном приборе и компьютере его географические координаты. Оставалось только ввести нажатием нескольких кнопок количество вагонов в составе и его вес, что и было немедленно сделано.

Время стоянки поезда вышло. Динамик под потолком электровозной кабины издал мерзкий зуммер и доложил о том, что маршрут этому поезду готов, сигнал открыт, можно отправляться и счастливого пути. Помощник Степаныча назвал в ответ номер электровоза, фамилию машиниста, номер поезда, подтвердил, что сигнал открыт, пожелал диспетчеру в ответ счастливо доработать смену и нажал клавишу локомотивного свистка.

Кто-то опоздал на этот поезд, кто-то не смог взять на него билеты, кто-то возвращался из командировки домой, кто-то провожал любимую, кто-то наоборот ехал в жаркие объятья – суровый вершитель людских судеб Степаныч снова повключал все вентиляторы охлаждения, и по точному времени отправления, показываемому спутниковым скоростемером, уверенно и неумолимо сдвинул рычаг контроллера, то и дело выглядывая в форточку назад на перрон. Электровоз, всë так же сердито гудя, медленно потянул вагончики к выезду со станции.

«Соединяет берега седой паромщик…»

Локомотив, покрутившись вправо-влево по стрелкам, выбрался на главный путь трассы. «Сколько вагонов? Девять? Пять опор…» Проехав кабиной ровно пять пролëтов столбов контактной сети – расстояние, необходимое, чтобы весь поезд такой длины прошëл последнюю стрелку, Степаныч, щëлкая рукояткой контроллера, начал набирать скорость. Стрелочка указателя позиций этого контроллера прошла чуть дальше половины своего оборота. Проскочили первую станцию – в динамике сразу же раздалось:

– Караганозек, восемнадцатый без замечаний проследовал по второму главному, ограждение включено, хвостовой рукав заправлен, маршрутная девяносто, диспетчер Краснова, счастливого пути.

– Восемнадцатый проследовал без замечаний, маршрутная девяносто, локомотив сто восемь, машинист Костомаров, счастливо отработать.

Неприятности с электровозом начались у Степаныча почти сразу. Сверху над ним загорелись несколько лампочек на табло отказов. Температурные уставки срабатывания защит электрооборудования были выставлены ещë на гораздо более холодную погоду на улице, и начали срабатывать от тепла, накопившегося в машинном отделении. Сначала отключился фазоинвертор, затем парочка мотор-вентиляторов, и в какой-то момент Степаныч был вынужден ехать только на одной второй секции. Помощник убежал в машинное – посмотреть, что же там случилось, через некоторое время часть лампочек на этом табло погасла, но три так и оставались гореть.

– Карабас, восемнадцатый проследовал без замечаний…

«А дорога серою лентою вьëтся,

Залито дождëм ветровое стекло…»

Дождик начался где-то сразу за Карабасом, и лобовые стëкла электровоза покрылись мелкими капельками. Красные цифорки спутникового прибора показывали разрешëнную скорость в 113 километров в час. Степаныч в каком-то позволенном месте разогнал эту колымагу до ста девяти, но ненадолго – через буквально три или четыре километра снова станция, снова по стрелкам всего восемьдесят…

– Карамурун, восемнадцатый проследовал без замечаний…

– Карамурун, локомотив сто восемь, у вас козы на маршрутном!

– Вас поняли, сейчас примем меры…

На выходных светофорах Карамуруна, перед мостами через речку, наперерез нашему поезду неслось, перепрыгивая через рельсы, стадо в пару десятков коз. Последняя успела проскочить метров за десять до летящего на неë электровоза. На самом деле, как потом объяснил Степаныч, сбить поездом козу невозможно – эти прыткие животные, в отличие от коров и овец, умудрялись убегать от поездов. А на локомотивные бригады, сбивавшие крупный рогатый скот, местные баи уже насобачились мало того, что подавать в суды, так ещë и эти суды выигрывать! И несчастные машинисты были вынуждены выплачивать им стоимость сбитых животных…

– Дарья, восемнадцатый проследовал без замечаний…

Ощущение от поездки в кабине огромного локомотива абсолютно не было похоже на путешествие в пассажирском вагоне – всë-таки вес и рессоры электровоза были совсем не такими. Больше всего это напоминало «КамАЗ», не спеша мотающий свои километры с грузом в десять тонн на кузове и ещë шесть в прицепе по достаточно ухабистой трассе. На автомобильном переезде перед Жарыком через закрытые шлагбаумы нам наперерез вдруг решил проскочить какой-то лихой степной джигит на «жигуле-девятке». Успел! Дежурная по переезду что-то проорала ему вслед и, как выяснилось чуть позже, запомнила его номера, передав их по радиосвязи.

– Жарык, восемнадцатый проследовал без замечаний…

Проезжая Жарык, Степаныч набрал на сотовом номер кого-то из механиков в своëм депо, и объяснил, что у него в электровозе постоянно отключается то или иное электрооборудование. Сказал, что сам официально вызывать замену электровоза не будет, но бригада, которая будет менять его по Агадырю, пусть решает сама: сменить ей этот локомотив, или нет.

– Нельды, восемнадцатый проследовал без замечаний…

Железной дороги в Нельдах вообще-то не должно было быть. Изначальный проект предусматривал линию из Караганды на Жана-Арку и Каражал, к огромному месторождению угля, расположенному там. Из Каражала линия совсем другим путëм должна была выходить сразу к Моинтам. Однако тогдашний председатель Реввоенсовета Акмолинской губернии, известный казахский писатель Сакен Сейфуллин, смог каким-то образом изменить трассу будущей железной дороги так, чтобы она проходила через его родину – эти самые Нельды. Дорогу к угольным меторождениям Каражала прокладывали уже потом, по настоянию академика Сатпаева, использовав для ветки с Атасу до Каражала проект первоначальной трассы.

Степаныч рассказал, что сам посëлок, в котором потом появилась эта станция, назван в честь дочери крупного медного промышленника, ещë до революции основавшего здесь медную фабрику, развалины которой до сих пор виднелись слева от трассы, а звали ту барышню Нелей.

Дорога начала петлять между красивых сопок – эх, выбраться бы туда с фотоаппаратом – к Айсе начинался подъëм в горку, а после Айсы спуск. Подъëм со стороны Нельдов был коротким, но со стороны Агадыря – достаточно длинным и Степаныч рассказал, как мучаются в этом месте стартующие из Агадыря на север грузовые. Вскоре попался неохраняемый переезд, через который, как рассказали, проходил в своë время маршрут автомобильного ралли Улан-Батор – Париж.

– Айса, восемнадцатый проследовал без замечаний…

Станционный посëлок Агадырь, к которому мы подъезжали, был основан в 1936 году, а в 1937 году в нëм появилось паровозное депо. С началом войны в это депо был эвакуирован весь персонал киевского депо Дарница, и в Агадыре стали делать ремонт фронтовых паровозов. Затем в этом посëлке разместилась строительная организация, прокладывавшая железную дорогу от Моинтов до Чу. С 1973 года Агадырь стал на двадцать лет районным центром, переехавшим затем в другой посëлок. Население Агадыря в его лучшие времена доходило до 15 тысяч человек, и во времена СССР тут успели воздвигнуть телевизионную вышку высотой в 347 метров. Эта тонкая игла квадратного сечения на растяжках, увешанная кое-где спутниковыми тарелками, была видна издалека.

Машинист, пришедший сменить за пультом электровоза Степаныча, оказался мужиком нормальным: «Какую защиту выбивает? Да и чëрт с ней – ты же доехал, значит и я доеду».

Сдав локомотив, Степаныч со своим помощником Юркой повели меня в дом отдыха локомотивных бригад. Ночью, через восемь часов, предстояло ехать обратно, уже на другом электровозе и с другим поездом. Двухэтажная гостиница агадырского филиала «Локомотивно-Сервисного Центра» оказалась очень тëплой и чистой. На первом этаже рядом с вахтëршей расположилась столовая, чуть дальше – «курилка» с телевизором и гостиничные номера. В холле стоял стеллаж для обуви и вещей, а рядом с ним висел огромный стенд с описаниями и схемами самых различных железнодорожных крушений, происходивших в разное время по всему Казахстану. С удовольствием прочитал бы его весь, но мелкие тексты верхних описаний и таблиц различить уже не смог.

Степаныч позвонил в депо, доложился о прибытии, узнал, во сколько ему завтра предстоит явка к поезду, взял у дежурной тëтеньки ключи от двух номеров на втором этаже, и мы пошли заселяться.

Номера были двухместные, в одном из них помощник Степаныча Юрка поселился отдельно, потому что не переносил храпа, а в другом поселились мы. В каждой комнатке стояло по две кровати с какими-то жëсткими матрасами, не мягче голой плацкартной полки, но с очень чистым и накрахмаленным постельным бельëм, тумбочка и вешалка для одежды. По-спартански. В конце коридора был туалет – «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная» – мы сходили туда умыться и все втроëм спустились вниз.

Столовая дома отдыха локомотивных бригад Агадыря работала круглосуточно, предлагая плов, бешбармак, котлеты, пирожки с беляшами, какой-то незамысловатый супчик на первое, разные газированные напитки в больших пластиковых бутылках, пакетики кофе «три в одном» и чай. Бедолаге Степанычу, питавшемуся здесь не первый десяток лет, всë это уже давным-давно приелось настолько, что он уже тихонько вздрагивал от одних только названий этих блюд, постоянно умоляя дома свою супругу: «Не готовь, пожалуйста, плов!» На что я ему вполне резонно заметил, что из всех столовых, коих мне пришлось повидать по заводам и вокзалам за два десятка лет командировок по всему бывшему СССР, эта ещë далеко не самая худшая.

Мы взяли по пловешнику, чай, я прихватил ещë парочку местных беляшиков, как оказалось, вполне ничëшных. Дождавшись, пока другая локомотивная бригада освободит нам пару стульев, которых там почему-то было крайне мало, мы сели ужинать. Столовая оказалась даже чуть дороже, чем такое же заведение на моей работе в центре Астаны, что меня, честно сказать, даже удивило: попадавшиеся мне «где-то вдали от столицы» столовки и кафешники – в том же Кустанае, к примеру – почему-то оказывались дешевле нашей астанинской примерно раза в два…

Поужинав, мы со Степанычем выбрались на улицу и просидели на лавочке в курилке ещë около часа, болтая о том, да о сëм, пока он не напомнил: «В пол-четвëртого ночи ехать обратно, пошли спать!»

Ночью у него разболелся какой-то зуб. Наглотавшись анальгина, Степаныч всë же как-то снова уснул. А в начале четвëртого утра, когда дежурная по дому отдыха пришла нас будить, я поднялся и громко сказал: «35-й фирменный скорый поезд «Юлдуз» сообщением Ташкент–Омск прибывает на второй путь!» Это был состав, с которым предстояло ехать обратно. Степаныч, нехотя, пошевелился: «На медосмотр не зовут? Значит есть ещë почти полчаса…»

Тем не менее я поднялся, оделся, и пошëл умываться. Пока я там то да сë, локомотивная бригада тоже поднялась и пришла чистить пëрышки. Вскоре мы спустились в столовую. Народу за ночь, похоже, чуть прибавилось. Мужики принялись завтракать и беседовать с приехавшими из Караганды другими бригадами, а мне есть не хотелось. Я взял себе только пиалку горячущщего чаю, да и то всего одну: хотелось больше, но зная, что в этом электровозе нормального сортира нет и, если что, то только бежать в переход между его секциями, брать вторую пиалку чая я не рискнул.

До прибытия нашего поезда оставалось около получаса. Ночью вызвездило, и начался дикий холод – если не ноль, то что-то где-то около. Мы пошли на станцию. Прямо напротив дома отдыха уютно расположился огромный товарняк-длинномер с трëхсекционным электровозом в голове. Пока мы его обошли, прошло минут десять. Поезда ещë не было, и бригада спряталась в домике для дежурных вагонниц. Я же героически достал штатив, собрал его, и стал пытаться снять расположившиеся в тусклом свете прожекторов несколько локомотивов с грузовыми составами. Но мне не везло: один из товарняков, не дождавшись окончания пятнадцатисекундной выдержки на моëм фотике, вдруг решил отправиться и размазался, кадрик со следующими двумя электровозами тоже не получился.

Объявили прибытие поезда, Степаныч с Юркой выбрались из домика и пошли к перрону. Вдали замаячил прожектор прибывавшего локомотива. Через пару минут этот состав остановился возле нас. Степаныч сразу полез в кабину, а я остался под перронным фонарëм, прикидывая, что вот если бы тот машинист не доехал бы до столба метра три, мог бы получиться вполне ничëшный кадрик. Но он заехал за столб буквально чуть-чуть, и морда локомотива оказалась уже в тени. Набраться такой наглости, чтобы попросить Степаныча тихонько сдать весь этот фирменный скорый метров на пять назад, я даже ради редкостно красивого ночного кадрика не рискнул.

Бригада, приехавшая из Сары-Шагана, выбралась из кабины, я залез в тëплое нутро электровоза и захлопнул дверь. Степаныч уже включил все приборы, радиосвязь и скоростемер, кинул на заботливо протëртую Юркой колонку контроллера пакет с разномастными конфетками, пристроил за приборным щитком у самого лобового стекла бутылку сладкой газировки, по ходу опробовал по командам вагонников тормоза, на табло отказов этого локомотива ни одной лампочки не горело – всë, теперь можно было и полетать.

Динамик и вправду вскоре объявил о готовности маршрута и сигналов, помощник Юрка зажëг верхний прожектор, и мы потихоньку тронулись. Достаточно тусклый, как оказалось, свет пятисотваттной лампочки в верхнем прожекторе высвечивал максимум с десяток опор контактной сети перед нами. Длинномер, ушедший на трассу минут на двадцать раньше нас, с невероятной для него прытью успел проскочить подъëм в горку, Айсу, и теперь его тормозили в Нельдах нам под обгон. В динамике началось:

– Тридцать семь девятнадцатый, принимаетесь на второй главный, следуйте до маневрового сигнала, маршрут готов!

Длинномер не помещался во всю длину этой станции, и ему разрешили чуть заехать за выходные сигналы, чтобы он освободил своим хвостом задние стрелки. Потом их перевели и приказали машинистам длинномера сдать чуть назад, чтобы локомотив у них снова оказался перед выходным светофором с этого пути. Диспетчер станции разбирался с ним достаточно долго, мы уже видели саму эту станцию, когда из репродуктора раздалось:

– Шестьдесят восьмой, принимаетесь на первый главный путь, маршрут готов, сигнал открыт, маршрутная девяносто, счастливого пути!

Скорый поезд номер 68 незадолго до этого проскочил по трассе нам навстречу, уже приближаясь к самому Агадырю. Удивлëнный Степаныч немедленно выдернул из зажимов трубку рации:

– Шестьдесят восьмой? Тридцать пятый вообще-то?!!

– Извините, пожалуйста! Тридцать пятый, маршрут готов…

– Тридцать пятый проследовал без замечаний, счастливо доработать смену…

Половинка Луны, светившая нам слева, потихоньку спряталась за облака, и ближе к Жарыку вдруг снова пошëл дождь! У нашего поезда была там четырëхминутная остановка.

– Маршрутная по станции восемьдесят, с остановкой, опоздание графиком две минуты.

– Понял, маршрутная восемьдесят, с остановкой, опоздание графиком две минуты, – отозвался Степаныч и принялся притормаживать, горестно вздохнув, – Никогда не умел укладываться в график на этом участке, да теперь, видимо, уже и не научусь…

Состав подкатил к перрону, на котором мокло под дождëм с пару десятков нахохлившихся человек, ожидавших нас, как манны небесной. Стоянка получилась не четыре минуты, а две, которых, впрочем там всем вполне хватило.

– Жарык, тридцать пятый проследовал без замечаний…

Едва проехали Жарык, как стукнул самый настоящий мороз, градуса в три или четыре. За окном начало потихоньку светать, дождик кончился, но капельки воды на контактном проводе успели подмëрзнуть, и начался «сварщик» – пантограф нашего локомотива искрил на всю округу. Продолжалось это, однако, недолго – минут десять или пятнадцать.

– Карабас, тридцать пятый проследовал без замечаний…

Сразу за Карабасом дорога делала приличный правый поворот. Ограничение при выходе в кривую было в семьдесят километров в час. Электронное табло спутниковой навигации показывало, однако, «082». Степаныч уже успел притормозить верхней цифрой до «072», когда этот хитромудрый агрегат вдруг показал в окошке «070» и начал мерзко пиликать! Оказалось, что эта автоматика при малейшем превышении верхней цифры реальной скорости над нижней «разрешëнной» пиликает ровно семь секунд, а потом автоматом срывает тормоза. Но доблестный Степаныч успел за какую-то пару секунд сбросить остаток скорости и пиликать перестало. Уф-ф-ф…

– Караганозек, тридцать пятый проследовал без замечаний…

Караганда-Пассажирская приняла нас на четвëртый путь от вокзала. Стоянка поезда была аж в полчаса. На улице светило ярчайшее солнце, но был совершенно дикий холод. Степаныч, закутавшись в куртку, пошëл смотреть ходовку своей лайбы, а Юрка принялся что-то писать в огромной бумажной портянке «путевого листа». Чуть позже снова – продувка тормозов, динамик, «готов…» – последнее «Проследовал без замечаний…» мы услышали от дежурного по Караганде-Новой.

Бригада менялась по Сортировке, к перрону которой Степаныч подрулил минута в минуту. Сменные машинисты нас уже ждали и тут же поднялись в пилотскую кабину. Я, пока они передавали друг другу локомотив, немедленно сбегал к близлежащему станционному туалету, а затем мы пошли к зданию местного локомотивного депо. Сдав там все положенные документы и «кассету» от «КЛУБа-У», Степаныч ещë и устроил мне шикарную экскурсию по самым дальним анналам этого депо…

Господам машинистам и их помощникам я не позавидовал только в одном: как же всë-таки тоскливо было ехать столько часов по трассе без музыки… Из-за необходимости всë время слушать сообщения по рации, порою с приличными помехами, включить в кабине ну вот хоть какой-нибудь масенький китайский магнитофончик-приëмничек, пусть даже и с самым тихим звуком, было невозможно…

* * *

Все реальные номера локомотивов и поездов, фамилии, имена и отчества от греха подальше изменены на вымышленные. Возможные совпадения чисто случайны. Я не хочу, чтобы у этих людей были неприятности.

133. ПРАЗДНИК В КОНЦЕ ЛЕТА

Люди, переехавшие в своë время вместе с нашей национальной компанией из Алма-Аты в Астану, постепенно стали находить себе новые места работы и увольняться, большей частью возвращаясь обратно в Южную Столицу Казахстана. На их место стали приходить новые сотрудники, причëм некоторые из них были тоже не из Астаны. Так у нас в коллективе появились павлодарец Рашит и жительница Экибастуза Асима Магруповна. В Астане они жили на съëмных квартирах и комнатах (Рашит – как раз у меня), и на каждые выходные мотались в свои города.

Мне давно уже хотелось снова побывать и там, и там – тем более, что уже опять с новым фотаппаратом, на сей раз зеркальной цифровой камерой «Сони-Альфа А100К». Я искренне надеялся на то, что после предыдущей «железнодорожной» экскурсии по этому городу, случившейся три года назад и закончившейся в экибастузском ГУВД, местная полиция успела меня подзабыть, и решил упасть «на хвост» Рашиту. Тем более, что он на сей раз собрался домой вместо поезда на собственной машине, и оплата части расходов на бензин была ему весьма кстати.

Накануне, 28 августа, мы отмечали на работе день рождения одного из наших сослуживцев, головушка наутро побаливала весьма ощутимо, и я с трудом дождался окончания предпраздничного рабочего дня, тем более, что сокращëнные предпраздничные дни в нашей организации почему-то не практиковались. Ещë в обед мы с Рашитом сбегали домой и заранее собрали вещи.

Пора было отправляться в дальнюю дорогу, но мой крайне измученный «нарзаном» организм срочно требовал элементарного восстановления «кислотно-щелочного баланса». Бутылочка «Журавлей» из близлежащего продуктового магазинчика пришлась как нельзя кстати, но вот только нормальной закуси к этой бутылочке в этом масеньком «супермаркете» не нашлось. Пришлось купить плитку тëмного шоколада.

Вы когда-нибудь пробовали закусывать водку шоколадкой?

Надвигался самый святой для Асимы Магруповны, отработавшей до этого не один десяток лет на экибастузском угольном разрезе «Богатырь», праздник – День Шахтëра. По первой мы с ней накатили, едва Рашит только начал выруливать на «взлëтку» – почти забитую пробками астанинскую улицу Богенбая…

После второй полегчало. Валитов тем временем заскочил под «горбатый» мост на автозаправку «Гелиоса» и, остояв очередь, залил полный бак. Проскочив уже закрывавшиеся к этому времени оба базара, мы вылетели на павлодарскую трассу, и стрелочка спидометра рашитовской «Хонды-Аккорда» плавно поползла к ста двадцати…

До темноты мы успели доехать до Ерментау. За одним из придорожных кафешников притулилась заветная деревянная будочка, которую мы не преминули посетить. Через несколько минут полетели дальше. Рашит перевалил через горушки между Ерментау и Улентами и тогда уже окончательно стемнело.

А нам-то с Магруповной что?!! Мы плавно, по «писярику», докушали «Журавликов», когда впереди замаячили огни Чидертов. Справа по железной дороге нам навстречу вдруг просквозила ярко освещëнная, но абсолютно пустая электричка! Я удивился: никакого пригородного сообщения в этих краях и в помине никогда не было?!! Позже оказалось, что электропоезда ходили из Ерментау на размен в Экибастуз, где им делали ТО, порожняком. Скоростного рейса 801 Астана – Павлодар тогда ещë не было.

Нурлан, супруг Асимы, ждал еë на другой машине перед развязкой нашей трассы, по которой сверху проходила автодорога из Экибастуза на обе ГРЭС, электроподстанцию-«миллионку» и Солнечный. Остановились буквально на пару минут, поздоровались с человеком, и Магруповна пересела к мужу. Мы поехали дальше.

«Хонда-Аккорд» понятное дело, что не маршрутный автобус: через какой-то час Рашит уже залетал на мост через Иртыш. Покрутившись по Павлодару, мы уже в кромешной тьме подъехали к его дому. Пять часов – с такой скоростью я из Астаны в Павлодар ещë ни разу не ездил. Мама Рашита тëтя Света приготовила на ужин восхитительнейший бешбармак, после которого Рашит со своим отцом, дядей Тагиром, ещë смогли сесть и смотреть до четырëх утра футбол с выигравшим суперкубок «Зенитом», а я не выдержал и упал в койку…

Утро началось с визита к жене Рашита, которую уложили на «сохранение» в областной Перинатальный центр Павлодара – ей было скоро рожать Амирку. Дядя Тагир отвëз нас всех туда на машине и примерно через час, когда барышню позвали под очередную капельницу, Рашит повëл меня по городу для показа местных достопримечательностей.

О первой из них я, к своему немалому удивлению, ни разу до этого не слышал, хотя и был в Павлодаре несчëтное количество раз: буквально в полутора кварталах от вокзала, прямо посреди обычного, казалось бы, жилого двора стоял огороженный со всех сторон высокой металлической сеткой железнодорожный вагон. Это был бронированный шестиосный салон-вагон номер «Ц-4», видимо ещë довоенной постройки, притулившийся между коттеджем, в котором жил бывший начальник Павлодарского отделения Целинной ж. д. Аби Саркыншаков, и двором павлодарской отделенческой железнодорожной научно-технической библиотеки.

Он стоял на отрезке пути, уложенном на железобетонные шпалы, и в своë время был «членовозом» для Саркыншакова. Причëм местные уверяли, что изначально это был вагон не менее, как самого Сталина. Пока я сделал пару-тройку снимков, Рашит рассказал, что перед тем, как это чудо железнодорожной техники приволокли БТРами на это место, с его днища листы брони срезали, иначе его бы сюда не дотащили. Его супруга, работавшая до этого на одном из местных телеканалов, объяснила, что Саркыншаков ни разу не пустил внутрь этого вагона ни одного журналиста, и поэтому никто не знает, что у этого салон-вагона внутри… Первая статья об этом чуде железнодорожной техники в газете «Время» только на следующий год.

Накатив вкуснейшего местного пивасика в одной из околоавтовокзальных кафешек, мы пошли в сторону Иртыша. На улице было почти под тридцать градусов, солнышко, три часа дня, суббота, праздник – День Конституции – однако же я сильно удивился, когда городской павлодарский пляж на Иртыше вдруг оказался абсолютно пуст! При том, что вся остальная набережная была запружена гуляющим и отдыхающим народом…

Ближе к вечеру Рашит поскакал на встречу со своими давнишними друзьями, объяснив мне, где они будут. Я же, чуть подождав окончательной темноты, решил сначала проехаться до железнодорожного вокзала и снять там несколько ночных кадриков. Сев в трамвайчик, которые в Павлодаре ходили чуть ли не всю ночь, и быстро добравшись до станции, я оказался на абсолютно пустом перроне. Никаких поездов не было, и лишь в центре станции, прямо напротив пассажирского здания, на пятом или шестом пути от него, слиплось в кучку несколько экибастузских и астанинских электровозов.

Пройдясь по пустынной платформе второго и третьего путей, я достал штатив, снял сначала кадрик самого здания вокзала, изящно светившегося через свои синие оконные стëкла, а затем стал пытаться снять стоящие электровозы, светившиеся кое-где кабинами и буферными фонарями. Кадрик никак не удавался – «Альфа» отказывалась наводить по этим тусклым огонëчкам автофокус. Я сделал уже пять или шесть кадриков на разной выдержке и глубине резкости, когда до меня вдруг решил докопаться какой-то местный «ВЖДО-шник».

Молодой паренëк в форме начал втирать мне, что там, где стоят локомотивы, уже охраняемый им парк, и ничего снимать нельзя. Поскольку он ну вот абсолютно не был похож на банального вымогателя, а действительно пытался тут что-то сторожить, я (продолжая делать по ходу кадрики) попытался разъяснить несчастному, замордованному своим начальством человечку, что у нас на самом деле написано в Законе о СМИ и Административном Кодексе страны. Что там мне никто и ничего снимать на этой железной дороге не запрещает! Но парнишка упорно стоял на своëм и последнее, что я ему сказал, было: «Братишка, если я оказался бы человеком на редкость кровожадным, я бы тупо подал на тебя в суд. И судье при рассмотрении этого дела твои должностные инструкции, непонятно кем и как написанные, будут до фонаря!»

Но до этого человечка, похоже, не доходило. Впрочем очередной кадрик с этими электровозиками у меня вдруг получился – и по освещëнности, и по резкости. Я спокойно сложил в чехольчик штатив и пожелал на прощанье этому «ВЖДО-шнику» объяснить своим начальничкам, что в Астане, с еë видеокамерами над каждым перроном, никто из «служивых» фотографов не трогает…

Рашит между тем уже как минимум пару часов резался со своими кентами в бильярд в ночном клубе. Вскоре, опять же на трамвайчике, я был там. И без того оригинальное по своей архитектуре здание бывшего кинотеатра «Баянаул» на павлодарской улице Кутузова кинотеатром быть перестало, и теперь в нëм были ресторан, бильярд, боулинг и дискотека, полная молоденьких девочек. Развлечения на любой вкус и на всю ночь! Здание снаружи было ярко и оригинально-разноцветно подсвечено, а у самой дороги стоял светящийся макет огромной белой кегли.

Вход в заведение стоил 200 тенге. Кружка пива – 120. Палочка обалденного шашлыка из свинины 400 тенге, из баранины – 450. Час боулинга – 500. Час бильярда – 400. На 30 долларов США можно было гулять всю ночь! Боже, ну жили же люди хоть где-то по-человечески, а не так, как в этой самой Астане?!!

Самое интересное состояло в том, что с официантами нужно было расплачиваться не наличными, а электромагнитной карточкой с пополняемыми суммами, которую выдавали при входе и забирали при выходе. Внеся на карточку чуть больше трëх тысяч тенге, я к двум часам ночи при выходе из сего заведения даже получил на «ресëпшене» какую-то сдачу…

К вечеру следующего дня Рашит с отцом собрались ехать на открытие охотничьего сезона. Я же решил сгонять в Ермак, где не был лет, наверное, уже с десяток. Во времена СССР туда ходило два пригородных поезда и несколько рейсов на самолëтике «Ан-2» в сутки. Во время навигации по Иртышу туда два-три раза в час уходили скоростные теплоходы, а зимой Речной вокзал Павлодара превращался в автостанцию, с которой в Ермак ходили автобусы.

Теперь, когда Ермак стал называться Аксу, пригородный поезд стал ходить через него только один раз в два дня. К нему, правда, добавилась парочка транзитно-пассажирских поездов, но тоже не ежедневных. Самолëтов и теплоходов больше не было: их убила беспросветная жадность «горюче-смазочных» спекулянтов. А маршрутки стали теперь ходить прямо от железнодорожного вокзала Павлодара, основавшего у своих перронов автостанцию, расположенную ровно в двадцати шагах от «основного» автовокзала. Вообще-то у этих маршруток существовало расписание, но на самом деле они отправлялись по мере заполнения салона.

Когда я подошëл к посадочной платформе, в очередной из них оставалось всего два свободных места. Тут же пришла кондукторша, продала всем пассажирам по билетику, заранее отпечатанному на каком-то компьютере, и мы поехали. Современная маршрутка на Ермак шла быстро. В отличие от советских «речновокзальских» автобусов, заезжавших в своë время внутрь Ленинского, наш микроавтобус быстро проскочил по трассе до последней «ленинской» развязки, свернул на неë, и всего через полчаса мы домчались до поворота в посëлок ГРЭС. Там я и вышел.

Мост автомобильной дороги над железнодорожным полотном оказался разобран на ремонт. Кое-где уже стояли опоры нового моста, возводимого в этом месте, а машины ходили через охраняемый железнодорожный переезд со шлагбаумами, оборудованный чуть дальше. Поднявшись на насыпь строившегося моста, я сделал кадрик Ермаковской ГРЭС, чтобы прикрепить его потом через «Панорамио» к спутниковым картам «Планеты Земля», и спустился к железной дороге.

Однопуточка, шедшая от Разъезда Бастау, называвшегося когда-то Входным, вела теперь не только до Ермака, а аж до Жана-Семея. До станции Ермак-Грузовой, переименованной теперь в Аксу-2, она стала электрифицированной. Достройка железки до Дегелена и соединение еë у бывших ядерных полигонов с семипалатинской веткой к увеличению движения поездов по ней явно не привела.

Я стоял в ожидании хоть какого-нибудь поезда в любую сторону, когда на ГРЭС вдруг сорвало аварийный клапан парового котла. Душераздирающий грохот разнëсся по всей округе, но секунд через пять так же резко утих. Причëм утих не сразу – эхо вернулось раза четыре. Откуда оно отражалось посреди почти голой степи, оставалось только гадать! Тем временем на тропинке, шедшей от автотрассы к посëлку за моей спиной, вдруг появился ментяра с папчонкой под мышкой. Я хоть и проторчал в этом месте к тому времени почти час, но ни одного кадра же ещë не сделал, поэтому снова отвернулся в сторону автомобильного переезда. Минут через пять сотрудник МВД переполз, наконец, железнодорожную насыпь. Я обернулся – полицейский недоумëнно мазнул по мне взглядом и пошëл себе дальше в сторону Аксу.

В это время шлагбаумы на переезде наконец-то закрылись и вдалеке между опорами строившегося моста показался силуэт идущего локомотива. Красно-синий электровоз экибастузского депо с составом полувагонов с углëм для ГРЭС проскрежетал тормозами мимо меня и аккуратно затянул состав на станцию. Кадрик получился так себе: он шëл против солнца. Но других поездов всë равно так и не было.

Покрутившись около насыпи ещë с полчасика, я решил поехать в город на станцию Аксу-1. Автобусы третьего маршрута из Ермака в посëлок ГРЭС ходили, как и прежде. Только уже не «Икарусы», а «Вольво», правда, тоже с «гармошками» – в рабочие дни народу на ГРЭС ездило много. Но этот день был выходной: полупустой автобус прошелестел в сторону посëлка ГРЭС, и я приготовился ждать его возвращения минут двадцать. Маршрутки из Павлодара, даже высадившие часть своих пассажиров у поворота в посëлок, на остановке «ГРЭСстрой», у павильончика которой я притулился, почему-то не останавливались. Тем более я удивился, когда рядом со мною тормознул какой-то пожилой дяденька на «Ауди»: «В город? Садись, подвезу!» Меня совершенно бесплатно подбросили на шесть километров до Ермака и высадили в самом центре города.

Я побрëл по главной улице в сторону железнодорожного вокзала. Естественно, что за столько лет «капитализма» городок изменился до неузнаваемости. Все магазины, по которым мы с Саматом бродили в советские времена, превратились теперь в банальные барахолки и базарчики. Таким же «супермаркетом» стала теперь и столовая, в которой ровно 10 лет назад бывший начальник экибастузского диспетчерского центра Андрюха Онищенко, эмигрировавший теперь в другую страну, угощал на обратной дороге с завода «АЗФ» меня и юриста Нурлика Жетписова вкуснячим борщом…

Когда я добрался до железнодорожной станции в Ермаке, называвшейся теперь Аксу-1, оказалось, что автовокзала, располагавшегося всю жизнь прямо рядом с ней, больше там нет! Точнее, само здание автовокзала стояло на прежнем месте, только в нëм теперь были паспортный стол, БТИ и целая куча подобных учреждений Министерства Юстиции. Вокзал был совершенно пуст, ни единого человека или поезда, пусть даже и грузового. А сразу за пустырëм, на котором когда-то приземлялись павлодарские рейсовые «кукурузники», теперь выросло несколько девятиэтажек. Кондукторша третьего автобуса, стоявшего на конечной у вокзала, выпала в осадок, когда я спросил у неë, откуда теперь ходят автобусы на Павлодар:

– Вы сколько лет здесь не были?!!

– Десять.

Видимо подумав, что я жил здесь раньше, тëтенька начала мне объяснять расположение новой автостанции по другим городским объектам. Но я этого города так досконально и раньше не знал, поэтому в конце концов нужную остановку она милостиво согласилась подсказать мне на месте.

Подсказала.

Оказалось, что мужик, вëзший меня на машинке от «ГРЭСстроя», почти возле неë и высаживал! Я понëсся к маршруткам. Ермаковская автостанция отправляла рейсы точно так же, как и павлодарский вокзал, по мере заполнения. Отличие состояло в том, что зашедшая в салон кондукторша деньги за проезд с пассажиров собрала, но билетов никаких не выдала. Не знаю уж, как воевали с нею командированные, но мне сейчас билет и не был нужен…

Микроавтобус «Мерседес» доставил нас к павлодарскому вокзалу минут за сорок. Я зашëл в супермаркет, набрал разных вкусных сладостей и остаток вечера скоротал, разговаривая о том, о сëм с тëтей Светой – возвращение охотников ожидалось только завтра…

Утром 1 сентября, на третий день праздников, я уезжал в Экибастуз. Там меня уже ждала Асима Магруповна, а Рашит должен был заехать за нами к вечеру, чтобы уже всем вместе возвращаться в Астану. Билет на самый первый автобусный рейс, отправлявшийся туда в семь утра, я взял заранее, при этом кассирша павлодарского автовокзала была крайне удивлена тем, что у неë берут билеты в Экибас аж за двое суток! На половину седьмого утра я вызвал себе такси (в человеческом цивилизованном городе Павлодаре и это стоило на порядок дешевле, чем в Астане) и, пока оно ехало к нам, тëтечка Света напоила меня горячим крепчайшим чаем…

Видимо, это меня и «подкосило». Сев в автобус – на редкость законопаченно-душный трëхмостовой «Вольво», я буквально через десять минут почувствовал себя плохо: «мотор», похоже, уже допрыгивал до моего мозжечка! Мне казалось, что ещë чуть-чуть, и моë сердечко проломит мне верхушку черепушки и выскочит наружу!!! Впрочем, пакетик необходимых таблеток вместе с запястным тонометром у меня при себе был, но воспользоваться тонометром было нереально – хитрый японский приборчик ловил не мой пульс, а все ямы на трассе. Наглотавшись наугад кордарона и нолипрела, я достал оба носовых платка, которые минут через пятнадцать стали мокрыми насквозь…

«Вольво» между тем проскочил Ленинский, водилы и не подумали включить вентиляцию (им-то что – возле них окошко было открыто!), зато почти сразу под потолком заработал «видик», на котором они включили российский сериал «Атаман». Навоевавшийся в Чечне подполковник вышел в отставку и вернулся в свою родную кубанскую станицу, где вдруг вскоре оказались те же самые чеченцы, с кем он недавно воевал в другом месте.

Подполковник, по которому до сих пор сохли все его бывшие одноклассницы, сколотил себе компашку из их уже взрослых сыновьëв и начал воевать за светлое будущее своего посëлка со всеми подряд – бандитами, чеченцами, продажными ментами и прочими… Кино – оно и есть кино: хорошие парни вегда побеждают плохих везде, кроме девятичасовых новостей…

«Кинопорядчика» Юрия Гладильщикова из существовавшего в то время журнала «Русский Newsweek» из меня всë равно бы не получилось: я не фанат киноискусства, вдобавок чем кончился этот сериал, узнать так и не удалось – наш автобус прибыл в славный город Экибастуз. Водители сказали, что стоянка автобуса в Экибасе будет сорок пять минут, и я искренне пожалел тех, кому предстояло ехать дальше. По ходу оказалось, что автобус этот хоть и шëл дальше в Караганду, но ехал каким-то на редкость «кривым» маршрутом: не через Чидерты и Молодëжный, а через Экибастуз, Баян-Аул и Ульяновский. Они мало того, что уже отмотали почти сотню лишних километров, так ещë и продолжали маяться на длинных стоянках этого рейса…

Я собирался сначала пройтись с фотоаппаратом по перронам Экибастуза-1, а уже потом позвонить Магруповне. Но Асима позвонила мне сама: «Приехал? Щас буду!» Я не успел докурить сигаретку, когда возле автовокзала лихо, подняв облако пыли, тормознула еë тëмно-красная «праворукая» «Калдина». Мы понеслись по городу.

Первым делом я попросил Магруповну завернуть к конечной дизель-поездов на станции Городская-А. И тут оказалось, что эти дизеля больше не ходят! Их заменили автобусами, а мои кадрики трëхлетней давности с этими поездами с плëнки, конфискованной сотрудниками местного ГУВД и возвращëнной мне друзьями Геннадьича обратно, уже стали историческими!

Первое сентября – город отмечал День Знаний, по улицам ходили расфуфыренные школьники, а водители ездили со скоростью не больше сорока, и с включëнным дальним светом, за чем зорко следило всë местное ГАИ в своëм самом полном составе. Магруповна какими-то тайными тропками прокралась на «Калдине» к офису своего супруга и взяла у него талончик на бензин. Мы помчались в сторону Экибастуза-2.

Левее моста автотрассы, шедшей в аэропорт, располагалось построенное там ещë в середине восьмидесятых годов прошлого века депо для пригородных дизелей и электричек. Попасть туда я мечтал давно, но три года назад, выйдя из Экибастузского ГУВД, соваться в него после этого не рискнул. Магруповне было проще: еë сестру, достаточно большую начальницу на Экибастузе-2, там знала каждая собака. Поэтому госпожа Бощаева, лихо подрулив к административному корпусу, моментально уболтала пареньков-охранников этого депо пропустить нас на территорию.

Моя челюсть, падая, звонко клацнула о ближайший рельс.

В главном ремонтном ангаре ничего интересного не было, а вот во дворе за ним я, на радость всей «Фотогалерее «Паровоза», тут же отснял пару десятков весьма нестыдных кадриков. Больше всего меня поразил там дизель-поезд ДР1А-206, стоявший на одном из путей с развороченной мордашкой. Это была историческая машина: на ней в присутствии Президента страны в 2001 году открывали движение по свежепостроенной линии от Ермака до бывших ядерных полигонов. Мужики из числа работников депо хоть и придавили на нас «косяка», но особо возбухать не стали. Впрочем, мы там долго не задержались, и минут через двадцать «Калдина» полетела на ту сторону станции Экибастуз-2, которая была за мостом.

Здесь я оказался впервые. На тракционных путях за станционными постройками стояла парочка «минуглепромовских» тепловозов с составами порожних полувагонов, готовых к отправлению на «Богатырскую». Я сделал и такой кадрик. Асима развернула машинку, и мы понеслись на «Богатырь».

Пропуск на разрез у Магруповны был оформлен заранее, и на КПП нас не задержали. Обогнув по дороге здание администрации «Богатыря» и огромное депо для их «ОПЭшек», мы повернули вправо и вскоре оказались у новой смотровой площадки на самом краю угольной «ямы», оборудованной теперь трëхэтажной вышкой с балконами и лестницами и двумя вертолëтными площадками для доставки сюда самого высокого начальства. Старая смотровая площадка была раньше совсем в другом месте…

Я пожалел, что у меня к моей «Соньке» нет объектива-длиннофокусника. Впрочем, впечатлений мне хватило и без него. Тем более, когда рядом была Магруповна, отработавшая здесь столько лет и рассказывавшая об этой яме такие вещи, какие не прочтëшь ни в одной «Википедии».

Через полчаса мы были обратно в городе, в который постепенно проникала таки цивилизация! На бывшем пустыре возле гостиницы «Экибастуз» красовался теперь новëхонький торговый центр, облепленный со всех сторон летними площадками кафешников. Это тебе не пустырь с одиноко стоящей посреди него автоцистерной-прицепом, из которой наливали в кое-как помытые стеклянные кружки пиво с мыльным привкусом…

Хозяином кафешника, в который меня привезла Асима, был знаменитый спортсмен-марафонец Марат Жыланбаев, оббежавший все пустыни планеты. Муж Магруповны Нурлан уже тоже был там – к нему приехал старый друг из Павлодара. Мы спрятались под разноцветным зонтиком от ярчайшего солнца, и первым делом передо мною появился бокалище холодного «Павлодарского».

Это был почти оргазм…

Чуть позже появились манты и водочка. Правда, мы с Асимой там долго не засиделись – мне очень хотелось прокатиться и до ГРЭС-2. Для такой машины, как у неë, и тем более для такой лихой шофëрши сорок километров не были расстоянием! Мы обернулись туда-обратно за полтора часа. Я хоть и не увидел ни одного поезда на ГРЭСовской линии, зато отснял с десяток других кадриков – с до боли знакомыми ландшафтными видами… А когда мы вернулись, всем за нашим столиком было уже совсем хорошо.

Через полтора часа появился из Павлодара Рашит и мы двинули в обратную дорогу. С Асимой в Астану поехала ещë и еë сестрëнка, поэтому в обратной дороге было весело. В десятом часу вечера Рашит лихо залетел в Новую Столицу Евразии. Мы сначала отвезли домой наших барышень, а потом поехали домой и сами. Через гастроном…

134. В ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ…

У моего тестя в Караганде, папы Юры, вдруг обнаружили рак. Причëм обнаружили уже в самой последней стадии, когда что-либо делать было уже поздно – у него ничего не болело! Обследоваться в больницу он пошëл только тогда, когда в нескольких местах вдруг выскочили непонятные шишки, типа жировиков. Оказалось, что не жировики – два месяца и человека не стало. Шестьдесят три года…

Весь январь мы с женой по очереди, я с Астаны, она – с Алма-Аты, мотались в Караганду к больному, привозя Танюхе, младшей сестре моей жены, деньги на лекарства и докторишек. На еë руках папа Юра и умер. Танюха вызвала сначала скорую. Ага. В Майкудук. В десять вечера. Щас! Разбежались! Скорая на такой вызов приехать и не подумала, но передала этот вызов… полиции.

Доблестным полицейским Майкудука понадобилось всего каких-то пять часов, чтобы доехать четыре автобусных остановки от своего райотдела до дома папы Юры. Опергруппа явилась в три часа ночи, осмотрела покойника, сняла с Танюхи показания, и потребовала привезти им утром справку из больницы. Потом они оставили телефон коммерческого морга и исчезли.

Телефон морга начал отвечать только в восемь утра. Заведение находилось на другом конце города от Майкудука, в больничном городке Михайловки, но машинка оттуда приехала за папой Юрой меньше, чем через час.

Увезли.

Умотанная танюхина семья прилегла на пару часов поспать.

Тем временем я, не рискнув с почти сотней тысяч тенге в кармане, которые успел наскрести по всем своим сусекам в Астане, ехать ночью на кокчетавском поезде в Сортировку, и потом оттуда в Майкудук, примчался наутро к кассам вокзала за 25 минут до отхода петропавловского скорого. Плацкартных билетов на этот поезд почему-то не оказалось, и кассир выдала мне дорогущщий купейный, со стоимостью постельного белья, почти в три раза дороже электричешного. Электричка шла на два часа позже, а время поджимало. Билет у меня оказался в вагон номер 15.

Скатившись с пандуса по неработающим эскалаторам на второй путь, я побежал в хвост поезда. Состав, однако, кончался 13-м вагоном, проводник которого стоял и объяснял примерно десятку человек с билетами в этот же пятнадцатый вагон: «В нашем составе такого вагона нет!»

«…Потому что все нормальные люди с детства знают: девятый вагон идет сразу после восьмого, а не перед десятым».

Мы по дикой холодине чухнули вдоль поезда в голову. В его середине стояла ещë одна группа проводников:

– Что ищете?

– Пятнадцатый вагон.

– Да нет у нас такого! А почему вы в наши вагоны билеты не взяли?

– Нет билетов в кассе в ваши вагоны!

– Да у нас половина мест пустых! – и потом вдруг начали зубоскалить, – Хех, ну идите тогда и жалуйтесь начальнику вокзала.

Меня разозлило:

– Слушай, ты, орëл, я никому жаловаться не пойду! Я обеспечиваю всю вашу «Казахстан темир жолы» электроэнергией, поэтому сейчас подниму все свои подвязки в Дирекции Магистральной Сети, чтобы вас вздрючили по самые помидоры!

– А чë, типа, ты на меня наехал?!! Я простой проводник!

– А чë, типа, лыбишься тогда тут?

До отправления оставалось уже три минуты, когда я, проскочив под пандусом, увидел, что этот самый 15-й вагон только цепляют в голову поезда, ко второму вагону. Оказалось, что это местный прицепной до Алма-Аты, про который я, к своему стыду, даже и не знал! Вокзальное радио между тем и не подумало обмолвиться хоть словечком о том, что прицепной будет в голове. Вышла проводница пятнадцатого:

– Предъявляйте вместе с билетами документы.

– Вам так нравится копаться в наших паспортах на таком морозе?

– Нам так положено…

Непробиваемо… Даже при минус двадцати шести с ветром…

Нас набралось всего на три купе. Отправились с опозданием на пятнадцать минут. В первых двух купешках оказалась какая-то группа командированных, большей частью весьма вкусные девочки, которые, накатив с морозу, уже к Бабатаю всем хором уже вполне гарно спывалы. Да и батареи стоявшего минимум всю ночь на отстое вагончика ближе к Караганде уже заметно потеплели. Настолько, что народ начал потихоньку стаскивать с себя шубы и свитера.

В Сортировке было ничуть не теплее, чем в Астане. Зато (на удивление!) прямо у вокзала вдруг подвернулся мужик на «Ауди», который громко предлагал: «Майкудук – триста!» Странно, обычно пятьсот… Ко мне в компанию сразу же нашëлся ещë один желающий, и мы моментально уехали.

Танюха тем временем, подремав часок, побежала в поликлинику больницы на «Ласточке» за справкой о смерти. Участковая врачиха повела Танюху к заведующей: «Какой диагноз будем в справке писать?» До этого же они везде писали «рак в четвëртой стадии», с чем в своë время и направили нас в онкологию. Но там подтверждать их диагноз отказались, мотивировав это тем, что тесть должен был сдать биоматериал на анализ. А он был уже настолько плох, что онкология сама же проводить эту процедуру не рискнула. Но и льготных лекарств для тестя по той же причине не дала – приходилось покупать всë по диким ценам в обычных аптеках.

Заведующая поликлиникой вдруг закатила Танюхе такую истерику, что чуть не напустила сама под себя лужу: «Почему вы отвезли тело в ментовской морг?!! Не могли дома оставить?!! А если при вскрытии наш диагноз не подтвердится?!!» На крики шефини к еë кабинету слетелось полполиклиники, и через каких-то полтора часа нервотрëпки Танюха всë же получила от них справку о смерти, в которой вместо рака уже стояло «инфаркт мозга неподтверждëнный»!

Кто-нибудь верит статистике о причинах смерти людей?

Мы, уже все вместе, поскакали в ЗАГС. Там минут за пятнадцать нам сделали, наконец, официальное свидетельство о смерти. Потом с этим свидетельством мы побежали на почту – отправить парочку похоронных телеграмм. В почтовом отделении соседнего майкудукского микрорайона в диких очередях за получением пенсий упревала в духоте какая-то невообразимая толпа народу. Неразбериха стояла полная, ибо каждый занимал очередь сразу во все три окошка, а потом метался из одного хвоста в другой, типа, где окажется быстрее. Однако за своими очередями они следили во все глаза!

По ходу дела приковылял совсем старенький дедок и стал протискиваться без очереди. Бабки-пенсионерки стали на него наезжать, но дед показал удостоверение участника войны. Бабки выхватили у него это удостоверение и долго проверяли – он это вообще, или не он. Потом всë же сжалились: «Ну ладно, раз солдат – проходи…»

Но больше всего досталось тëтеньке, которая припëрлась с огромной коробкой разных продуктов, которую хотела отправить посылкой своей старенькой матери – бабки из очередей еë чуть живьëм не съели! Посылку тëтенька всë же отправила, но того, что она, бедная, наслушалась в свой адрес, видимо хватило ей на всю оставшуюся жизнь. Нам хватило ума даже со своими похоронными телеграммами без очереди туда не лезть – растоптали бы…

Машины у танюхиных знакомых не оказалось. Наш филиал в Караганде нашëл бы мне автомобиль на полдня, но филиал был от Майкудука так далеко, что я представил себе, сколько он будет к нам ехать… И не стал просить там машинку. Поймали обычного майкудукского таксиста и помчались дальше.

Похоронное агентство, располагавшееся за той же больницей на «Ласточке», которое мы помнили ещë по похоронам тëщи тремя годами ранее, вдруг оказалось отколовшимся от похоронной фирмы, банковавшей участками на Новомайкудукском кладбище. Однако, поскольку подавляющее большинство майкудукского, вкалывающего на разных митталов народа, богаче за это время не стало, оно по-прежнему продолжало принимать в зачëт оплаты похоронных услуг райсобесовские справки о выдаче погребального пособия пенсионерам.Как уж оно их там потом обналичивало, не знаю, но на эту сумму в пятнадцать «минимальных расчëтных показателей» стоимость похоронных услуг снижалась. Другие похоронные агентства райсобесовских справок в зачëт не принимали.

Для оформления места на кладбище пришлось ехать в Старый Аэропорт. От Майкудука это не так уж и далеко – через минут пятнадцать мы были там. Похоронив свою мамку, Танюха с моей женой Ингой три года назад тут же выкупили на том же кладбище свободный соседний участок, рядом с еë могилкой. За три с половиной тысячи тенге нам дали талончик с номером. Однако сейчас, когда мы появились в кладбищенской конторе, тëтка, банковавшая участками, нам сразу же заявила: «Участок тогда стоил 3500, а сейчас уже 15 тысяч! Ну и что, что он вами три года назад уже оплачен? Всë равно доплачивайте ещë 11 тысяч с половиной!»

Спорить с этой мразью мы не стали – Всевышний-то всë видит, а ей тоже когда-нибудь подыхать… С назначенной датой похорон, к которой они пообещали раскопать занесëнный метелями по самые верхушки памятников промëрзший резерв, мы снова помчались в контору к «Ласточке» – заказать гроб, венки и всë прочее. Потянуло на 34 тысячи, но мы отдали райсобесовскую справку и 15,5 тысяч сверх неë.

Из похоронной конторы мы спустились к самой «Ласточке» и пошли к администраторше этого кафе – договариваться насчëт поминального обеда. Похоронная контора предлагала нам ещë один кафешник, у «Маяка», но это было уже далеко. Предварительно прикинули меню на два десятка человек, и мне насчитали сумму в 15,5 тысяч вместе со спиртным.

Я вышел из кафе и решил пройтись по продуктовому магазину «Ласточки». Треугольные печëные пирожочки с мясом и картошкой, именуемые где самсой, где учпучмаками, стоили тут всего 35 тенге за штучку. В Астане точно таких же кулинарных изделий меньше, чем по 75 тенге, нигде не было.

Ну у них же Столица!

Моя жена Инга приезжала рано утром из Алма-Аты на скоростном «Тулпаре», испанском поезде «Тальго». Таксиста с Майкудука на главный вокзал и обратно я вызвал по телефону на пол-пятого утра. Это обошлось мне в 2 тысячи тенге (почти двадцать километров всë-таки в одну сторону). Я по-прежнему не понимал, за что «Пассажирские» и «Пригородные» «Перевозки» казахстанских железных дорог так любили карагандинских таксистов, что не останавливали поездов в густонаселëнных микрорайонах Майкудука на станции Караганда-Новая.

Молодой пацан, прилетевший за мною на «Ауди», домчал какими-то окольными путями к вокзалу всего-то за двадцать минут. Ну так глубокая ночь, машин почти нет… Мы встали под мостом у выхода на перрон и принялись ждать. Сначала уехал на Астану алма-атинский девятый, потом прискакал скорый из Кзыл-Орды, и уже потом вдали засияли «миллионы солнц» галогеновых сдвоенных прожекторов китайского скоростного электровоза. Опоздал он всего на три минуты, что и удивило меня больше всего – надо же, как мало? В Астану он опаздывал обычно минут на пятнадцать-двадцать. Вскоре мы были обратно в Майкудуке.

Пока то да сë, постепенно рассвело и сестрëнки собрались поехать в михайловский морг – отвезти туда всë, во что требовалось одеть папу Юру. На обратном пути они снова заехали в «Ласточку», где жена попросила увеличить количество людей ещë на пятнадцать человек, а также добавить блюд на стол. Ей выкатили новый счëт, на 49 тысяч, она оплатила его и они вышли на улицу. Тут у Танюхи, наконец, включилось: «Подожди, Мишка же там вчера 15 с половиной тысяч уже платил?!!» Сëстры вернулись к администраторше. Та, ничуть не смутившись, тут же вернула им эту сумму – «Извините…»

Часам к двум они вернулись домой, а чуть позже начали подтягиваться их друзья-подруги. Доготовили обедец, посидели чутка и весьма скромно накатили за упокой.

Часам к пяти вечера из Михайловки привезли тестя. Вся толпа убежала в его соседнюю квартиру, а я счëл за благо часика два поспать – там народу хватало и без меня. Чуть позже вечером я пошëл в квартиру с покойником. Гроб оказался на редкость позорным! Он был склолочен вместо нормальных досок из откровенного горбыля, который и проглядывал сквозь ткань по всей нижней части самого гроба и с внутренней стороны крышки. Дай Бог, чтобы «Безенчука», его делавшего, самого бы потом похоронили в таком же…

Свет в подъезде не горел, и сделать его не представлялось возможным: городская энергокомпания частенько отрезала за неуплату свет, но народ потом цеплялся за фазу подъездного освещения. И его обрезали тоже, чтобы не цеплялись. Дело в том, что многие люди вселялись там в пустовавшие квартиры, просто брошенные эмигрировавшими в другие города и страны, и коммунальщики тут же навешивали на вселившихся долги прежних жильцов (особенно по отоплению). Расплатиться с такими многолетне-многотысячными суммами Майкудук не мог. Поэтому, чтобы не пугать людей, шедших на ощупь в кромешной тьме по лестнице подъезда, крышку гроба и могильный крест мы занесли в квартиру – на ночь, покуда не рассветëт.

Вскоре моя жена отправила сестру и племянницу спать, сама не хотела ещë, и мы сели с ней вдвоëм у гробя тестя. Достали его старые фотоальбомы, стали беседовать о том – о сëм, да и совершенно не заметили, как просидели так почти до пяти утра. Инга захотела спать, мы разбудили Танюху с Людой, они сменили нас на «дежурстве», а мы расползлись по койкам.

Утром они пришли в танюхину квартиру и стали рассказывать, что там было, пока я спал. Сначала, как только начало рассветать, они вдруг услышали шаркающие в тапочках шаги на кухню, хотя там никого не было. Перепугались. А чего было пугаться-то, если стакан с водой покойному они поставили на кухонном подоконнике? Он туда и пошëл. В конце концов это же не какой-нибудь призрак из тех фильмов ужасов, которые так обожали смотреть обе сестрëнки, а родной отец?!!

Чуть позже Инга решила сама вынести крышку гроба и крест обратно на лестничную клетку. Ну пятница же, 13-е вдобавок – на ступеньках она едва не оступилась с этой тяжëлой крышкой. «Представляешь, – сказала она чуть позже, – Что по лестнице шëл бы кто-нибудь, а навстречу вдруг летит баба с растрëпанной причëской, верхом на крышке от гроба, да ещë и с деревянным могильным крестом в руке?!!» «Ты хочешь сказать, что была похожа на Наташу Варлей? – ответил я, – Но шоб да, так нет?..»

Потом сестрëнки решили поискать хоть кого-то из друзей тестя и сообщить о его смерти. Первым делом с утра они помчались в домоуправление, но двух былых закадычных напарников Папы Юры там уже не было – они уволились. На краю микрорайона был ещë и огромный гаражный массив, куда тесть постоянно ходил к кому-то, чтобы распить бутылочку-другую – друзей у него там было немало. Но мы не знали, к кому он ходил – он никогда об этом не рассказывал – и позвать тех людей к нему на похороны у нас тоже не получилось…

Ну а дома тем временем постепенно набежала куча народа, тестя вынесли на улицу, ненадолго поставили перед подъездом и понесли в автобус. Холодина! Ветер!!! Сиденья абсолютно неотапливаемого автобуса-катафалка, предоставленного той же похоронной конторой, мало чем отличались от горбылей, из которых был сколочен гроб, разве что эти были обтянуты не бархатом, а дермантином. Без подкладки, разумеется! Хорошо, что до могилок было всего двадцать минут езды – а если б дольше?

Могилки новомайкудукского кладбища, располагавшегося на бугре за «Востоками», были занесены плотным, слежавшимся снегом по самые верхушки памятников. Копатели проехались трактором по какой-то соседней дорожке, с самого края лесопосадки, делившей территорию кладбища пополам, и чуть-чуть прочистили еë. До самой могилки оставалось ещë метров с полсотни. Каменный памятник тëще они укрыли какими-то тряпками, очистили участок от снега, запалили несколько автопокрышек, и таки смогли выкопать на диком морозе с ветром могилку для Папы Юры.

Катафалк доехал до края расчищенной от снега дорожки. Мужики-копатели из похоронной команды, проваливаясь почти по пояс в снег, протащили гроб от автобуса к самой могиле. Следом за ними кое-как прокарабкались туда же и все мы. Могилку они вчетвером закопали и сделали быстро, но мы всë равно успели закоченеть на ветру по-полной.

Тот же автобус-катафалк привëз нас обратно на «Ласточку». Не знаю, почему таксист, возивший нас накануне по похоронным конторам, сказал, что в ней плохо кормят – обед оказался вполне вкусным…

Сразу после этого поминального обеда я ещë успел на электричку до Астаны – на работе вечером наш бывший сослуживец Женька Лесниченко накрывал прощальный ужин. Он уезжал на постоянное место жительство в Канаду. В Астане на такси с вокзала я ещë успел попасть на работу и застать там ещë примерно половину нашего народа. И опять – по совершенно безрадостному поводу…

Ну а разгребать завал бумаг на работе, накопившийся за это время, пришлось в субботу и воскресенье…

135. ПОШАРИТЬСЯ ПО ШАРУ…

Попасть на экскурсию в городок Чарск, который теперь стал называться Шаром, мне хотелось по двум причинам: в былые времена там располагался огромный запасник локомотивов, а теперь оттуда ещë и начиналась новая железная дорога на Усть-Каменогорск. Хотя городок этот был больше известен не этим, а тем, что в нëм в своë время родился основатель группы «На-На» Бари Алибасов.

По дороге из Алма-Аты в Астану можно было попасть в Чарск, если взять билеты на два поезда с пересадкой. Но август же, месяц хронического безбилетья… Велико же было моë удивление, когда в первых числах августа в кассе железной дороги вдруг оказались билеты из этого Чарска до Павлодара! Плацкартные, правда, но зато с нормальными местами, причëм даже нижними. От Алма-Аты до Чарска доехать вообще не представляло никакой сложности – поезд до Защиты стал теперь уходить на Усть-Каменогорск по новой короткой дороге от Чарска. И, поскольку он теперь до Семипалатинска не доходил, в этом составе стало появляться немало свободных мест.

Взяв билетики, я принялся выяснять, где там что. Обычно для этого хватало просмотра спутникового снимка местности в «Google Earth», но тут меня ждало разочарование: от Чарска до Усть-Каменогорска в системе висели нерезкие спутниковые снимки, сделанные в 2002 году или даже ранее. На них ещë не было ни нормальной картинки самого Чарска, ни трассы новой железной дороги, на самом деле действовавшей к тому времени уже больше года.

Но, как и всегда, мир не без добрых людей – очень многое мне подсказал по электронной почте Александр Сиваков, работавший машинистом в устькаменогорском локомотивном депо на станции Защита. И вот, за три дня до окончания своего отпуска, я по дороге из Алма-Аты в Астану собрался пошариться по Шару.

Поезд до Усть-Каменогорска отправлялся теперь с вокзала Алма-Аты 2 в полдень. Двадцать шесть лет назад, в феврале 1983 года, 184-й пассажирский на Лениногорск отправлялся с него же в одиннадцать вечера. Электрификация с первого вокзала до второго была запущена в эксплуатацию с ноября 2001 года, и поезда по городу по настоятельной просьбе городской мэрии – Акимата Алма-Аты – обычно ходили с электровозами. Хотя всë равно иногда и случалось, что новосибирские или защитинские поезда ходили по городу с тепловозами. На этот раз нас спустили со второй Алма-Аты на первую дежурным электровозом.

Двадцать шесть лет назад этот поезд пошëл по «Турксибу» с луганским тепловозом 2ТЭ10Л и делал остановки практически везде. Теперь мы отправились с вокзала Алма-Ата 1 с гораздо более современным локомотивом 2ТЭ10У. И следующая остановка нашего поезда была только в Капчагае. Годами пассажирские тормозили в Жетыгенах, Байсерках, 70-х разъездах и прочих промежуточных станциях. На них обычно никто не входил и не выходил, но двадцать шесть лет назад «Турксиб» был полон самых разных грузовых поездов, в том числе угольных эшелонов, возивших топливо для алма-атинской ТЭЦ-1 и фрунзенской ТЭЦ аж из Кемерово. Теперь же трасса была практически пустынна: первый встречный грузовой поезд, состоявший в основном из платформ с контейнерами, набитыми китайским ширпотребом, попался нам уже далеко за Капчагаем, где мы единственный раз ненадолго тормознули. Там же нас ждал и первый попутный грузовой.

По-моему, впервые в жизни мы проскочили «цыбульную» станцию Коскудук без остановки. Раньше на его перроне всегда торговали мешками с фирменным талдыкурганским репчатым луком фиолетового цвета. Ох, и вкуснячим!.. За окном понеслись уже знакомые по нескольким фотовылазкам места – сколько красивейших кадров было здесь снято! Причëм можно было снять и в этот раз, если бы окна вагона не оказались закрыты из-за хорошо работавшего кондишена: наш состав вылетел из-за кавальера выемки перед самой большой петлëй трассы у Доса, а на этой станции стоял нам под обгон встречный грузовой поезд с красно-сине-жëлтым «парнокапотным» тепловозом – картинка маслом!

На станции Сары-Озек отставного полицейского «Кузетовца», который пытался арестовать меня там четыре месяца назад за фотосъëмку двух тепловозов, на этот раз на вахте не было. А то бы я обязательно передал ему привет. Проводница моего вагона, правда, заметила, что в 1991-1992-х годах, когда тут взрывали советские баллистические ракеты, проводников, оказывается, специально инструктировали, чтобы на этой станции никто ничего не снимал. Но все ракеты уже были давным-давно взорваны, и облако гептила над Алма-Атой, который тогда перед взрывом по какой-то запарке не слили из одной из этих ракет (а может, и не одной, правды-то всë равно никто никогда не скажет), никто у нас в городе не забыл…

Поехали дальше. Айнабулак, затем короткая остановка в Коксу – не двадцатиминутная, как раньше – и вот он, фруктовый базар на перроне Уш-Тобе. Кто помнит уштобинский «КООПовский» лимонад в «огнетушителях» из толстенного тëмного стекла двадцатишестилетней давности? По 0,8 литра и стоимостью 89 советских копеек за такую бутылку? Теперь тут был сплошной пластиково-полуторалитровый «Сарыагаш»… Здесь нам взялись менять тепловоз, чего раньше никогда в этом месте не делали – старые «луганки» проходили как минимум до Актогая, а «ТЭП70» и дальше, порою вообще сразу до Семипалатинска…

После Уш-Тобе наш паровозик вообще дал копоти на всю катушку! Оказалось, что его средняя скорость двадцать шесть лет назад была 45 км/ч, а теперь – аж целых 51, и это было заметно! Где они, эти непонятные сплошные остановки на всяких этих Койкрыкканах, Разъездах №47 и Мулалах подряд?!! Мы неслись до Лепсов, как ошпаренные! Туда наш поезд пришëл уже в полной темноте, а двадцать шесть лет назад с этого места начинался зыбкий зимний рассвет.

В современном Матае, в цехах локомотивного депо которого конструктор автоматов Калашников собирал по ночам свой первый «АК», теперь горел свет вдоль всего перрона! Шестнадцать лет назад, сразу вскоре после развала СССР, на всей этой станции горела одна-единственная лампочка, освещавшая крылечко дежурного по вокзалу, а тепловозы не включали буферных фонарей! Нечего было включать – не было лампочек, светили только прожекторами, да и то не всë время!

Порою кое-где вдоль линии по-прежнему попадались, радуя глаз, старенькие одноламповые «прожекторные» светофоры. Мне однажды объясняли, для чего их меняют на «линзовые» из нескольких ламп: плашка с цветными стëклышками, находящаяся в таких между лампой и линзой, случалось, что подмерзала зимой так, что электромагнитам не хватало силëнок еë сдвинуть. Сбой сигнализации, поезда останавливались.

В Актогае к нашему поезду прицепили красавчика «ТЭП70», одного из бывших «тальговозов». Отсюда до Семипалатинска теперь с пассажирскими ходили только такие! Поставив дымовую завесу от станционных прожекторов, наш тепловоз резво помчал нас дальше на север.

К Аягузу двадцать шесть лет назад защитинский поезд подходил ровно к обеду. На вокзале и перроне всегда было полно военных из всех близлежащих погранотрядов и гарнизонов. На северном краю перрона в те времена стоял построенный из непропитанных и потому уже посеревших от времени шпал магазинчик местного ОРСа, в котором можно было спокойно, безо всякого блата купить пачку невообразимой для тогдашней Алма-Аты подприлавошной экзотики – сигарет «Ява-100»…

Теперь многочисленные перронные торговки такой экзотики не предлагали и потчевали товарами попроще. В половине третьего ночи – спать в поезде, как и обычно, совершенно не хотелось – я купил пару беляшей, несмотря на столь поздний (или столь ранний) час вполне горячих, и бутылочку зелëного чая. Беляшики мало того, что не вызвали потом никаких желудочных проблем – они даже были вкусными! Навстречу прискакал кзылординский скорый, и мы тут же поехали дальше.

На до боли знакомом мне перроне станции Жангиз-Тобе теперь было абсолютно пусто. Мало того, что со здания вокзала исчезли вывески двух или трëх кафешек, появившихся тут в самом начале XXI-го века, вдобавок с перрона исчезла и вся былая армада таксистов, предлагавших за какую-то пару часов долететь отсюда до Усть-Каменогорска. Одинокой дежурной по станции швырнули со штабного какой-то пакет с документами, и наш паровозик быстро покинул это ставшее таким унылым место.

Через пятьдесят минут поезд прибыл в Чарск. 26 лет назад лениногорский поезд проходил эту станцию под вечер, и ему ещë предстояло добраться аж до Рубцовки! Только там он начинал идти в обратную сторону, и прибывал на Защиту в седьмом часу утра, через 12 часов пути. Теперь же только что взошло солнышко, а до вокзала Усть-Каменогорска ему оставалось всего три часа езды…

Сойдя с поезда, я первым делом понëсся к дежурной по вокзалу. Камеру хранения на чарском вокзале, разумеется, никто организовать не догадался, однако так же, как и в прошлом году в Ерментау, дежурная согласилась присмотреть за моей сумкой несколько часов. Уже налегке я выскочил обратно на перрон – посмотреть, какой защитинский тепловоз прицепят к этому поезду. Тут оказалось, что красавчика-«тальговоза» аж целый второй день и в третий раз в качестве эксперимента засылают с этим поездом до Защиты.

Все окрестные таксисты тусовались теперь вместо Жангиз-Тобе здесь, предлагая доехать теперь уже не до Усть-Каменогорска, а до Семипалатинска! Когда толпа желающих рассосалась, у края платформы остался мужичок на «Жигулях-2114». Я, даже сам ещë не зная, куда ехать, попросил этого таксиста просто покатать меня по окрестностям новой железной дороги. Мужик, на моë счастье, оказался понятливым: «Ты хочешь посмотреть, как идëт поезд, который только что ушëл? Пока он делает петлю в шесть км, мы его догоним!»

Ухабы чарских улиц уже не имели никакого значения, когда это лихое изделие российского автопрома, пролетев по ним, как по проспекту (слава ремням безопасности!), выскочило за город на перекрëсток бакырчикской и семипалатинской трасс, и свернуло на север. Через пару километров справа от дороги образовался какой-то пригорочек, на который мы и заскочили. Впереди, примерно в паре километров от нас, поезд, в котором я только что ехал, поднимался навстречу восходящему солнцу на новенький мост над семипалатинской автотрассой. Я успел заменить на фотике «китовник» на телеобъектив, выскочить из машины и сделать пару кадриков.

Таксист развернул машину, вернулся обратно к чарскому перекрëстку, и теперь уже свернул в сторону рудника Бакырчик. Километров через пять влево от основной трассы пошла широкая накатанная грунтовка, и мы свернули на неë. Ещë примерно через такое же расстояние сбоку от грунтовки показалась огромная стройплощадка – таксист сказал, что это китайцы строят нам огромный цементный завод «Казцемент».

Проехав вахтовый посëлочек строителей, мы увидели парня, бодро шагавшего по обочине, и остановились возле него. Это оказался маркшейдер строительства карьера для добычи щебня, расположенного чуть далее. Почти возле разъезда Сарыжал – двух домишек и двух путей в распадке между грядами сопок – вид которого внезапно открылся нам после очередного перевальчика, водила свернул с накатанной грунтовки и поехал просто по мелкому кустарнику к видневшимся чуть поодаль грузовику, буру и вагончику с передвижной электростанцией.

Я, честное слово, не знал, что «ВАЗ-2114» и так может! Таксист только сказал: «Эх, не напороться бы под кустами на торчащую каменную глыбу картером…» Подъехали к геологам. Оказалось, что щебень понадобится для насыпи железнодорожной ветки от Сарыжала к цемзаводу. Маркшейдер показал на стоявшую вдали на холмах почти такую же буровую технику, как у него: другая разведочная партия работала на будущем карьере, где предприятие будет брать себе сырьë.

Случайно взглянув в сторону Сарыжала, я вдруг увидел морду тепловоза, ползущего в распадок со стороны Чарской с грузовым. До линии железной дороги отсюда было далеко. Добежать до самих рельс я не успевал, доехать по кустам и камням на такси – тем более. На прямом пути к рельсам была ещë одна такая же каменистая сопка, как та, на которой мы сейчас стояли. Оставался лишь шанс доскакать до еë верхушки и сделать пару кадров оттуда.

Меняя на бегу объективы на фотике, я понëсся вниз, затем вверх… Вскарабкался… Грузовой тем временем уже проползал ближнюю ко мне горловину Сарыжала и вскоре показался из-за мелкой сопочки, за которой спрятался входной сигнал. Именно с этой же стороны железнодорожного полотна, как назло, были и заборы снегозадержания с линиями электропередач. Улучив момент, я успел снять пару кадриков головы поезда в просвет между этими заборами, а затем и весь состав целиком, уползающий в сторону Усть-Каменогорска по петле вокруг следующей сопки.

Таксист тем временем обогнул понизу ту горушку, на которую я заскочил. Я спустился, и мы поехали к видневшемуся чуть далее железнодорожному переезду. Оказалось, что это продолжается та же дорога, по которой мы проезжали мимо стройки цемзавода. Мужичок честно признался, что сам до этого здесь ещë не был. Я решил постоять там хотя бы полчаса, в надежде хотя бы на ещë один поезд.

Мы сидели и мило беседовали в тëплой машине, когда на рельсах показался молоденький парнишка в оранжевой жилетке – путевой обходчик. Он медленно брëл в направлении только что прошедшего грузового, тоже в сторону Усть-Каменогорска, и периодически подкручивал путевые гайки. Я дождался этого паренька и спросил, скоро ли пройдëт следующий поезд? Оказалось, что не скоро, и я скомандовал таксисту разворачивать оглобли. И в самом деле – потом оказалось, что следующий грузовой заполз с этой ветки в Чарск только где-то через 4 часа.

На обратном пути мужичок-таксист рассказал мне и про Бари Алибасова. Оказалось, что его именем в городке уже была названа одна из окраинных улочек, но она была далеко от вокзала. «Командир» поведал о том, что отец Алибасова был казахом из рода аргын, а мать – азербайджанка. Пока она была жива, Алибасов там периодически появлялся, но после еë смерти на свою родину больше ни разу не приезжал.

Едва мы заехали обратно в Чарск, как таксисту моментально подвернулась клиентура до Семипалатинска. Я сказал, что ехать до самого вокзала не хочу, и попросил высадить меня возле разворотного треугольника для тепловозов. Мы попрощались.

Вокруг чарского депо ничего интересного не оказалось. На запасных путях возле него стояло несколько десятков ржавых тепловозных колëсных пар с шестернями. Через некоторые из них уже начали прорастать молодые деревца. В запаснике ни одного локомотива больше не было – там стояли только вагоны…

Я поднялся на пешеходный мост над станцией. На путях стоял идущий в сторону России пассажирский Алма-Ата–Новосибирск. Часть его вагонов уже была перекрашена в новые фирменные серо-серые цвета российских железных дорог с красными эмблемами «РЖД», уже метко прозванными в народе «ПИДами». На фотографиях абсолютно новых вагонов, только что выпущенных с конвейера тверского завода, эта раскраска ещë как-то более-менее смотрелась. Но наспех накрашенная, а потому уже полуоблезлая, с успевшим выгореть на нашем степном солнце логотипом, она производила удручающее впечатление. Впрочем, этот поезд вскоре ушëл, а перронные торговки принялись подсчитывать свои скромные барыши.

Тем временем с привокзальной площади раздалась громкая музыка. В этот день, 30 августа, в Казахстане был праздник, День конституции. Рядом с вокзалом оказались почти все государсвенные учреждения этого городка, в том числе и местная мэрия – акимат. Возле него вскоре началось торжественное собрание. Лучших людей города награждали почëтными грамотами и какими-то подарками (издали не было видно), а затем пошли выступления разных местных артистов.

А на перроне вокзала разжигались мангалы. Откуда-то появился и шашлычок – маленькая палочка стоила в пересчëте на российские деньги 50 рублей, что было явно дороговато для такого городка. И несмотря на то, что первых «щенят-табака» пожарили у меня прямо на глазах, отведать их желания почему-то не возникло.

Пришëл следующий поезд, и тоже в сторону России. На сей раз состав оказался из Ташкента. На перрон высыпала толпа колоритных узбеков, видимо, ехавшая на заработки. Но напрасно кружила по перрону вокруг них симпатичная девушка-торговка с детской коляской, превращëнной в «автолавку» – узбеки соблюдали Уразу, кушать и пить, даже просто воду, в светлое время суток во время мусульманского поста не разрешалось…

Этот поезд тоже вскоре ушëл. Я прошëлся по станции, дошëл до переезда, сделал пару кадров просквозивших в разные стороны грузовых, и вернулся к вокзалу. Скучавшая в своëм закутке барышня-дежурная, у которой я оставил рано утром свою сумку, была не прочь мило побеседовать со мною почти час. А потом пришëл мой следующий поезд, теперь уже на Павлодар. И милая госпожа дежурная по вокзалу помахала на прощанье не только жезлом машинисту, но и рукой – мне.

Душный плацкарт павлодарского скорого оказался полон под завязку. Очень хотелось спать, но так и не дали: севшая со мною в Чарске семейка из очень древней бабушки, достаточно пожилого мужика и пары детей-школьников на верхние полки не пошла и осталась сидеть внизу, у меня и молоденькой девочки-студенточки напротив. Клевал-клевал носом у окошка, но перетерпел.

Опять же, сделав всего одну чисто случайную остановку на Разъезде №1, наш поезд быстренько доскакал до Семипалатинска. И никаких тебе былых обязательных и непонятных остановок по разным Дельбегетеям, Суук-Булакам и Шоптыхакам… В Жана-Семее вся бабушкина семейка вышла, а спустя ещë 15 минут, на вокзале Семипалатинска, вышел и почти весь остальной народ. Нас осталось чуть больше трети вагона. Поезд «задним ходом» вновь перебрался через речку и, медленно заворачивая вправо мимо цемзавода, зоны и нескольких воинских частей, покатил в сторону бывших ядерных полигонов.

Пятнадцать лет назад, в 1994 году, когда я приезжал в командировку на здешний цементный завод, у Семипалатинска ещë было собственное пассажирское вагонное депо. Здесь формировались три поезда: через день скорый Семипалатинск–Ташкент, ежедневный пассажирский Семипалатинск–Новосибирск и тоже ежедневный местный «Семипалатинск–К». В расписании вокзала и маршрутных трафаретах на вагонах городок на ядерном полигоне обозначался одной буквой – просто «К». О том, что он называется Курчатовым, лично я тогда ещë не знал, и думал, что это сокращение от слова «Конечная».

В какой-то тогдашний командировочный вечер, предоставив своему второму по счëту военному соседу сладко дрыхнуть в номере гостиницы «Иртыш», я специально поехал на вокзал – посмотреть на отправление этого почти секретного ядрëно-полигонного поезда. На вокзале я увидел изрядно побитую жизнью двухсекционную «луганку», к которой был прицеплен состав из примерно полутора десятков грузовых, почтовых, багажных и пассажирских вагонов вперемешку, в числе которых даже была замечена прицепка Москва–Семипалатинск.

По перрону шныряли разномастные и почему-то крайне любопытные товарищи в штатском, поэтому я, оторвавшись якобы в сердцах на одного такого, что в кассе нет билетов на Алма-Ату (ташкентский скорый уходил позже), отчего он сразу же от меня отвалил, на всякий случай торчать на одном месте не стал, и почапал тихонько вдоль рельс в сторону Иртыша. Этот поезд нагнал меня чуть позже: из окон и ещë не закрытых тамбурных дверей вперемешку с проводниками торчали физиономии и солдат-срочников, и седовласых полковников…

Теперь я сам неспеша катил в плацкарте к столице бывшего полигона. Справа по ходу поезда виднелся Иртыш с сосновым Ленточным Бором на том берегу, изрядно пощипанным незаконными вырубками и пожарищами, но всë же ещë непобеждëнным. Вдоль этого берега реки периодически попадались какие-то небольшие посëлки. А слева от железнодорожного полотна тянулись унылые мелкие сопки, километрах в ста – ста пятидесяти за которыми когда-то и копали шахты под ядерные испытания, аккуратно отмеченные теперь на спутниковых снимках в «Планете Земля»…

Железнодорожный вокзальчик городка Курчатова теперь, после торжественного открытия в 2001 году линии отсюда в Ермак, и даже помнивший в связи с этим дизель-поезда ДР1А, стал называться вместо буквы «К» Дегеленом. Здесь нам стали менять семипалатинский тепловоз на павлодарский, что меня удивило: в газетах перед этим написали, что всю дистанцию от Жана-Семея до Павлодара отдают для обслуживания семипалатинскому локомотивному депо.

Я побежал снимать смену локомотивов, после чего на меня, разумеется, тут же наехали местный ЛОВД-шник и три «кузетовца». Снова пришлось потратить время на разъяснение товарищам норм действующего законодательства страны, благо это удалось сделать гораздо быстрее, чем в Сары-Озеке.

Наш поезд покатил дальше. Новая дорога, которой не исполнилось ещë и десяти лет, была абсолютно ровной и, по-моему, вообще без единого поворота вправо-влево. Изредка попадались двухпутные разъезды с одинаковыми станционными постройками из белого кирпича. Сопки слева от дороги уже кончились и началась Кулундинская Равнина – Великая Казахская Степь за окном вагона была настолько ровна и горизонтальна, что на горизонте, за который только что зашло громадное красное солнце, было вполне заметно СКРУГЛЕНИЕ ПЛАНЕТЫ…

Уже в темноте наш паровозик перебрался через канал имени Сатпаева и вкатился на вокзал станции Аксу-2. До чего же было непривычно стоять на его перроне у абсолютно «взрослого» поезда… Двадцать лет назад на этот тупиковый вокзальчик, называвшийся Ермаком-Пассажирским, дважды в день приползал пригородный из Павлодара – маневрушка с одним или двумя плацкартными вагонами, шедшими, как общие. Проводница продавала за советские копейки отрывные рулонные билетики…

Теперь же наш скорый дал такой копоти вдоль автодороги из города к ГРЭС, что аж обогнал все машинки на ней! Просквозив на всех парах мимо сонных электровозов на Аксу-Первой, поезд нëсся по ровной степи к главной трассе, слегка удаляясь от Павлодара, в небе над которым вдруг засияли разноцвеные шары праздничного салюта!..

Весëленький сигнальчик: два жëлтых огня на светофоре, из них верхний мигающий… И дорога открыта, и тормозить всë равно надо – загоняют по стрелкам зигзагом на соседний параллельный путь… Два жëлтых, из них верхний мигающий – скрип тормозов – разъезд Бастау принимал наш поезд на боковой путь. Остановились. Через пару минут поехали. Проскочили под мост, по которому в Павлодар идут поезда из Экибастуза. Вправо. Ещë вправо. Ещë вправо…

Два жëлтых, из них верхний мигающий… Жолкудук тоже пропускал нас по боковому пути. Раньше у этого поезда была здесь остановка, теперь еë отменили. Два жëлтых, из них верхний мигающий – тепловозик наконец-то вытащил наш поезд на главную трассу. Первый пилот дал копоти – прогрохотав по мосту над сонным Иртышом, мы влетели из выемки на платформу павлодарского вокзала аж даже на минуту или две раньше, чем положено! Странно: обычно «рулевые» тянут резину, наматывая себе лишние минутки в пути следования, засчитываемые им в рабочее время и, разумеется, оплачиваемые! Хоть пять минут сверху, да и прихватить…

Встречавший меня с поезда отец Рашита Дядя Тагир сразу же выделялся своим ростом из окружающей толпы. Туннель выхода со второй платформы в город оказался прямо у двери моего вагона и мы тут же в него просочились. Несчастную привокзальную площадь Павлодара взялись реконструировать: кучи земли, вывороченные бордюры, слипшиеся в кучку где-то вдалеке автобусы, таксисты и уличные фонари; автомобили, застывшие перед вокзалом на кучах земли, песка и щебня в самых замысловатых позах.

До машины мы всë же как-то доползли. Рашит же со своим старинным другом Серëгой уже давно упражнялись на бильярде в великолепном и незабвенном «Баян-Ауле», куда я и был немедленно привезëн. С корабля на бал… Дядя Тагир поехал дальше, домой – было уже одиннадцать вечера – а я залетел на второй этаж заведения…

Мне сразу же налили…

Вечером следующего дня мы с Рашитом поехали на его «Аккорде» в Астану: первого сентября уже нужно было на работу. Было пасмурно, а при этом хорошо ехать вечером на запад, из Павлодара в Астану, не играя с солнышком в жмурки… Ближе к Ерментау вдруг пошëл дождик. Заскочили на горку, проехали первую заправку, бугорок, а перед второй заправкой, за которой был крутой поворот, стояли знаки ограничения скорости – 90, 70, затем 50. На повороте торчал гаишник, тормозя встречных – под дождëм, на холодном ветру! И вдруг: проехав гаишника и вынырнув из-за поворота, мы в свете своих фар увидели знак «50», стоявший на левой стороне трассы, но повëрнутый цифрой не к встречным машинам, а к нам!

Дык ну естественно же, что водители, которые не знали трассы наизусть, в темноте и под дождëм или не успевали заметить развëрнутого задом наперëд знака, или пока соображали, что это может быть за знак, было уже поздно! Да-а-а… Рассказывали в Ташкенте, как их гайцы умудрялись собственные знаки на столбах наскоряк на часок-другой вешать – самый любимый у них знак был «Поворот налево запрещëн» – и вставать потом за перекрëстком в нужном месте. Но чтобы гаишники вот так знаки на трассе задом наперëд разворачивали – такое за столько лет своих путешествий по автодорогам я увидел впервые…

Приехав в Астану, я рассказал одной из хорошо знакомых сослуживиц о своей чарской экскурсии. Она улыбнулась в ответ: «Аким (мэр) города Шара – мой брат…»

VIII. «ИРИНИН ДЕНЬ»

«Вот и всë – прости, забудь,

Время сказок не вернуть,

Улетают, улетают журавли…»

Андрей ДЕРЖАВИН

136. ГАВРИЛОВКА

Вообще-то Иринин день выпадает на первое октября: с этого дня по народным приметам журавли начинают улетать на юг. Но мой личный «Иринин день» пришëлся на 1 марта 2010 года – у меня наконец-то тоже появилась возможность вернуться из Новой Столицы Евразии домой, в Алма-Ату. Все необходимые и положенные этапы астанинской жизни – передислокация, алкоголизация, токализация (токáл – «младшая» жена), приватизация и эвакуация – были успешно пройдены. Возвращение, хоть и пришлось не на осень, а на два последних дня календарной зимы, всë равно было похоже на Иринин день – я сваливал из минуспятнадцатиградусной Северной столицы в уже давно оттаявшую плюспятиградусную Южную, вспоминая по ходу старенький советский мультфильм «Дед мороз и лето»…

На моей новой работе, слава Богу, наконец-то снова начались командировки. Не прошло и трëх недель, как я ехал уже во вторую из них – мы на пару с Жомартом должны были попасть в Талды-Курган, для решения вопроса по части электроснабжения одной местной организации.

В Талды-Кургане, называвшемся во времена «до исторического материализма» Гавриловкой, я никогда до этого не был. Городок был самым маленьким областным центром Казахстана, едва дотягивавшим до ста тысяч человек населения, но говорили, что он очень зелëный…

Мы с Жомой договорились встретиться возле автовокзала «Сайран» в семь утра. Выскочив в начале седьмого утра на проспект Абая у театра Лермонтова, я даже увидел на нашей остановке уже стоявший в столь ранний час автобус какого-то «сто-лохматого» маршрута, ехавшего, типа, в сторону «Алтын-Орды»:

– Мужики, до Мате Залки за сколько доедете?

– Не знаем точно – может быть минут за двадцать, а может быть и за полчаса…

Я взял такси, которое всего за четыреста тенге довезло меня от угла улиц Мира и Абая до автовокзала «Сайран», причëм вся дорога заняла всего минут пятнадцать – улицы в столь ранний час были абсолютно пустынны!

Жомарт меж тем уже снял там какого-то чисто междугородного агашку-таксиста на Мерседесе с джамбульскими номерами. Едва я выскочил из машины такси, вëзшей меня от дома, и перебежал дорогу, как он маякнул мне от нанятой тачки. Я бегом запрыгнул на заднее сиденье, и наша голубовастенькая машинка мягко покатила в начинавшемся зыбком рассвете по улицам ещë толком не проснувшейся Алма-Аты.

При выезде из города, в Первомайке, наш пилот собрал с нас обоих по три с половиной тысячи тенге, заправился и выкатился на устькаменогорскую трассу. Дорога представляла собой ужасное зрелище: в асфальте, расположенные строгим шахматным квадратно-гнездовым методом, зияли ямы размером метр на метр на метр. Торчавшие по обочинам через каждые два-три километра знаки ограничений скорости до полусотни ничего не значили – успевать лавировать между ямами даже с такой скоростью было невозможно.

Однако ж наш «рулевой» по этой трассе крутился не первый год – порою по обочинам, но всë же мы ехали. ГАИшники сонно мазнули глазами по нашей машинке у поста на плотине. Дорога пошла вверх, мы проскочили зоны отдыха, Ченгельды, и в районе поворота на Жоломан увидели первый подтоп несчастной дороги, которой в ту весну кызылагашской трагедии досталось особенно тяжко. Почти километр вдоль правой обочины трассы нëсся бурный поток мутной воды, отыскивая себе дорогу с уже близкого перевала Архарлы к блестевшему вдалеке Капчагайскому водохранилищу.

В былые времена, в том числе и летом 1988 года, когда мне приходилось петь на трассе у Капчагая «партизанские» песни, до Талды-Кургана, Текелей, Сарканда, Джансугурова и прочих населëнных пунктов в тех краях ходила из Алма-Аты целая армада дизельных автобусов «ЛАЗ-4202» с талдыкурганскими номерами, самопально переделанных автопарками в междугородние с мягкими креслами. На некоторых из них средние двери даже были не просто закручены на болты, а полностью заделаны – листами металла внизу и стандартным боковым окном от такого же автобуса поверху.

Теперь же больших пассажирских автобусов на трассе практически не попадалось. У кафешников при въезде на архарлинский перевал агашка остановился. Незамысловатый туалетец – простенький домик на другой стороне дороги – оказался платным. Самое удивительное было в том, что заведение, не имевшее стационарных водоснабжения и канализации, своей цене в 20 тенге соответствовало: внутри было чисто, без вони, и даже можно было помыть руки с мылом!

Наша машинка резво запрыгнула на перевал Архарлы. Наверху, сразу перед станцией Дос, возле которой мы с Амиром так любили устраивать фотоохоты на ползущие по петлям серпантина поезда, оказался первый серьëзный размыв трассы. Крохотный ручеëк, уходивший под досовский виадук, обычно полностью пересыхавший, вдруг превратился в реку Миссисипи!

Жилые домики под виадуком были почти затоплены, а поток воды подмыл ту часть щоссе, по которой машины ехали из Сары-Озека в Капчагай – две полосы движения ухнули в воду. Размытая часть трассы была перекрыта, там копошилась дорожная техника, чинившая полотно, поток транспорта шëл в обоих направлениях по тем двум полосам, которые были предназначены для движения из Капчагая в Сары-Озек. А перед началом опасного места скучал унылый ГАИшник.

Через несколько километров за Сары-Озеком картина повторилась: армада китайских самосвалов закидывала грунт во второй размыв несчастной трассы. И снова – вниз между ям, вверх между ям – где-то в стороне показалась станция Айнабулак, чуть дальше которой, в сторону Копра, размыло и железную дорогу. Вверх между ям, вниз между ям, снова вверх, и далеко внизу показались большие посëлки. Крутой спуск с горки – и вот мы уже катились по главной улице посëлка Мукры. Ям на дороге стало ещë больше. Посëлки пошли один за другим, машин на дороге заметно прибавилось и вскоре наша машинка наконец-то въехала в сам Талды-Курган.

Городской транспорт этого областного центра состоял, как оказалось, из примерно десятка китайских автобусов «Хуанхай», полусотни «ПАЗиков» и почти миллиона «ГАЗелей». При том, что использование микроавтобусов этого типа на городских маршрутов в других городах Казахстана было уже давно запрещено! Искусно лавируя между «козельками» сначала тринадцатого, а затем и остальных маршрутов, наш рулевой подвëз нас к главному входу в отель «Ай-Сер».

Бывшее типовое здание советской гостиницы «Талды-Курган» превратили в четырëхзвëздочный отель, пристроив к нему снаружи огромный двухэтажный ресторан, и пустив до пятого этажа парочку прозрачных лифтов. Первые два этажа эти подъëмники шли внутри пристройки, а затем – снаружи старого советского здания.

Пять тысяч тенге (одну тысячу российскими) в сутки стоил стандартный масенький одноместный номер с телевизором, душевой кабинкой, крохотным сейфом внутри шифоньера и пластиковой карточкой, втыкавшейся в специальный паз в стене для того, чтобы в номере подключилось электроснабжение. Для того, чтобы разобраться, как включать освещение в этом номере, мне (инженеру-электрику по профессии!) пришлось дважды обращаться на «рисëпшн»…

Программа деловых визитов начиналась только с часу дня, поэтому, оставив вещи в своих номерах, мы сначала пошли просто по городу. Рядом с отелем оказался областной Акимат, несколько торговых центров и кафе. Городок и в самом деле мог похвастаться своей зеленью даже перед Алма-Атой! Дав кружок по центральным скверикам, мы вскоре попали на талдыкурганский «Арбат», пешеходный участок бывшей улицы Куйбышева, переименованной теперь в Биржан Сала, на котором совершенно случайно выбрали первый же попавшийся открытый кафешник.

Заведение, располагавшееся в зеленовастеньком здании на противоположной стороне пешеходной улицы от входа в местный ЦУМик, оказалось на редкость замызганным и мрачным. Мы выбрали отдельный кабинетик, подоконник которого был прилично истоптан кроссовками разных размеров. Так выходили из заведения не заплатившие за обед? Появившийся вскоре парнишка-официант, приняв заказ на пару кружек пива… попросил у Жомарта сигарету! Больше мы его не видели – дальше нас обслуживала какая-то другая девочка. Она принесла нам по тарелке лагмана, затем мы кое-как дождались счëта за обед и вышли обратно на улицу.

Температурка к обеду плавно заползла за плюс двадцать – в осенних куртках стало жарко. Мы взяли такси и поехали на другой край города. Уладив все свои дела, мы спросили у местных, где тут у них нормальный общепит. Нам подсказали название заведения. Оказалось, что мы уже сегодня один раз мимо него проходили, но внутрь не зашли – смутило его близкое расположение к одному из учебных заведений. Как оказалось, напрасно.

«Мотор» до гостиницы мы решили вызвать по телефону. Радиофицированное такси «Фортуна» с радостью приняло наш заказ, но их машину мы ждали очень долго. Как оказалось потом, первый таксист, посланный диспетчерами по нашему заказу, не нашëл адрес! Странно – фирму, в которую мы приехали, хоть и расположенную почти на самом краю города, там знали абсолютно все. Второй таксист, посланный «Фортуной» вслед за первым, нас всë-таки нашëл и благополучно вернул обратно в гостиницу.

Жома отправился сразу в номер, а я решил прошвырнуться по городу и поснимать в свою коллекцию что-нибудь из местного транспорта. Парочка «Хуанхаев» и «ПАЗиков» подвернулась под фотоаппарат практически сразу. Потом я прошëл мимо торгового центра «Карагаш» до Арбата, и на его углу сел в первую попавшуюся «ГАЗель», шедшую до вокзала.

Железнодорожный вокзал города Талды-Курган представлял собою небольшое одноэтажное здание, величиной с пассажирские здания вокзалов в Караганде-Сортировочной. Какое-то время сюда даже ходил пассажирский – три-четыре купейных и плацкартных «прицепки» Алма-Ата–Талды-Курган к существовавшему с начала до конца девяностых годов прошлого века грузопассажирскому поезду Алма-Ата–Дружба. «Прицепки» отправлялись со «второй» Алма-Аты в одиннадцатом часу вечера, становились по Коксу отдельным поездом и прибывали в Талды-Курган в шестом часу утра.

И народ вполне себе ездил: поспать семь часов в вагоне, а не в кресле автобуса, устраивало многих. Но потом дружбинский грузо-пассажирский отменили, а его вагоны стали вцеплять в международный экспресс до Урумчей. Пассажирское и пригородное сообщение по станции Талды-Курган прекратилось.

Велико же было моë удивление, когда за зданием талдыкурганского вокзала я вдруг увидел… пассажирский поезд! Оказалось, что дней за пять до этого линию «Турксиба» размыло аж в двух местах. Первый размыв грунта произошëл на изгибе реки между Айнабулаком и Тауарасами: 200 метров пути повисли в воздухе в пяти или шести метрах над бурлящей рекой. Второй размыв произошëл на находившейся ниже Кызылагаша по течению той же самой реки станции Егинсу. Остатки кызылагашской плотины смыли там половину железнодорожного моста.

Три пассажирских состава, два из трëх, крутившихся зимой между Алма-Атой и Усть-Каменогорском с алма-атинскими бригадами, и один росийский поезд с новосибирской бригадой угодили между размывов. Их оттащили сюда, пассажиров из этих поездов рассадили и увезли дальше на автобусах, а несчастные поездные бригады оставили загорать тут две недели до восстановления моста в Егинсу. Причëм загорать в самом прямом смысле – на улице к пяти вечера стало почти плюс двадцать пять, и проводники всех поездов, наши с обоих поездов вместе, а российские – отдельно, расстелили возле своих вагонов одеяла с покрывалами и улеглись принимать солнечные ванны.

Я сделал пару кадров стоявших на двух путях пассажирских поездов и снял само здание вокзала. Ко мне немедленно подскочили все семь или восемь охранников ВЖДО, дежуривших на станции. Боже, чем они мне только не грозили! В том числе и сдать меня немедленно в полицию! Я ответил, что пусть сдадут, но тогда и я в ответ сдам их транспортной прокуратуре. За меня даже вступились наши, казахстанские, проводники: «Чë пристали к человеку?!!» Один из охранников метнулся в дежурку и привëл с собою здоровенного мужика, начальника их смены.

Господину начальнику вокзальной охраны, который в свете своей должности вроде бы должен был знать хоть что-то по части действующего законодательства, пришлось объяснять, что ни один из наших законов, собственноручно подписанных самим Президентом Казахстана, ничего мне на этом вокзале снимать не запрещает. Шеф в конце концов унял своих «цепных псов».

Я побеседовал с алма-атинскими проводниками и спустился с вокзального перрона на площадь. По соседству с железнодорожным вокзалом стоял местный автовокзал. Вся привокзальная площадь между зданиями была забита самыми разномастными пассажирскими автобусами, начиная с древнего «ЛАЗа» и местами перемотанных скотчем и проволокой чудес китайского автопрома, и кончая современными «Сетрами» и «Иризарами» – я с удовольствием сфотографировал себе в коллекцию некоторые из них.

Такси до гостиницы я ловить не стал, доехав на той же самой «ГАЗели» седьмого маршрута обратно до «Карагаша», купил в нëм свои любимые яблоки сорта «кондиль» и вернулся с ними в гостиницу. Жома чуть не уснул перед телевизором. Я сходил в душ, посмотрел, обсыхая, все только что отснятые кадры, а потом мы собрались на ужин в то самое заведение общепита, которое нам днëм подсказали.

Кафешник внутри был практически пустынен. Неподалëку ужинала семья с маленькими детишками. Цены были хоть и не астанинскими, но, видимо, достаточно дорогими для этого городка. Мы заняли столик. Огромная пиала сорпы – прозрачного бульона, в котором плавали крупные куски варëных мяса, морковки и картошки, пришлась как нельзя кстати. Очень вкусным оказался и местный шашлычок – свой случайный обед мы вспоминали теперь, как страшный сон! В гостиницу мы вернулись только часам к одиннадцати…

Утром нас ждал завтрак, включëнный в стоимость проживания. Пристроенный к «отелю-атлантѝк» почти помпезный зал ресторана с очень высоким потолком мог вместить не менее двухсот человек. «Шведский стол»: на самом ближнем к выходу столе были расставлены в судках, мисочках и тарелочках жареные яйца и сосиски, хлеб, булочки, блины, сметана, сливочное масло и разные прочие вкусности. Сбоку булькал здоровенный титан с кипятком, возле которого лежали разовые пакетики с чаем и огромная тарелка с растворимым кофе. Там же стояли тарелки с сахаром и мелко нарезанными лимонами, а также кувшинчик с молоком. Тут же стояли стопки тарелок, чашек и вилок с ложками.

Жильцов со всей гостиницы ссосалось на этот завтрак человек с полсотни. Лично мне после обильного вчерашнего ужина завтракать совершенно не хотелось. Но я на всякий случай взял себе на дорожку только чашку кофе с парой блинов, а Жома честно уплëл и сосиски, и яичницу. Потом он позвонил нашему вчерашнему таксисту, который пообещал быть возле отеля через полчаса.

Пока мы сдавали номера и получали квитанции, зарядил нудный дождь. Ещë с ночи сильно похолодало чуть ли не до нуля. Агашка-таксист, привëзший вчера нас сюда, жил в Талды-Кургане и, по предварительной договорëнности с Жомой, искать новых клиентов не пошëл, дожидаясь нас в обратный путь. Промокшая голубовастенькая машинка, шлëпая колëсами по лужам, покатила в Алма-Ату.

При выезде из Талды-Кургана, снова просочившись сквозь миллион «ГАЗелей», мы заправились и начали свой почти четырëхчасовой слалом по дорожным ямам. Сразу за Мукрами, как только трасса начала подниматься в гору, дождь перешëл в снег. Но, правда, температура всë равно оставалась плюсовой, и поэтому льда на асфальте не было. Нырнули к Айнабулаку, затем проскочили Сары-Озек – снег на какое-то время превратился в дождь, но ближе к перевалу Архарлы белые мухи полетели снова.

Размыв трассы между Айнабулаком и Сары-Озеком заделать уже успели: мутный жëлто-коричневый поток нëсся под дорогой по каким-то новым трубам. Размыв у Доса засыпать не успели – там по-прежнему были перекрыты две полосы для движения в сторону Алма-Аты. За перевалом, у поворота к Жоломану, вдоль трассы по-прежнему нëсся жуткий поток воды. Никто и не пытался хоть немного отвести эту воду в сторону от шоссе…

Ближе к Капчагаю снег снова перешëл в дождь. Где-то перед плотиной в лобовое стекло нашей машинки прилетел камень и оставил в нëм заметную выбоину, моментально забившуюся грязью. Попытка таксиста заклеить от грязи эту выбоину скотчем под дождëм, естественно, ни к чему не привела.

Заехали в Алма-Ату. Таксист ехал до автовокзала «Сайран». Жома жил почти рядом с ним, а мне ехать туда было совершенно ни к чему, поэтому я выскочил из машины на Белинского, где-то перед перекрëстком с Рыскулова и поймал такси до своего дома. И, едва я добрался до дома, как дождь снова перешëл в снег, падавший хлопьями величиной с воробья! Нас не зря пугали в Талды-Кургане, что мы по такой жуткой погоде можем до дому и не доехать – ещë один размыв и трассу просто бы перекрыли. Но мы всë же успели…

137. ЭЛИЗИУМ

Через три недели после командировки в Талды-Курган мне вновь представилась возможность побывать в стране сказочного блаженства, в которой Аллах создал на Земле Рай – той части Южно-Казахстанской области, которая расположена между Ванновкой и Бадамом. Причëм на пару со своим шефом.

Билеты нам с Акжолычем достались в поезд, шедший гораздо дальше райской страны – на сей раз это был скорый «Батыс» до Актюбинска, состоявший из тех самых вагонов китайского производства, об которые пару лет ломали копья в судах всех инстанций железная дорога, лизинговая компания, санэпидстанция и таможенные службы. Утверждалось, что пластик внутренней отделки этого подвижного состава выделяет в воздух какие-то вредные химические вещества…

«Батыс» отправлялся от вокзала Алма-Аты 2 без десяти девять вечера. Я появился там где-то за полчаса. На втором пути стоял непривычно ярко освещëнный поезд. Электрический ток не каких-то «железнодорожных» напряжений в 54 или 110, а таких же нормальных человеческих 220 вольт, как и в родной домашней розетке, непрерывно вырабатывался в специальном техническом вагоне дизель-генератором. Хочешь – сотовый телефон заряди, или ноутбук подключи. В старых советских или немецких вагонах этого делать обычно не давали: их древние преобразователи этих самых 54 или 110 в человеческие 220 не были рассчитаны на долгое включение – так только, успеть бы побриться. Они быстро перегревались и, бывало, перегорали, до пожара на весь вагон…

Внутри ничем таким не пахло. Все двери из тамбуров в вагоны были, в отличие от наших, с окошками. Котла не было – вместо него у проводников был склад всякого инвентаря, а отапливался вагон электрическими нагревателями. Кто поездил в них летом, говорили, что внутри прекрасно работает кондиционер. Форточки окон по новой уродской моде не опускались полностью, а лишь ненамного откидывались, но хотя бы были чуть больше, чем такие же форточки в современных российских вагонах. Светозащитные шторки, опускавшиеся на окна, не были совсем непрозрачными, как в наших вагонах. Какая-то синтетическая сероватая плотная ткань, и самым классным было то, что шторка эта спокойно вытягивалась, втягивалась, и безо всяких защëлок и зажимов зависала на любой произвольной высоте.

Туалет со стороны проводников был с унитазом, причëм, похоже, не металлическим, а фаянсовым. Туалет в другом конце вагона был вообще без унитаза, просто с отверстием в полу, но тоже оснащëнным теми же шаровым клапаном и вакуумным насосом, что и унитаз. В рукомойниках были не нажимаемые вверх штоки, а обычные вентили, открывавшиеся полностью за пол-оборота. На улицу из таких туалетов ничего не выливалось – их один раз опорожняли посреди дороги специальной машиной, в кзыл-ординском Белкуле. Санитарные зоны, однако ж, по крупным станциям существовали – проводники объяснили, что это сделано специально, против некоторых особо ушлых торгашей.

Купе внутри китайского вагона отличалось от советских, российских и немецких тем, что ночники были не с лампами накаливания, а со светодиодами. Ламп накаливания тут вообще нигде не было! «Ночного» света в купе тоже не было. Лестница на вторые полки была сделана в виде откидывающихся из стены отдельных простеньких «лапок», а не всей лестницы целиком. Столик был больше, чем в немецких вагонах, но меньше, чем в старом советском плацкарте. Единственное ощутимое неудобство при размещении вещей в рундуках доставили нижние полки: они были намного тяжелее, чем в наших или немецких вагонах.

Акжолыч появился в вагоне минут за десять до отхода поезда. Вдобавок ко всему это был день рождения его сынишки, поэтому шефу срочно требовалась компания. Которая в нашем купе немедленно и образовалась. «Линейщики» с проверкой документов по составу не пошли, поэтому мы смогли спокойно скушать под нехитрую закусь одну бутылочку. Потом мы с шефом собрались в вагон-ресторан. Пришлось пройти полсостава, но зато взглянуть по ходу на китайские «люксы». В двухместных купе не было верхних полок. Вагон-ресторан мало чем отличался по компоновке и отделке от ресторанов «Аммендорфа», а по своему меню и ценам – от ресторана и бара в поезде «Тальго» Астана – Алма-Ата.

Мы заказали ещë бутылочку, по помидорному салатику и второму. За соседним столиком мужики играли в какие-то карты. Дело шло к полуночи и кабак закрывался. Мы пошли обратно в свой вагон, и перед его тамбуром шеф остановился покурить с пожилым агашкой из соседнего купе. Пепельницы китайцы прикрутили не в «нерабочих» тамбурах, а прямо между вагонами! Но и междувагонный переход был хоть и не настолько герметичен, как в «Тальго» (а то бы там в него насосало на скорости!), но тем не менее даже окурку улететь вниз на шпалы было достаточно проблематично… Меня, однако, эти проблемы больше не волновали: уже год, как бросив курить, я пошëл баиньки…

Очень ранним дождливым утром в Джамбуле часть народа из нашего вагона вышла, а по поезду начали шастать торговки всякими изделиями из собачьих шерсти и шкурок. Где они берут там столько собак, я уже однажды писал, в рассказе «По дороге на Юг». Но тут по ходу оказалось, что торговали тëтеньки не только собачьими стельками-поясами, но и собой! Вломившаяся в наше купе в седьмом часу утра весьма не худенькая торговка недвусмысленно предложила кроме изделий джамбульских белошвеек ещë и оральный секс по достаточно сходной цене. Учитывая, что спрос рождает предложение, видимо, находились те, кого прельщала эта довольно страшная мадам – лично у меня при еë виде ни малейшего желания не возникло.

Мы с Акжолычем вылезли из поезда на пасмурно-мокрый перрон Тюлькубаса. В здании вокзала работал неказистый с виду кафешник, в котором, однако, оказались совершенно вкуснячие лепëшки, жареные в масле из слоëного теста, и горячий чай с молоком. Готовила всë это великолепие не менее вкусная девочка, причëм русская по национальности, что для Тюлькубаса, похоже, уже само по себе давно было нонсенсом. Нанятый нами после обалденного завтрака таксист, пожилой агашка на стареньком «Галанте», оказывается, до сих пор помнил и Ольгу Михайловну Зелинскую, и Ваську Трубникова. Через полчасика мы уже были на родине Акжолыча, в посëлке Сас-Тобе.

Очень аккуратный и красивый в советские времена рабочий посëлок теперь хоть и подрастерял вместе с уличным асфальтом свой былой лоск, тем не менее всë равно сохранил какой-то чисто домашний уют. На центральной площади с несколькими магазинчиками даже торговали свежим мясом, достаточно шикарными коробками конфет, а на двери одного из «супермаркетов» висело расписание отправления ежевечернего автобуса на Алма-Ату. Весь остальной общественный транспорт представлял собою нескольких таксистов, тусовавшихся вокруг автозаправки при выезде из Сас-Тобе на трассу. Над посëлком неторопливо коптил пасмурное небо прилепившийся к склону приличной сопки цементный завод, вдоль забора которого периодически громыхали объезжавшие эту горушку товарняки.

Днëм мы бегали по заводу, а ближе к вечеру Акжолыч позвонил оттуда одному своему родственнику. Тот приехал за нами на своей машине, и они на пару решили показать мне каньон Машат. Путешествие началось с придорожного кафе у моста автотрассы через реку с этим же названием. Шеф набрал ворох масеньких вкуснячих шашлычков, какие умели делать только в Чимкенте. После первого полулитра наш рейс был продолжен, и примерно через полчасика машина остановилась возле симпатичных с виду домиков.

Каньон представлял собою длинное – не менее, чем на пару десятков километров – ущелье с почти отвесными склонами высотой в двести-триста метров. Вдоль западного его края текла река Машат, вдоль восточного края проходила асфальтовая автодорога, а между речкой и шоссе располагались различные постройки. Как оказалось, это был поделëнный теперь надвое бывший пионерский лагерь «Золотой ключик», построенный в своë время совместными усилиями профсоюзов састобинского цемзавода и чимкентского аэропорта.

Можно себе представить, сколько своей продукции вбухало сюда Сас-Тобе, но и аэропорт в долгу явно не остался: на вделанных прямо в склон каньона железобетонных тумбах стоял уже изрядно обросший деревьями самолëт «Ан-24Б», который, как рассказали, привезли сюда подвешенным к огромному военному вертолëту! Когда-то в нëм был детский кинотеатр, но теперь несчастный самолëтик стоял на своëм постаменте на спущенных колëсах, без иллюминаторов, с отломанными лопастями винтов и, как это теперь почти везде и бывает, изрядно размалëванный вездесущими скотами граффитчиками.

Пройдя мимо этого самолëта и перебравшись на другой берег реки, мы вскоре увидели развалины бывшей столовой пионерлагеря. Сразу за ними некогда широкая асфальтовая аллея превращалась в тропинку, причудливо петлявшую между камней и деревьев. Тропка привела нас к самой главной здешней достопримечательности – «Плачущим пещерам». В почти отвесной скале высотою примерно с пятиэтажный дом, создавая собою контуры человеческого лица (глаза, рот, зубы), было несколько солидных каменных углублений. По всему этому «лицу» стекали струйки чистейшей родниковой воды, превращаясь книзу в ручейки и роднички побольше. А весь подбородок «печальной мордашки» был опутан ржавыми трубами: обе турбазы брали отсюда питьевую воду.

Мы прихватили сюда пакет со стаканчиками и бутылочками, чтобы накатить по рюмашке в удивительном месте, а затем вернулись в первый коттедж. Орлы принялись играть в бильярд, а ещë один их друг, живший на этой турбазе с семьëй, подогрел на своей кухне в соседнем коттедже палочки шашлычков, купленные в кафе на трассе. В Сас-Тобе вернулись уже затемно.

Наутро мы с шефом понеслись в райцентр Турар Рыскулов, бывшую Ванновку – требовалось нанести деловой визит к заместителю районного акима (главы администрации). На састобинской автозаправке уже стоял готовый к отправлению на Ванновку таксист, которому как раз не хватало до полной загрузки ещë двоих человек. «Лада-пятнашка» рванула на трассу.

Давить на педальку газа в Южно-Казахстанской области умели все – не составил исключения и наш «рулевой». Он нëсся по главной улице Тастумсыка со скоростью в стольник, поэтому появившийся вдруг из-за какого-то дерева сотрудник дорожной полиции в тщетной попытке нас остановить выскочил аж на самую середину дороги! Но наш пилот только приветливо помахал ему рукой через лобовик и понëсся дальше со скоростью уже в сто сорок. Я подумал, что жолполовцы сейчас рванут за нами со всеми своими мигалками и арестуют, но они даже не дëрнулись. Не прошло и получаса, как мы уже стояли перед акиматом.

Заместителя акима на месте не оказалось – Их Сиятельство обещался быть только после обеда. На наше счастье прямо через дорогу оказался кафешник, совершенно пустой в этот утренний час. Мы заказали чайник зелëного чая… Потом ещë один… Потом мужики дали нам нарды, и я стал учить Акжолыча играть длинную партию… Потом мы бросили нарды и уставились в телевизор на барной стойке – в Киргизии началась очередная революция… Потом хозяин кафешника растопил мангал… Потом он накормил нас вкуснячими шашлычочками… В половине третьего дня шефу наконец-то позвонили из акимата, и он унëсся через дорогу на встречу. Спустя ещë час мы стартанули в Чимкент.

Таксист доставил нас в гостиничный комплекс, расположенный почти на окраине Чимкента, где-то в самом конце Темирлановского шоссе. Кафе при этом отеле принадлежало однокласснику шефа Зубару, которого тот величал Зубчиком. Зубчик за это зуб на Акжолыча не имел. Кафешник ещë не работал, ибо Зубчик там до сих пор что-то доделывал, поэтому чтобы накрыть столик, нужно было сначала добежать до магазина, который, впрочем, был совсем рядом.

Добежали. Вернулись. Столик накрыли на открытом воздухе во дворе отеля и досидели там аж до восьми вечера, когда уже изрядно запрохладнело. К этому времени Зубчик организовал баньку в гостинице и мы плавно перетекли туда. На банные посиделки было вызвано ещë двое человек – не то их тоже одноклассников, не то просто старинных друзей. Разумеется, не прошло и часа, как эта тëплая компания начала о чëм-то чисто своëм, и я там уже был ну явно не к месту. Просочившись сквозь возражения, я тихонько отполз в свой одноместный номер на втором этаже и завалился спать…

Наутро мы с Акжолычем поехали с деловым визитом в местный филиал «KEGOC». Через один из самых фешенебельных супермаркетов этого города, разумеется. Вот же как оно бывает – чтобы попасть, наконец, в гости в чимкентский «KEGOC», нужно было сначала уволиться из главного астанинского. Накануне, как оказалось, внезапно случился день рождения у одной из сотрудниц местного отдела договоров, Эльмирочки Сугирбековой, поэтому холодильничек в отделе ну просто ломился от недоеденного.

Доели. Поздравили. Поговорили о том, о сëм. Сразу после обеда мы с Акжолычем поехали из Чимкента назад в Сас-Тобе. Я забрал там свои вещи и к ночи вернулся обратно в чимкентскую гостиницу, а шеф оставался у своей родни до понедельника.

Утром в субботу, оставшись один на один с этим славным двухтысячелетним городом, я отправился по нему на фотоохоту. Мой поезд на Алма-Ату уходил в 9 вечера и времени было предостаточно. Чимкентское разномастье автобусов почти не уступало астанинскому – не было видно только «гармошек». На нескольких здешних маршрутах до сих пор продолжали ходить чешские автобусы «Кароса» – настоящий антиквариат. Таких в нашем Казахстане больше ни в одном городе на маршрутах уже не водилось, поэтому я хотел запечатлеть на память хоть один из них.

Ближайшие «Каросы» ходили недалече от гостиницы, по 58-му маршруту вдоль Темирлановского шоссе. Я двинул вдоль этого маршрута пешком. Но денëк-то был уже не рабочий, а выходной: «Каросы», которых я накануне насчитал из окна такси почти с десяток, вдруг исчезли с улиц. Примерно через час я, никуда не торопясь, добрëл до автовокзала «Самал». Поблукав с фотоаппаратом по его перронам, я быстренько распугал там всю «рыбу» и вернулся обратно к перекрëстку, где ходил 58-й маршрут. И вот тут наконец-то появилась столь долгожданная «Кароса». Догнать и снять еë удалось сразу – водитель, как и обычно, простоял на остановке минут восемь…

Тепеь можно было попробовать прокатиться на детском паровозике. Попутчики в купе «китайского» поезда сказали мне, что хоть ещë и не летние каникулы, но по выходным оно уже работает. До стадиона от «Самала» ходила какая-то маршрутка. Сев в почти пустую «ГАЗель», я потом выбрался из неë с немалым трудом: людей по ходу набилось прилично. Дойдя от остановки до станции детской железной дороги, я вдруг увидел, что поезда там и вправду нет. Бегом рванул вдоль рельс по улице Рыскулбекова в надежде поймать этот поезд где-нибудь в середине его пятикилометрового маршрута. И примерно через полтора километра подходящее по своей фотогеничности местечко нашлось.

Минут через пятнадцать, отчаянно дудя, из-за дальних особняков показался медленно идущий поезд. Его путь пересекал несколько нешироких улочек, и у местных ездюков почему-то не включалось в головушках остановиться и пропустить этот состав! Прекрасно слыша истошные гудки тепловозика, парочка «сайгаков» – точно так же, как и сами эти животные, – проскочила на своих машинах наперерез полному маленьких детишек составу в самый последний момент.

Пожилой машинист гордо восседал за штурвалом, одетый по самой строгой железнодорожной форме. Оказалось, что в этот рейс поехала прокатиться съëмочная группа местного телеканала «Отырар», и дедушке поэтому устроили строгий дресс-код. Я сделал кадрик идущего поезда и побежал следом за ним обратно.

Когда я доскакал до станции Спортивная, тепловоз уже обгонялся вокруг поезда, а «телевизионные деятели искусств» выстроили на на перроне группу ребятишек, только что прокатившихся в поезде, чтобы взять у них интервью. За всем этим действом внимательно наблюдала со стороны тëтенька-начальница этой железной дороги. Дедушка-машинист тем временем скинул с себя строгую железнодорожную рубашку и, оставшись в одной майке, покуривал в сторонке. Он даже разрешил мне зайти внутрь тепловозика и сделать в нëм парочку кадриков.

Потом я прошëл в конец перрона и купил билет на следующий рейс поезда. Добавил в «корзину» и бутылочку минералки – столбик термометра, как потом оказалось, дополз к тому времени уже до плюс двадцати пяти. Хозяйка долго разбиралась, сколько было продано билетов, и мы уже подумали, что рейсов больше не будет, но нет – она всë же разрешила машинистам отправляться в новый кружок.

Пассажиры, большинство из которых маленькие детишки, свободно поместились в первых двух вагонах, а я, ради красивых дорожных кадров, проскочил в самый последний, четвëртый. На моë счастье одна из форточек открылась полностью и можно было хоть чуть-чуть высунуть фотоаппарат наружу. Паровозик покатил к станции Тулпар. Гудок, гудок, ещë гудок – на счастье дедушки-машиниста «сайгаков» вдоль Рыскулбекова на сей раз не попалось.

Дорога выскочила на высоченную насыпь и стала, чуть спускаясь, поворачивать вправо. На некоторых коттеджных участках копошились строители и махали нам руками. Домики внизу под дорогой начали потихоньку подниматься, и к следующему повороту уже стали выше железной дороги. Приличная выемка, левый вираж, и наш состав снова оказался на высокой насыпи над городом. Дорога уже шла по прямой, снижаясь к Дендропарку.

Шасси, закрылки – паровозик, нырнув в густые заросли «ботанических» джунглей, проскочил в туннеле под главным входом в парк, мостик над местной речушкой, и вскоре причалил к перрону станции Тулпар. Я выбрался из поезда, а остальные пассажиры возвращались с детишками назад к Стадиону. Снял обгон тепловоза вокруг состава и его перецепку, а затем двинул вдоль пути к главному входу в Дендропарк.

Метров через триста мне попалась достаточно высокая глинистая кочка, забравшись на которую можно было сделать ничëшный снимок идущего мимо поезда. Но на самой верхушке горки, высунувши свою милую мордашку из вороха жухлых листьев, принимал солнечные ванны седоватый ëжик. Минут двадцать – тяжелы чимкентские ребята на уговоры – пришлось упрашивать его чуть потесниться. Ничего, уместились. Тут как раз раздался гудок локомотива, и через пару-тройку минут состав прошëл мимо нас в обратную сторону.

Помахав на прощанье пожилому машинисту, я хотел теперь сфотографировать приютившее меня на верхушке своей норы животное, но оно упорно поворачивалось ко мне задом. Эх, знал бы, что в дендропарке Чимкента водится такая фауна, обязательно прихватил бы на «Самале» пару яблок в подарок. Ну да ладно, в следующий раз. А пока что начал пиликать сотовый телефон (как мы жили без них раньше?!!), звонил Зубчик, и я собрался назад в гостиницу.

Поднявшись от железнодорожного туннеля к главному входу в Дендропарк и с трудом просочившись там сквозь многочисленных женихов и невест, я смог быстро поймать такси. Разумеется, что самую чимкентскую автомашину из всех автомашин – «Опель-Вектру 1.8». Местные уверяли, что когда при раскопках близлежащего могильного кургана нашли саркофаг древнего воина, то в одной руке у него оказался меч, а в другой – ключи от «Опель-Вектры»…

Вечером того же дня я уезжал домой на поезде «Аксункар». В этом составе, изначально именовавшемся самими испанцами «Фатимой», мне приходилось ездить только в сидячих вагонах. Теперь же я попал в четырëхместный купешник и удивился, насколько отличалась между собой астанинское «Тальго», выпущенное испанским заводом тремя годами позже, и это. Отличалось во многом, причëм не только в купейном вагоне, но и в баре. Нельзя было сказать, что оно было лучше или хуже – в чëм-то одном были лучше астанинские составы, в чëм-то другом – экс-«Фатима».

Молоденькие мальчики и девочки в моëм купе моментально расползлись по шконкам и отрубились, а я поплëлся в вагон-бар. Бармены поставили у себя на видике новый фильм «Аватар». Про это кино уже прожужжали все уши со всех сторон, но я в эти навороченные кинотеатры с трëхмерными изображениями со своим разномастным зрением и искусственным хрусталиком в одном из глаз соваться даже не пытался. С меня хватало того, что почти невидимые для нормальных людей ультрафиолетовые лампы, висящие теперь почти в каждом ночном клубе, казались мне через глаз с искусственным хрусталиком очень яркими.

Голубые инопланетяне занимались на экране то войной, то любовью, а я, чтобы не сидеть на «условно бесплатном» киносеансе ну уж совсем просто так, взял себе сто грамм, бутылочку зелëного чая и какой-то пирожок. Поезд шëл всего с двумя остановками – в Джамбуле и Чу. Незадолго до его первой остановки фильм кончился, и бурю всеобщих восторгов вокруг него я так и не понял… Смотреть это во второй раз никакого желания не возникло.

Утром при подходе к Алма-Ате я заранее маякнул Амиру, и он встал с фотоаппаратом между Аксенгиром и Бурундаем. Картинка моего поезда получилась вполне ничëшная, но вот меня самого, торчавшего в окошке моего вагона разглядеть не получилось. Состав заскочил на вторую Алма-Ату строго по графику. После чимкентской жары родимый город встретил нас пасмурной сыростью и температуркой всего в плюс четыре…

138. ПРАВА ЧЕЛОВЕКА

Ездя на поездах, я почти всë время пялился в окна, запоминая самые красивые места наших железных дорог, где вполне можно было бы постоять с фотоаппаратом в ожидании достаточно редких для многих перегонов Казахстана проходящих составов. Но доехать до таких мест на сжавшемся со времëн СССР как шагреневая кожа общественном междугородном транспорте в некоторых местах вообще уже не представлялось возможным. Легкомысленно попробовав однажды в Чарске воспользоваться для этого услугами таксистов, я чуть было не остался без штанов! И поэтому оставался единственный логический выход: нужно было подумать о том, чтобы как-то всë же обзавестись собственной машиной.

Многим парням это обычно не представляло никаких сложностей. У пап или старших братьев, дедушек или дядьëв, дома или на работе, оказывались самые разные машины, на которых они начинали потихоньку учиться, а к восемнадцатилетию тем или иным способом оказывались уже с правами. Мой же отец оказался дальтоником, и поэтому ни о какой машине ни разу в жизни даже и близко не заикался. Приходилось в сорок пять лет начинать с полного нуля. Впрочем многие друзья моих родителей с советские времена, привезя из загранкомандировок сертификаты на автомобили, примерно в таких же возрастах и начинали учиться вождению…

Работая в Астане, я вдруг совершенно случайно узнал, что из-за кризиса стремительно поползли вниз заоблачные цены на обучение в автошколах. Считая копейки своего государственного окладика, я в какой-то момент понял, что мне уже хватает этих копеек даже на водительские курсы! Я выбрал по объявлениям в газетах самую ближайшую к своей работе автошколу «Союза водителей транспортных средств Казахстана», чтобы холодными астанинскими осенними вечерами не нужно было бы шастать на лекции в другой конец города. Заведение даже любезно разрешило оплачивать учëбу в рассрочку, и я в него записался.

Занятия у нашей группы началась 21 сентября 2009 года. Я на полном серьëзе думал, что к новому году буду уже с правами. Но приколы начались на первых же занятиях. Нам вдруг изменили расписание, по которому теперь нужно было ходить на изучение правил дорожного движения не по понедельникам, средам и пятницам, а по понедельникам и субботам. В группе лишь преподаватель был моим ровесником, да и в обширном объëме талии от меня не отставал. И всë бы ничего, но мужик мало того, что говорил с акцентом – он вдобавок ещë и заикался, и слушать его было достаточно тяжело. Однако спецом в своëм деле он оказался очень грамотным – к сожалению, это уже редкость для нашей страны. Я оценил это намного позже, в лëгкую сдав «компьютерный» экзамен в ГАИ.

Остальной контингент составляли мальчики-студенты и барышни лет тридцати. Меня там называли дедушкой. Теория странным образом растянулась аж на два с половиной месяца. Нам начали объяснять, что до сих пор нет свободных машин для наших занятий по вождению. И вот, в самых последних числах ноября, нас наконец распределили по инструкторам. На первые три занятия мне досталась коробка-«автомат».

Вечером в день моего самого первого автовождения пытался идти какой-то совсем уж меленький снежок и было минус пять. Пока инструктор довëз меня от автошколы до рынка «Шанхай», стемнело окончательно. Справа за базаром в темноте угадывался автодром, но мы на него не поехали. Шеф велел садиться за руль.

Фольксваген-«Венто» не казался прям такой уж масенькой машинкой. Вдобавок я уже знал, что свободно могу поместиться на пассажирских сиденьях «Матиса» и «Тико». Однако нижний край руля оказался уж больно близко к сиденью водительского кресла. Я не влез. Инструктор, достаточно щуплый парень, невозмутимо отодвинул кресло назад. Я думал, что он сейчас поднимет рулевую колонку, но на «Венте» это, видимо, не делалось. Со второго раза я за рулëм уместился. Ноги оказались вытянуты почти на полную – ну да ладно, часок можно было перетерпеть.

Шеф велел отрегулировать зеркала. Я, как-то и не соображая, что машинка стоит далеко на обочине, настроил верхнее зеркало на кучу фар сзади… «Нажми на тормоз, включи автомат на D…» – нажал, включил, отпустил педальку – машинка попыталась поехать. Шеф велел остановиться. «Теперь понял? Включай поворотник и выезжай на трассу, скорость не больше сорока».

Чë, прямо вот так, сразу?!!

Не понимая в темноте, что показывают мне зеркала – отблески фар на непонятном расстоянии – я выкатился на трассу. Шеф крякнул, но стерпел – левее меня, удивлëнно вильнув задом, тут же прошелестел в обгон какой-то «Мерс»…

Держать скорость сорок на спидометре оказалось не так уж и сложно: вот где помогли железнодорожные и авиационные компьютерные игры-симуляторы. Да и учиться рулить в возрасте сорока пяти лет, видимо, было легче, чем в двадцать – двадцать два годика: «пионерская зорька» в заднице уже не играла. Типа – «а что будет, если?» Я прекрасно знал, что будет – насмотрелся за свою жизнь по автомобильным трассам…

Многострадальный «Вентик» с незавидной участью учебной машинки тихонько катил по краю трассы на Павлодар, иногда коротенько ныряя в углубления дороги, которые мне не удавалось разглядеть в темноте. Постепенно я приловчился углядывать в правом зеркальце, как далеко еду от края обочины. В левом зеркальце постоянно маячили чьи-то фары. А в верхнем, поскольку настроил его неправильно, ничего не видел, а вскоре и вообще про него забыл.

До Павлодара мне, однако, доехать не дали. А то отмахал бы, не заметив… Шеф велел сворачивать направо, на окружную. Через пару километров показалась большая асфальтированная площадка для отдыха дальнобойщиков. Посреди неë высилась бетонная эстакада для осмотра машин, и мне велели нарезать аккуратные круги вокруг неë. Пять левых. Пять правых. Шеф успокоился и даже начал названивать по сотке каким-то девочкам, с которыми он чуть позже собрался в баньку…

Мне снова велели выехать на трассу окружной. Только теперь налево, обратно в город. Машин справа и слева не было, но вдали маячили какие-то фары. Я выехал – на подъëм – скорость упала до двадцати. Пристроился в полосе правыми колëсами в полуметре от обочины… «Разгоняйся до сорока побыстрее – он же – тот, который сзади – не думает, что ты так медленно едешь?!!» Инструктор, как и всегда, был абсолютно прав. Пристроившийся сзади за мной огромный междугородний автобус из самых южных краëв нашей страны смог обогнать меня только тогда, когда я взобрался по петле развязки на мост верхней автотрассы.

Пять минут спокойного «полëта»… Рынок «Шанхай». Двое бегут через дорогу. Кажется, что вот-вот, и я их собью. Жму на тормоз. «Почему ты останавливаешься? Ты не должен их пропускать!» Сказать инструктору, что мне страшно? Или не говорить? Небольшой маршрутник «Контик», к которому бежали эти двое, дождался бегущих и теперь ломится выехать с остановки. Левее, ещë левее, ещë левее – всë, не могу больше увиливать от него, не могу понять в темноте, как далеко от моего правого борта его левый борт, и снова обречëнно жму на тормоз. «Почему ты остановился?»

Потихоньку переваливаю через новенький «горбатый» мост. Перед «Шапагатом» машинок стоит много, но самый правый ряд, в котором ползу я, как-то достаточно быстро рассасывается – я даже не успеваю полностью остановиться. Снова автобусная остановка. Снова пытаюсь увернуться влево от очередного срывающегося с остановки «Контика», может быть даже и того же самого… На сей раз как-то вдруг обходится без педальки тормоза – спасибо реконструкторам проспекта Богенбая, теперь четыре полосы в каждую сторону. «Ничего, у меня ученица однажды этой машиной школьника сбила. Бежал вот тут сломя голову через дорогу, но отделался лëгкими ушибами…» Спасибо. Замечаньице прямо под руку.

Я помнил, как, только приехав в Астану, подъезжал в этом месте на автобусе по узенькой дороге напротив ещë недостроенного тогда «Шапагата» к базару, и пара молодых девиц на «десятке» с кустанайскими номерами, ехавшая прямо перед нами, сбила двоих детишек. Барышни, заболтавшись в образовавшейся пробке, прозевали момент, когда машины тронулись, и очнулись только тогда, когда перед ними образовался просвет почти до «Алема». Водительница вдавила педальку в пол. В тот же момент в образовавшийся просвет между машинами ломанулась с тротуара девчушка лет двенадцати с масеньким пацанчиком на руках…

Девчушка погибла мгновенно: еë шейка переломилась и голова просто сложилась назад, оставшись только на одной кожице. Пацанëнок, которому, похоже, не было и годика, вылетел из рук уже мëртвой сестрëнки и шлëпнулся назад на тротуар. Орущий окровавленный комок тут же подобрали на руки какие-то женщины с остановки и пытались вызвать скорую. Кустанайская деваха, молоденькая совсем, выскочив из-за руля, тоже билась рядом в истерике… Досматривать тогда этот фильм ужасов через переднее стекло автобуса я не стал, благо наш водила открыл дверь и мы смогли выскочить. А сейчас… Поворотник, назад в самый правый ряд. «Заводской». «Перестраивайся в средние ряды, тебе на следующем перекрëстке поворачивать».

На спидометре – тот же сороковник. Потихоньку рулю в третий ряд из четырëх. «Почему не смотришь в зеркала?» Да забыл я давно про них – уж простите… Зелëный. Проезжаю этот перекрëсток, те двое водителей, что были в самом левом ряду, быстро меня обгоняют, включаю поворотник, гляжу в зеркальце – следующие фары вроде бы где-то далеко – и залезаю в самый левый ряд.

Красный. Снова зелëный. Встречных машин нет! «Ну и поворачивай, чего смотришь?» Рулю влево на Ауэзова, автошкола уже где-то рядом, но тут дорогу переходит пожилой мужик. Мне же нужно его пропустить, но так хочется высунуться из окошка и истошно завопить: «Дяденька, пропусти, пожалуйста, меня вперëд!..» Нет – притормозить благополучно успеваю, мужик проходит, и вот я уже качусь по Ауэзова. Паркинг автошколы слева, но навстречу… Длинная-длинная вереница встречных автомашин. Стою и мигаю левым поворотником у вроде бы осевой, которая не нарисована. Смотрю – меня уже начали объезжать справа и даже не бибикают. Вереница встречных кончается, и я наконец-то втыкаюсь в тот же самый прямоугольник заледеневшего асфальта, с которого мы полтора часа назад стартовали…

Уф-ф-ф… «Не волнуйся. У тебя всë получается отлично, многие с первого раза так хорошо ездить не могут…» Спасибо, утешили.

После третьего моего урока вождения эту машину «Венто» отогнали из Астаны в Астраханку, где обменяли в местной автошколе на самосвал «ЗиЛ-ММЗ», чтобы астанинской автошколе было на чëм готовить водителей категории «C». Мне назначили другого преподавателя, уже на автомашине «Мерседес-190Е» с механической коробкой передач.

Зима тем временем наступила уже окончательно. В очередное астанинское заиндевевше-туманное декабрьское утро, когда мне нужно было идти к девяти утра на вождение, стукнуло минус тридцать три. Как хорошо, что машинку с утра нужно было заводить не мне! Немного прогретая инструктором, она завелась достаточно быстро. За руль, в отличие от поручней внутри астанинских автобусов, можно было держаться без перчаток. Но стëкла «Мерсика» были почти непрозрачны. Переднее ещë как-то отшкарябал, ибо обдув стекла хоть и холодным воздухом, но был. Двигатель и печка как-то нагреются только к концу урока, поэтому оттирать боковые стëкла смысла не было.

Машина стояла, уткнувшись под углом в тротуар между нескольких других машин. Для чего нужно парковать машины именно таким способом, я так и не понял, ибо при выезде задом на дорогу ни в одно стекло или зеркало не было видно – едет кто по улице, или нет. Набравшись наглости – зря, что ли, знак «У» на крыше стоит?!! – я сдал задом к середине дороги наугад.

Надо же – никто в ответ не бибикнул! Есть ли сзади машины, я так в заиндевевшие зеркала и не увидел. Шеф велел ехать прямо по Ауэзова. Обычно мы тут же сворачивали влево на Богенбая, но тут я потихоньку покатил прямо. Шеф побурчал для виду, что у меня опять при переключении скоростей машинка клюëт носом влево-вправо, но вскоре затянул свои казахские песни, коих он знал великое множество.

Когда поют солдаты, спокойно дети спят!

Я уже знал – раз поëт, значит я всë делаю правильно. Очередная мелодия оборвалась, когда я повернул с Ауэзова влево на 9 Мая. Перед перекрëстком с Бейбитшилик раскорячился по диагонали и включил аварийку огромный гармошковый автобус четырнадцатого маршрута. Я сначала попытался объехать его слева, но шеф скомандовал объезжать справа. Выкручивая руль в обратную сторону, я, как и обычно, забыл посмотреть в замëрзшее правое зеркало – моментально откуда-то сзади раздалось истошное бибиканье! Ну почему у этих стареньких Мерседесов справа такие масенькие зеркала?!!

Автобусник стронулся с места и выключил аварийку. Впопыхах трогаясь следом за ним, я, разумеется, заглох. Педали сцепления и тормоза у «Мерсика» были удобные и понятные, но газ был где-то очень далеко, и с очень коротким ходом – до меня стал доходить весь смысл фразы «вдавить педальку в пол» – на этой машине она иначе и не работала. На каждом уроке я хотя бы по разу, да и глох где-нибудь. Бибикавший сзади, а это оказался какой-то огромный «крузак», пока я заводил машину, объехал меня слева и, уже когда я повернул на Бейбитшилик, без всякого смысла встал у меня прямо перед носом.

Мстить учебной машине? С курсантом, сидящим за рулëм в шестой раз? И он после этого считал себя мужиком? Инструктор, высунувшись в своë окно, отматерил водилу «крузака» самыми нецензурными словами, которые он знал в казахском языке. Зачем? Таких «не мужиков», как потом оказалось, на столичных улицах было полным-полно – проще было не обращать на них внимания…

Я совершенно спокойно покатил дальше по Бейбитшилик, а минут через пять снова начались песни. Я потихоньку рулил по узким улочкам где-то в районе Агрогородка, когда вдруг упëрся в перекрëсток с главной дорогой и без светофора. Вся дорога слева была скрыта от меня забором и деревьями, вдобавок все стëкла «Мерсика» были в сплошном инее. Высовываясь потихоньку дальше на дорогу, чтобы посмотреть, есть ли там кто, я чуть не угодил под нëсшийся с той стороны на совершенно дикой скорости маршрутный автобус, который ну вот совершенно не было видно!

Терпению и выдержке автошкольных инструкторов пою я песню!

Мне просто было сказано, чтобы я в следующий раз получше вертел головой в разные стороны… Шеф велел рулить на заправку. Я впервые в своей жизни подъехал к колонкам – АЗС не пострадала. Поехали назад к автошколе. Я ехал по главной и поворачивал направо. Встречная машина, даже не попытавшись включить поворотник, попëрла налево, туда же, куда и я. Я был в полной уверенности, что он меня пропустит, как и положено по Правилам, но водила с североказахстанскими номерами на «Т» даже и не подумал остановиться – я едва успел тормознуть!

«И чë ты остановился? Ну и бил бы его в бочину – он бы ещë мне капитальный ремонт этой машины оплатил…»

Обратно до автошколы я потом в то дико студëное утро добрался уже без приключений. А следующий урок начался с того, что к утру следующего дня вдруг резко потеплело с минус тридцати трëх до минус трëх, и на укатанный за два морозных дня снег при этих минус трëх градусах пошëл дождь!

Дав обычный круг по улицам Коктала, мы приехали к площадке, на которой стояло торчком несколько старых автопокрышек. Стëкла машинки на сей раз не заиндевели, а запотели, вдобавок все задние стëкла были жутко тонированы. В центральное зеркало заднего вида не было видно вообще ничего. По мокрой ледяной слякоти меня на нешипованой резине учили заезжать задним ходом в створ ворот – получалось через раз…

Занятия по вождению прекратились внезапно и совсем не так, как я думал. У бедного «Мерсика» что-то постоянно шкарябало в правом переднем колесе, инструктор отмазывался, что это тормозная колодка не так стоит, но и ремонтировать еë не думал, покуда в одно прекрасное утро подшипник этого колеса не рассыпался в мелкие брызги. Мне оставалось ещë два занятия по вождению, но мой второй инструктор, когда починил машину, ещë два занятия ездить со мной уже не стал, и взял себе другого курсанта…

Экзаменов не назначали, свидетельств об окончании автошколы тоже не давали. Так прошëл весь январь, и к первому февраля я вдруг узнал, что через месяц поеду жить назад в Алма-Ату. Разумеется, что я тут же пошëл воевать с автошколой. И тут оказалось, что наша тридцать шестая группа была набрана на занятия незаконно! На момент моего поступления в эту автошколу оное учебное заведение уже было лишено своего автодрома за базаром «Шанхай», вместо которого было решено расширять этот рынок. Поэтому оно не имело права набирать группы. Однако ж набрало и учило, параллельно судясь за этот клочок земли.

Я тогда только понял, почему меня в самый первый раз на «Вентике» выгнали сразу аж на самую главную улицу Новой Столицы Евразии… Но надо отдать должное: «Союз водителей» таки отсудил себе свой автодром обратно, зарегистрировал постановление суда в ГАИ Астаны серединой января уже нового, 2010, года, и снова получил право обучать курсантов. Группы, набранные 21 сентября 2009 года, должны были по срокам возврата автодрома окончить занятия аж… 19 марта 2010 года!

Тогда я пошëл к директору автошколы и написал заявление на его имя о том, что в связи с переездом на ПМЖ в другой город, я прошу выдать мне свидетельство об окончании этой автошколы досрочно! Директор понëс моë заявление в ГАИ Астаны, но там его визировать отказались, сославшись на то, что подписывают такие заявления только призывникам, имеющим на руках повестки военкоматов. Знакомых в столичной ГАИ, чтобы решить этот вопрос каким-нибудь более цивилизованным способом, ни у меня, ни у моих сослуживцев не нашлось, и я так и уехал в Алма-Ату без автошкольных документов.

За автошколу тем временем взялась прокуратура. Не один же я ходил уже полгода таким «бесправным», и столичные жители начали писать о проделках «Союза водителей» во все свои газеты и инстанции. Уж и не знаю, чего там накопали прокурорские, когда вдруг ближе к первому мая автошкольная секретарша позвонила мне по межгороду и сказала, что документы готовы. В тот же вечер стараниями моих друзей эти бумаги поехали поездом в Алма-Ату.

Знакомый директор автошколы в Южной Столице, едва увидев писульки «Союза водителей», чуть не упал со стула! В свидетельстве об окончании автошколы стоял срок обучения всего в два месяца. Экзаменационный лист был не на одном листе с медицинской справкой. Печать астанинской ГАИ на бланке автошколы оказалось чуть смазанной. «С такими бумагами иди в ГАИ Алма-Аты сам – если тебя там допустят к экзаменам, то допустят. Но я думал, что автошколы «СВТС РК» – это люди посерьëзнее…»

Другие люди – один из них отставной полицейский, а второй – мастер по автоспорту, тоже, посмотрев, как оформлены астанинские бумаги, разговаривать насчëт меня с алма-атинскими ГАИ-шниками отказались. Ну что же: по жаре в тридцать шесть, в переполненных автобусах, стоящих на каждой остановке по восемь минут, я за день объехал по-новой всю алма-атинскую медкомиссию (астанинская не прокатывала), включая психиатров и наркологов.

Ранним утром следующего дня, своего сорок шестого дня рождения, я припëрся по «холодку» в тридцатник к ГорГАИ, нашëл подъезд, в котором сдают экзамены, и отстоял очередь. Милой девочке, принимавшей документы на сдачу, все приколы «Союза водителей» оказались абсолютно до фени, и меня вызвали в компьютерный зал. Боже, какие умопомрачительные девочки в одних топиках сидели за несколькими машинами, пытаясь складно попасть по кнопкам… Какие тут, к чëрту, экзамены?!! Но астанинский препод-кросаффчег не зря пыхтел два с половиной месяца у доски – за каких-то пять или шесть минут я набрал на компе тридцать шесть правильных ответов и предстал перед майором-экзаменатором.

«У тебя в документах здесь это не так, а тут вот это не так, а вот здесь вообще непонятно что… Люди, учившиеся в других городах, привозят нам сюда подтверждения совсем в другом виде! Я направлю запрос о Вас в ГАИ Астаны, но экзамены можете продолжать сдавать…» – судя по результатам только что пройденного мною теста, энтузиазма в майорском голосе не чувствовалось.

Зато на автодроме в нижней части города кровь вообще не пили. Два дня – два экзамена по вождению, и на третий день я вновь стоял перед «компьютерным» майором. Тот вроде и так, и эдак, и непонятно – запрос обо мне отправлял он в Астану, или нет; потребовал у меня оригинал домовой книги, но даже не став открывать еë, уткнулся в другие мои бумаги, и наконец выдавил из себя, что я могу идти фотографироваться…

Через час я всë-таки получил свои новенькие права. До ровно девяти месяцев этой эпопеи мне не хватило ровно одной недели.

139. КОГДА ИСЧЕЗЛА ДРОЖЬ В РУКАХ…

Через пару месяцев после получения водительских прав мне почти случайно повезло и с машиной. Шеф решил продать мне в рассрочку свой «Субарик-Легаси», битый в зад каким-то киргизским аульным мальчиком на «Мерине» по дороге в аэропорт на Майлина. Не битую заднюю дверь вместе с обогревавшимся стеклом взяли на разборке «Субариков» в Ужете. Шеф между своими командировками долго приводил в чувство несчастную машинку, и вот в одно прекрасное утро он подъехал на ней к офису.

Как пелось в советской детской песенке, мой щенок был похож немного на бульдога и на дога, на собаку-водолаза и на всех овчарок сразу. Не влюбиться в таую машинку с первого взгляда было невозможно.

Мне выписали нотариальную доверенность.

Я купил себе страховку.

В обед того же дня я впервые после тринадцати астанинских зимних уроков автовождения поехал за рулëм этой машинки в свой самый первый самостоятельный рейс – домой к Акжолычу, чтобы он пересел там на своего «Шаттла». Пока по дороге в Акжар шеф сидел рядом, ехалось как-то достаточно спокойно. Даже когда на узкой улочке мне прямо в лоб вылетел огромный автобус-MAN одиннадцатого маршрута с аульным мальчонкой за рулëм, и я едва не свалился в глубокий арык справа, уворачиваясь от этого водилы. Чуть дальше оказалось, что одна очень вкусная девочка на Хонде CR-V не смогла от него увернуться и рюхнулась правым передним колесом в эту арыкообразную канаву…

Потом я чудом разминулся зеркалами с каким-то крутым БМВ, шары у водилы которого почти вылезли на лоб. Наверное, если бы он знал, сколько у меня минут самостоятельного водительского стажа, они бы у него вылезли ещë больше…

Ехать назад оказалось гораздо страшнее. Нужно было попасть следом за Акжолычем на «Шаттле» обратно в офис. Сдавая задом из его двора, я каким-то чудом не наехал на двоих, абсолютно внезапно непонятно откуда взявшихся на пустой вроде бы улице детишек лет восьми-десяти… Умывшись ледяным потом, я с трясущимися поджилками поплëлся под сороковник по акжарской улочке, выходившей на Джандосова. Шеф уже давно маячил где-то далеко впереди, а я, дотелепавшись до главной трассы, долго не решался повернуть налево – сзади испиликались все трое или четверо оказавшихся за мною автомашин.

На одностороннем квадрате в Каменке я пару раз шарахнулся между рядами вправо-влево, потому что этой дороги толком не знал. Поворачивая второй раз налево с этого квадрата на Таусамалы, я испугался быстро идущих машин справа и обтëр правое переднее колесо об бордюр. Боковой порез почти новой резины при этом, как оказалось, не заработал – и то ладно.

Переезжая по Шаляпина улицу Яссауи, я внезапно споткнулся об троих орлов, поворачивавших с Яссауи направо мимо светофора на Шаляпина. Уступить дорогу мне, едущему просто прямо по Шаляпина, почему-то не пожелал ни один из них! От третьего пришлось уходить влево, где я чуть не втëрся в правую бочину какому-то суперкрутому джипу…

До этого как-то так получалось, что никто их моих знакомых не начинал ездить в абсолютном одиночестве – рядом садился кто-нибудь из более опытных водителей, обычно из числа близких родственников, и хоть что-то на первых порах подсказывал. Но мне деваться было некуда: родственников в своëм городе у меня никогда не было, а на занятия с частными автоинструкторами, трущимися в изобилии на Шагабутдинова, у меня уже не хватало денег. Поэтому самая жуть для меня началась вечером, когда я остался в этой машинке совершенно один!

Отъезжая от офиса, я для начала перепутал педальки и встал на дыбы. Благо три перегона впереди были пустые, что меня и спасло. Короткая дорога домой «прямо по Абая» мне не светила – проспект Абая в районе Дворца Спорта был перекопан. Я повернул с Шаляпина на Саина и поехал вверх. Решил повернуть налево на Джандосова и… перепугался. Получалось так, что я никогда не поворачивал там налево даже пассажиром, и поэтому не знал – а что там вообще за поворот?!!

«Он мрачнел, он худел, но никто ему по-дружески не спел…» Спеть было некому – у магнитолы был неисправен выключатель, из-за которого сразу же следом перегорал предохранитель под капотом, а за первые три дня своего самостоятельного руления я и вправду потерял аж три кило!

Ползя тихонечко в правом ряду с выпяченными с перепугу шарами, я всë же решил перестроиться влево и поворачивать. Только потом выяснилось, что для этого можно было там в левый ряд и не лезть – прямо и налево было нарисовано и из правого ряда! Включил поворотник – мужик сзади тут же мигнул фарами, что он меня пропускает. О том, что нужно было мигнуть этому хорошему человеку аварийкой, я от ужаса вспомнил далеко не сразу: какой-то орëл на «Дамасе» с областными номерами для государственных машин резво просунулся перед моей мордой в правый ряд, а затем умудрился снова влезть между мной и предыдущей машиной справа налево…

Наконец я повернул на Джандосова и даже сам удивился: как-то у меня это всë же получилось! Покатил в правом ряду, тихонечко прилепившись сзади к троллейбусу одиннадцатого маршрута, и вместе с ним доехал до Правды. Переехав еë, я так и остановился за троллейбусом, перекрыв дорогу тем, кто хотел повернуть с Орбиты к Плодику. Объезжать троллейбусника слева я и не дëрнулся – столько там машин шло! Но очень вкусная девочка лет двадцати двух на крутом «Лексусе», летевшая с Орбиты и пропускавшая меня вслед за троллейбусом, в лëгкую объехала потом и меня, и троллейбус – представляю, как она меня обозвала…

«Своего» троллейбусника я обогнал на «арбузоремонтном заводе» – левый ряд был пуст. Поворачивая на Тимирязева, чуть было не остановился вместе с машинами, которые едут прямо по Джандосова, и только потом увидел в свою сторону отдельную зелëную стрелочку. Благо, за мной никого не было – возможный концерт я себе сразу же ощутимо представил. От Гагарина до ВДНХ стояла обычная для этого места пробка, в которой я чуть-чуть отдышался. Подъезжая затем к перекрëстку с улицей Манаса, имевшей направление движения вверх к Тимирязева, я просто каким-то чудом затормозил почти на месте, когда справа, на красный свет, не включая ни мигалок, ни сирен, вдруг выскочил из какой-то подворотни огромный серебристый джип с синими полицейскими номерами на «K***KP» (цифр от ужаса я даже не пытался запоминать) и, едва не проехав левыми колëсами по моему капоту, унëсся вдаль, в сторону КазГУ…

Дальнейшее путешествие проходило более-менее спокойно, потому что машинок было мало. Заехав к себе во двор и заруливая там на стоянку, я чуть было не снëс все мусорные контейнеры, снова перепутав педальки… Из машинки выполз на ватных дрожащих ногах и кое-как доплëлся до дивана, а мой самостоятельный водительский стаж дошëл тем временем аж до целых полутора часов…

На следующее утро я поехал на работу уже гораздо спокойнее, чем накануне. Поворачивая из третьего ряда проспекта Абая вверх по Мира, я немного вильнул влево, чтобы не задеть вытянутую руку стоявшего посредине перекрëстка регулировщика. Слева на меня тут же тявкнул какой-то «Газельщик», но я хотел сказать ему: «Я в игры «Зая, я сбила мента» не играю!» Потом я повернул на Сатпаева и через полчаса был уже в офисе.

В обед я поехал автобусом на «Кар-Сити», купил себе там знак «У» и наклеил его на заднее стекло. Мявкать на меня почти перестали. После работы я уже рискнул отправиться за рулëм в длинный круиз, за вокзал Алма-Ата 1 – в гости.

От офиса я поехал вниз по Яссауи. Улочка узенькая, скорость больше полусотни я набирать боялся. Раза три меня смогли обогнать. Выкатился на Ташкентскую. Ближний поворот к ТЭЦ вдруг оказался перекопан и пришлось ехать на дальний, в жуткой пробке до самой калкаманской больницы. Повернул, проехал Алгабас. Ещë раз повернул. Мимо поворота к кладбищу я, как уж ни страшно было, попытался разогнать машинку до восьмидесяти – меня всë равно обгоняли, как стоячего. Ниже Кок-Кайнара дорогу переасфальтировали, часть еë была огорожена бетонными блоками. Уворачиваясь от китайского самосвала, я вдруг чиркнул правым передним колесом по бетонным блокам! Чуть дальше, где дорога снова расширилась, я остановил машинку и пошëл смотреть повреждения. К моему немалому удивлению, никаких царапин на крыле и колëсном колпаке не оказалось – лишь резина была в косых разводах жëлтой пыли…

Повернув направо к Бурундаю, я заблудился, и свернул не под второй железнодорожный мост, а под первый! Покружив по каким-то закоулкам, я вдруг очутился в самом центре микрорайона «Водник», в котором ни разу до этого не был. Абсолютно наугад я поехал в сторону, где должен был находиться автоцентр «КамАЗ» и всë же каким-то образом выехал на него. Добраться потом до заветной улицы Бекмаханова труда не составило.

Назад домой пришлось ехать уже в темноте. Правые полосы улицы Майлина, а затем и Красногвардейского тракта имени Суюнбая представляли собою самый натуральный штрих-код из полос света и тени от светивших сквозь деревья фонарей. Ехать было тяжело, дальний свет не включишь, и я держал скорость сорок-пятьдесят. Меня обгоняли, но не мявкали – и на том спасибо.

На полутëмной Ташкентской, плотно забитой машинками, я прозевал поворот на Фурманова. Можно было доехать до Дзержинского, где был поворот налево из двух рядов и стрелочка в светофоре, но я взял и повернул направо, к вокзалу Алма-Ата 2. Дав кружок вокруг памятника «стотенговому» Аблай-Хану, красовавшемуся теперь на тамошнем постаменте вместо Дедушки Калинина, поехал вверх по Коммуне.

Рано радовался! От Пастера и до Джамбула весь правый ряд оказался плотно уставлен машинками, а напротив ЦГ ими оказался уставлен и левый ряд! Четыре джипа разной крутизны, включив аварийки, заняли напротив «Столичного» практически всю проезжую часть моего направления. Я полез влево, в остаток левой полосы и на встречку, и мне тут же испиликались все встречные и попутные. Ну и зачем вы на меня пиликали? Если бы я встал нараскоряк посреди перекрëстка с улицей Калинина, вам бы от этого легче стало?!!

Дальнейший путь до дома прошëл без приключений, а мой самостоятельный водительский стаж дошëл до трëх с половиной часов.

Между тем ко мне приехали родственницы из Караганды, которым очень хотелось на Капчагай. Мыслили поехать на машинке моего одноклассника, но как то абсолютно спонтанно получилось так, что количество желающих вдруг превысило возможности небольшой «Тойоты-Короны». Пришлось мне выкатить своего «Субарика» и в первый раз в жизни выпялиться на серьëзную трассу, да ещë и с пассажирами.

И ничë – я спокойно поехал по ней, даже периодически кого-то обгоняя и держа скорость 90-100. А зачем было насиловать большими скоростями 18-летнюю полноприводную машинку? Тяжело оказалось ехать назад! К этому моменту стемнело, и я очень осторожно выкатился на трассу – не через город, а по мосту за элеватором. Плотный поток встречных фар, большей частью новомодно-ксеноновых, не давал увидеть на трассе почти ничего. Дальний свет не включишь, а на ближнем было плохо видно дорогу. И если бы ещë на ней с правой стороны провели белую полоску у края асфальта – цены бы дорожникам не было! Но – у вас тут не трасса Астана–Караганда, а второсортная дорога на Талдык – обойдëтесь и без полосок.

Я принялся приклеиваться к красным огонькам обгонявших меня машин. Огоньки убегали – никто так медленно, как я – восемьдесят хотя бы – ехать не хотел, и мне не сразу попался мужичок на машинке с разноцветными задними огоньками: одним красным, а вторым почти белым, который шëл со скоростью где-то между 70 и 80. Я бы так за ним до самой Алма-Аты и доехал, если бы не два огромных сеновоза…

Первый плëлся вообще пятьдесят, и я, улучив момент пустоты на левой полосе, даже исхитрился его обогнать в темноте! Вскоре я наткнулся на второй такой же огромный сеновоз, шедший чуть более шестидесяти, и, уже не выдрючиваясь, покатил потихоньку у него на хвосте. На въезде в город этот грузовик ушëл вправо, к автоцентру «КамАЗ», а я покатил дальше по совершенно пустынной в этом месте улице Белинского.

Едва я проехал над железнодорожными путями, как к переднему левому краю моей машинки вдруг прилепился полосастенький автомобиль дорожной полиции и начал меня оттормаживать, по ходу прижимая вправо. Но при этом не включал своих мигалок и ничего не говорил в матюгальник. В конце концов мы остановились в правом ряду сразу за мостом. Менты по-прежнему мне ничего не говорили, и что вообще хотели от меня, я так и не понял! В полнейшем недоумении я включил левый поворотник, объехал их машину и покатил себе дальше – они так и остались стоять там, где остановились.

Напротив целой кучи шашлычных и кафе, тянувшихся вдоль Белинского сразу за поворотом с неë на вокзал Алма-Ата 1, опять оказался свободным только один левый ряд. Машин было мало, я влез в это игольное ушко и… хорошо что ехал со скоростью всего в сороковник! Прямо перед моим капотом вдруг выперлись три абсолютно пьяных мужика, двое из которых нежно обнимали друг друга, а третий нëс следом огромное блюдо с дымящимися шашлыками. Как я успел воткнуться носом в асфальт, и как мне не воткнулся кто-нибудь в зад, удивляюсь до сих пор! Самое главное, что никто из задних водителей мне не пиликнул – видимо тоже увидели пьяную троицу. А дяденьки не торопились освободить мне дорогу ещë минут пять!

От Ташкентской до Абая я поехал вверх по Дзержинского. Пять рядов одностороннего движения, самый правый и левый ряды заняты стоящими машинками, поэтому я покатил по второму ряду справа со скоростью в пятьдесят пять. «Летальщики» обгоняли меня, как стоячего, и я окончательно перестал понимать, для чего у нас в стране вообще существуют какие-то правила дорожного движения, и зачем в городе столько экипажей дорожной полиции…

Оказалось, что домой я добрался с Капчагая за тот же час-двадцать, что и летавшие по трассе со скоростью в сто двадцать – сто тридцать, а мой самостоятельный водительский стаж дошëл почти до семи часов.

На следующий день я наконец-то отправился в первый из тех рейсов, ради которых, собственно, и задумывалась вся эта эпопея с правами и машинкой: мы на пару с Амиром, уже не на его лайнере «Камри», который бы туда не прошëл, заехали за станцию Куркудук – поснимать поезда на красивом повороте у 4011-го пикета. И если от чемолганских дач до Куркудука грунтовая дорога была более или менее накатана, то от Куркудука в сторону Жингильдов вдоль рельс шла просто тропинка! По которой весной, утопая в жидкой глине по самые оси, прошëл ПЧ-шный или СЦБ-шный ГАЗ-66, а потом какие-то такие же машины проезжали пару раз уже посуху, и уже рядом с этими глиняными канавами.

Кросаффчегу «Субарику» такая «дорога» оказалась, как проспект: он в лëгкую добежал до нужного места не хуже армейского «УАЗика-469», но мы оказались по уши в мельчайшей глиняной пыли. Тяжелее было потом развернуть машину поперëк этих канав! Искренне обрадованные такой прекрасной машиной, мы вернулись обратно в город.

Утром понедельника я вполне себе поехал сам за рулëм на работу. Конечно проще было бы пойти, сесть в 92-й автобус, заплатить полтинник, и читать интересную книжку, но нужно было дальше наматывать часы водительского стажа. Особенно теперь, когда исчезла дрожь в руках…

140. ГОРОД «312»

Прошëл ровно месяц с моей первой самостоятельной поездки на «Субарике», когда я вдруг взял, да и рискнул поехать на нëм в командировку. Путь лежал в славный град Бишкек, в котором я не был аж с 1989 года, а километров туда и обратно как раз набиралось на «курс молодого бойца» – пятисоткилометровый марш, обычно устраивавшийся по прибытию в войсковую часть свежепризванным водителям.

В киргизской столице меня ждали в понедельник, поэтому я решил выдвинуться в воскресенье в Кордай – бывшую Георгиевку, там оставить машинку у цемзаводовских, переночевать и утром понедельника шлëпать пешком через границу. Дождь, хлеставший всë утро выходного дня, стал стихать только к обеду. Часам к двум я погрузил в машинку шмутьишко и неспеша выехал со двора, настраиваясь, как говорят в авиалайнерах, на «длительный многочасовой полëт». Самостоятельно ездив до этого только по капчагайской трассе, я ещë не знал, сколько времени буду болтаться по дороге до Кордая – учитывая, что обгонять кого-то на узком шоссе в две полосы я пока что не умел.

Плавно просквозив по полупустому проспекту Абая, я подъехал к «Магнуму». По случаю выходного у супермаркета наблюдалась нешуточная толкотня, и поэтому соваться на его плотно забитую внутреннюю автостоянку я не рискнул. Машинку удалось пристроить на улице чуть дальше магазина – там как раз отъехал человек на почти таком же Субарике, как у меня, и я занял его место.

Столпотворение внутри «Магнума» оказалось тоже гораздо большим, чем в обычные дни. С трудом протиснувшись с этой огромной телегой (а почему бы не с обычной ручной корзинкой, которых там не было?!!) к нужным стеллажам – сгущëнка, сосиски, хлебушек на нехитрый завтрак-ужин, да конфеток в подарок цемзаводовским – я встал в очередь в кассу. Милая семейка из четырëх человек, стоявшая впереди, набрала себе всякого добра почти на пятьдесят тысяч тенге, и едва везла его на двух телегах. Пришлось подождать, пока это всë пересчитают. Впрочем, и в остальных кассах творилось то же самое…

Закинув свои покупки в один мешочек, я помчался назад к машинке. И тут оказалось, что она плотно уставлена другими машинами и спереди, и сзади! Причëм моя машинка стояла вдоль бордюра так же, как и человек, выехавший оттуда передо мною. А машины, загородившие меня, встали по диагонали. И я бы ни за что оттуда не выехал, если бы не одна импозантная леди, захотевшая встать на моë место! Она вышла из своей «CR-V» и принялась, причëм вполне грамотно, командовать мне «вперëд-назад»! Не прошло и пяти минут, как я смог вырулить оттуда и, поблагодарив свою спасительницу, ринулся на заправку.

Заправив меня на две тысячи тенге, тëтенька в АЗС на углу Абая и Момыш-Улы даже нашла мне для отчëта чек на 2900. С почти полным баком я покатил на трассу. Проехал мимо офиса, свернул вверх на Таусамалы – ехать вниз в дичайшую пробку у «Алтын-Орды» ни малейшего желания не было. Проскочил Акжар – была мысль завернуть на чашку чая к Акжолычу, но ощутимо представив себе потом вереницу слепящих ксеноновых огней на трассе, я решил, пока светло, ехать побыстрее.

Поворот на Каскелен, Жандосов – движение на дороге стало поменьше, и я поехал уже под восемьдесят. Сзади, нигде не пытаясь меня обгонять, мило пристроился какой-то красненький Гольфик. Почему-то от этого даже стало как-то уютно, и всë бы ничего – но я забыл, как выезжать через Фабричный на трассу. Ездил ведь до этого там всего один раз – и в Ушконыре с какого-то перепугу повернул не налево, а направо.

Красный Гольфик исчез с зеркал, а я катился по совершенно незнакомой мне дороге через какие-то посëлки, где вообще ни разу до этого не был! Промелькнула кольцевая развязка с поворотом на Каскелен – с трудом разобравшись на ней, кто главнее, и почти грамотно увернувшись от какого-то лихого аульного «камазиста», я оказался на ещë более разбитой дороге, конца-края которой не было видно. Домики – поворот – ещë домики – ещë поворот – увидев наконец-то показавшуюся вдруг вдали бишкекскую трассу, я готов был подпрыгивать от счастья и кричать «Земля!»

Рано радовался! Назад до разворота пришлось ехать аж чуть ли не обратно до «Алтын-Орды» – благо, без пробок. Минут через десять я всë же развернулся и теперь уже покатил в сторону Кордая. Восемьдесят. Девяносто. Сто. Сто десять… Меня моментально достал какой-то орëл на красном микроавтобусе «Мерседес-Спринтер» с джамбульскими номерами. Он плëлся перед самой мордой – обгонишь, а минут через пять он вдруг тебя снова обгоняет… Странный парень – ну если обогнал, то и лети себе дальше, но он снова плëлся перед самой мордой… Снова обгонишь, а он минут через пять тебя снова обгонит…

Шоссе тем временем сузилось и пошло всего в две полосы. Сколько бы ни ездил до этого по М39, только теперь, сидя сам за рулëм, понял, насколько же она всë-таки красива, эта трасса! Когда едешь пассажиром, до тебя это не доходит! Выходной – машинок и туда, и обратно шло очень много. Меня, плëвшегося по серпантинам со сплошой разделительной линией со скоростью в восемьдесят – а быстрее страшно было! – начали обгонять все подряд. И, когда уже проехали все эти Самсы с Таргапами, а дорога стала ровнее, я оказался в самом центре достаточно длинной колбасы из самых разных машинок.

Впереди мотался зад чимкентского автобуса «Зетра», сзади пристроился орëл на том самом красном джамбульском микроавтобусе, на некоторых поворотах всю эту нашу колонну было видно почти полностью – парочка еврогрузовиков с прицепами в голове, «Лексус», два «Крузака» и мелочь попроще. Колонна наша шла то восемьдесят, то сто двадцать, обгонять никто никого не пытался, потому что встречных машин было много, и мы так спокойно и без напрягов добежали до поста ГАИ на отарском повороте.

«Компания» распалась. Обоих автобусников и кого-то ещë тормознули, «крузаки» умчались на перевал, еврогрузовики поплелись следом, а я, не рискуя никого обгонять, пристроился за ними. Минут через пять нас троих вдруг резво обогнала чимкентская «Зетра», останавливавшаяся возле поста ГАИ. Для чего – непонятно, ибо вскоре начался подъëм на перевал, автобусник моментально сдох, полос стало три, для нас – две, и я плавненько всех их обогнал.

Взобравшись на верхушку плоскогорья, я остался на трассе совершенно один – минут десять не было ни одной машины ни туда, ни обратно. Со стороны Бишкека надвигалась очередная дождевая туча и начало темнеть. Пошëл спуск, две полосы стало у встречных, поднимавшиеся машины стали попадаться чаще, всë время подмигивая мне фарами – на спуске оказалось аж трое гаишников, километрах в полутора друг за другом. Ловили тех, кто попрëт на встречку для обгона! Мне не грозило: я просто убрал ногу с педальки, Субарик тихонько бежал под уклон под восемьдесят, а сзади никого не было.

Перевал кончился, дорога пошла ровнее, а впереди меня замаячил какой-то тихоходный советский грузовик. Высунувшись влево и увидев, что там, в обозримом далеке, никого, я взялся обгонять этот самосвал. Водила старенького «МАЗа» аж притормозил от удивления, а я, едва обогнав его, тут же влетел со всего размаху под белый знак «Село Кордай»! Знал бы, дурачок, что оно уже совсем рядом – и пыжиться бы не стал…

Самосвал свернул к «Барысу», а я, сделав вид, что ничего не произошло, покатил по главной улице райцентра со скоростью в полтинник. Не обращая внимания на периодически обгонявших меня джамбульских «мерсов» и киргизских машинок поскромнее. Потом я свернул к их акимату и – надо же! – поворот на улочку Маяковского я нашëл таки с первого раза!

Главный технолог цементного завода Раиса Асканасовна возилась с выращенным ею между делом в этом арендованном домике урожаем помидоров – россыпь спелых «синьоров» заняла едва ли не полкухни. Сосиски оставили на завтрак, а меня угостили шикарным пловешником. Потом цемзаводовский народ, живший в домике, ссосался под телевизор – на простую антенну ловились все российские телеканалы, передавашиеся бишкекской телевышкой. РТР крутило обычных для выходного дня вечерних «хохотунчиков», поверх которых, правда, шла бишкекская «бегущая строка» – с объявлениями, типа: «Борубек из Кок-Жара познакомится с симпатичными девчонками, 0-555…»

Рано утром народ собрался на работу аж к половине восьмого утра! Я оставил свою машину во дворе их дома, ключи и документы от неë спрятал в шкафчик на кухне, всë это закрыли на замок и сначала поехали на завод. Водитель служебной «Тойоты» у Асканасовны Атабек, живший с ними в этом же домике, тоже собирался в Бишкек по базарам, поэтому, оставив у здания заводоуправления свой автомобиль, тут же договорился с каким-то мужиком, и нас подвезли к пограничному контрольно-пропускному пункту.

Внутри казахстанского КПП оказалось шесть окошек паспортного контроля. Желающих попасть в Киргизию перед каждым окошком набралось человек по пять-шесть. Заграничный паспорт Казахстана не требовали, хватало нашего обычного удостоверения личности. Минут десять в очереди, проверка номера удостоверения по компьютеру, и можно идти дальше.

Мост над пограничной речкой Чу, вереница автомашин на досмотре и киргизский КПП. Внутри оказалось три линии для прохода на паспортный контроль, работало две. Киргизских пограничников наши граждане особо не интересовали – мельком взглянули на документ и свободен, но документы у своих они тут же проверяли по полной форме.

Пройдя и их КПП, я позвонил бишкекским друзьям шефа, к которым ехал, чтобы они меня встретили. Мужики, однако, меня так рано, к девяти утра, ещë не ждали, но Акжолыч-то об этом ничего не сказал?!! Тем не менее за мной пообещались прибыть в течение получаса.

Я принялся осматривать окрестности. Сразу за КПП оказалась огромная стоянка маршруток в Бишкек. Не считая бывшего городского фрунзенского 32-го маршрута в Георгиевку, по которому раньше можно было увидеть даже гармошковый «Икарус», а теперь прямо через границу крутились микроавтобусы, типа «Форд-Транзитов», от поста отправлялись маршруты на рынок «Дордой» и к бишкекскому ЦУМу. По ходу удалось узнать, что Дордоем, оказывается, звали дедушку хозяина этого базара.

Рядом с этой конечной остановкой расположился платный туалет, в котором почему-то совсем не уважали казахстанские деньги, ибо посещение сего заведения стоило пять сомов, но при этом почему-то тридцать, а не пятнадцать, тенге. Я пошëл искать обменник.

Чуть дальше стоянки маршруток оказался пост киргизского ГАИ. В обе стороны дороги стояли знаки «STOP», все машины притормаживали, а трое гаишников вынесли из своего двухэтажного поста к этим знакам столик, и периодически заворачивали кого-нибудь в свою сторону для проверки документов – в основном, «транзитников». Первый обменник за этим постом оказался закрыт, зато рядом на бетонном заборе красовалась выведенная чем-то чëрным корявая надпись «ПРИЕМ БОКЛАШЕК». Позже выяснилось, что там так называли пластиковые бутылки…

Второй обменник оказался открыт, и за бумажку в две тысячи тенге мне дали шестьсот двадцать сомов. Киргизские купюры были какие-то настолько затëрто-потрëпанные, что, казалось, они вот-вот расползутся у тебя в руках, как мокрое мыло. Я аккуратно спрятал их в карман и продолжил экскурсию. Но больше ничего интересного там не оказалось: единственный магазинчик торговал самым обычным «киосочным» набором продуктов, а второй платный туалет оказался закрыт на ремонт.

Примерно через полчаса за мной приехали. Классная джипообразная машинка была праворульной и называлась «Тойота-Сэф». Мы покатили по Ленинскому. Посëлок этот, хоть и не будучи райцентром, был не меньше Кордая, однако сразу бросилось в глаза небогатое житьë местного народа. Здесь было гораздо меньше машин во дворах, киосков, магазинов и кафе вдоль улиц. Мы свернули на окружную автодорогу вокруг Бишкека и вскоре приехали к первой остановке устроенной для меня экскурсии – пятой ГЭС.

Каскад из нескольких малых гидроэлектростанций вокруг киргизской столицы, называвшийся «Чакан ГЭС», то бишь «малые гидроэлектростанции», был устроен немного не так, как такой же каскад в Алма-Ате. Если наши были построены прямо по руслу горной речки, то каскад бишкекских станций располагался вдоль специально прорытого обводного канала, бравшего воду из пограничной реки и сбрасывавшего еë потом туда же.

Симпатичная запруда на канале со шлюзовыми заслонками, чуть в сторонке – компенсационный резервуар для защиты от перепадов по стоку, а проще говоря – приличных размеров озеро, и высокое здание машинного зала, в котором оказалась парочка гидрогенераторов свердловской постройки 1957 года выпуска. Каждый агрегат мог выдавать по три мегаватта мощности. Вокруг резервного озера на лето, в соответствии с веяниями времени, теперь устраивался платный пляж.

Самый главный вопрос был выяснен: отсюда можно было брать электроэнергию для Казахстана – линия электропередач тянулась прямо от этой станции через границу в Кордай. Меня снова посадили в «Сэф» и повезли в центр Бишкека. Мы проскочили в сторону гор по улице, шедшей в районе Бишкекской ТЭЦ, и свернули на Чуйский проспект. Киргизские водители были крайне далеки от соблюдения хоть каких-нибудь правил дорожного движения – пересечь двойную сплошную на встречку или не пропустить пешехода на зебре было обычным делом. А после того, когда я, сев в машину, ещë и пристегнулся ремнëм… Местные изумлëнно молвили: «Ничего себе – как там ваши менты вас выдрессировали?!!»

Между ЦУМом и Домом Правительства теперь реял на высокой мачте государственный флаг Киргизии, очень похожий по величине на флаг Казахстана, установленный у памятника жертвам политических репрессий в Астане. Но если возле нашего никакой видимой охраны не было, то здесь устроили «Пост номер один» – по бокам мачты с флагом стояло в прозрачных будочках двое часовых.

Автомобильные пробки в центре Бишкека ничем не отличались от таких же алма-атинских, или даже московских. По улицам по-прежнему ходили троллейбусы, причëм частью даже новëхонькие «белорусы», а вот больших городских автобусов не было, попадались только разномастные изделия китайского автопрома, размером чуть больше «ГАЗелей». До офиса компании, куда я приехал в командировку, мы добрались с трудом.

Чуть позже господа бишкекцы решили накормить меня чем-нибудь вкусненьким и повезли в китайский ресторан ко Дворцу Бракосочетаний. Кабачок располагался в полуподвальном помещении жилого дома. Обстановка внутри мало чем отличалась от половины подобных заведений Алма-Аты. Мы заказали салат из проросших зëрнышек, судака, разделанного в «хризантему», и говядину, которую поджарили в сковороде с кипящим маслом и камушками прямо на нашем столике. А когда я спросил, какое у них там пиво на разлив, мне ответили, что «Балтика-семëрка» (не удивлюсь, если она уже и на Луне есть – кому-то же ведь она нравится?), и… наш родимый «EFES» со своим «Карагандинским». «Kazakhstan forever!» – я всегда это говорил, и взял себе пару кружечек нашего – пожалев, правда, что не дали попробовать киргизского. Шикарный обед на троих обошëлся нам в какую-то совершенно смешную сумму, не дошедшую, в пересчëте с сомов, до трëх тысяч тенге (двадцати долларов).

Можно было заселиться в Бишкеке в гостиницу и остаться там на ночь, но в одиночку желания не было. Очень хотелось попасть на экскурсию в бишкекское тепловозное депо, но человека, могущего еë организовать, по какой-то нелепой случайности именно в тот день в городе не оказалось. Поэтому я на какую-то часть купленных мною на границе киргизских денег купил себе СИМ-карту одного из четырëх местных сотовых GSM-операторов (надо же, а в Казахстане, стране с населением раз в десять большим, их до сих пор только трое?), и позвонил с этого номера в Алма-Ату. Почти десятиминутный разговор обошëлся в какие-то крохотные копейки: местные сказали, что звонят везде не со стационарных телефонов, а с сотовых – так гораздо дешевле…

Ближе к вечеру меня снова посадили в «Сэф» и отвезли на границу. Народа с полными сумками, баулами, тележками, рюкзаками и прочими хурджинами, желающего попасть в Казахстан, оказалось намного больше, чем утром. Киргизские пограничники пробивали номера документов своих граждан по компу, остальных пропускали почти сразу. На мосту над пограничной речкой целая толпа народа зачем-то перекладывала разный товар из одних сумок и тележек в другие. Тут же оказался и магазин «Duty-free», но какой-то полуразбитый, пустой и закрытый.

Давка на казахстанском КПП оказалась ещë больше, чем на киргизском. Протискиваться к стойке паспортного контроля между парнишкой с разобранной спутниковой тарелкой в упаковке и женщиной с масеньким ребëночком на руках пришлось больше получаса. Протиснулся. Оказалось, что рано – цемзаводовские в свой домик с работы как-то не торопились. Не торопился и я: ехать в ночь на трассу, ослепляющую тебя встречным ксеноном, ни малейшего желания не было.

Поэтому посидев в придорожном кафе за парой кружечек пива и заскочив потом на местный базарчик за «птицами счастья» на ужин, я появился в домике уже почти затемно. Но совместного ужина не получилось: оказалось, что завод хотят снять «телевизионные деятели искусств» джамбульского «разлива», и Асканасовна с водителем, не успев толком съесть по куску курицы, умчались обратно на завод, теперь уже допоздна…

Утром Асканасовна насобирала мне и Акжолычу по пакету своих шикарнейших помидоров. Это было не то узбекское полузелëное дерьмо, продававшееся по всем овощным палаткам Алма-Аты – эти помидорчики… пахли! Заехав в близлежащий продуктовый магазин за совершенно шикарным местным хлебом, я выкатился из села на трассу.

Дорога, в отличие от воскресенья, была практически пуста! Для начала меня снова обогнал тот же самый красный микроавтобус с джамбульскими номерами! Мерседеско оказался рейсовым маршрутным частником Кордай–Алма-Ата, и гоняться за ним на сей раз я не стал – в зад не поджимали. Совершенно спокойно покатив по солнечной трассе чуть больше восьмидесяти, я вскоре добрался до Красногорского перекрëстка и повернул на нëм на Отар, решив устроить там фотоохоту за местными паровозиками.

Дорога пошла гораздо хуже по качеству – щебëнка, просто политая гудроном – однако ям на ней не было. Через полчаса я добрался до линии железной дороги и решил, переехав еë, просквозить мимо отарских стрелковых полигонов хотя бы до станции Кулжабасы. И… уехал не туда. Вот, что значит – не посмотреть внимательно в Google Earth…

Грунтовая дорога резко уходила влево сразу за железнодорожным переездом. Я медленно колыхался на глиняных волнах, когда вдруг увидел идущий со стороны Чу одинокий электровоз. Можно было успеть выскочить и щëлкнуть его, но я потихоньку тронулся дальше. Вскоре, через каких-то пару километров, эта грунтовка вдруг упëрлась в какие-то ну уж совсем непроездные траншеи. Развернув машину, я взял фотик и пошëл к железнодорожной насыпи. У пикета «3896», оказавшегося прямо передо мною, за насыпью оказался достаточно большой военный палаточный городок.

Мало ли в Отаре разных военных? Найдя себе подходящий холмик у насыпи, я взгромоздился на него и стал ждать шедший со стороны Чу актюбинский скорый. Спустя несколько минут со стороны этих армейских палаток раздалось жужжание. Я обернулся: прямо на меня взлетал в сторону гор за Гвардейским армейский «Ми-8» в полном боевом снаряжении, а сзади раскручивали винты ещë три таких же. Мимо внезапно пропылил пятнистый красавчик-«Хаммер» Народной Армии Китая, и тут до меня стало доходить, куда я вообще попал: это начинались заранее разрекламированные контртеррористические военные учения армий стран ШОС! Быстренько сообразив, что всю фотоохоту сейчас обломают, я счëл за благо вскочить в машинку и поскорее оттуда убраться.

На станции Отар мне подвернулась под руку парочка стоявших рядышком алма-атинских грузовых электровозов, а на площади перед вокзалом – автобус местного маршрута Отар–Гвардейск: для кого-то ведь этот изрядно подряпанный «КАвЗик» местного автопарка был «дембельским» автобусом и снился каждую ночь… Сделав там пару кадров, я поехал назад к бишкекской трассе.

Через полчаса снова гладкий асфальт и пустынное шоссе на Алма-Ату. Лишь ближе к Узун-Агачу на глиняных холмах движение пошло интенсивнее, и меня стало обгонять больше машин. Но я быстрее сотни не разгонялся – зачем мне в угоду каким-то «летальщикам» насиловать мало того, что старенькую, так ещë и полноприводную машинку? Свернув возле Фабричного на верхнюю трассу, я в самый обед оказался у себя на работе.

Машинка моя оказалась счастливой: датчик температуры охлаждающей жидкости, включающий вентиляторы на радиаторе, сломался в тот день уже по дороге с работы домой…

141. ВЕСЕННИЕ КАНИКУЛЫ

Мартовский праздник Наурыз 2011 года Казахстан впервые начал отмечать аж целых пять дней. До российских новогодних праздников не дотягивало, конечно, но даже такой длинный выходной был нам в диковинку. По этому случаю Владимирыч собрался к своим отцу и братьям в славный городок Джамбул, успевший к этому времени вернуться к своему древнему названию Тараз, и снова позвал с собой в компанию меня. Однажды, в какой-то прошлый раз, такая совместная поездка у нас не получилась, но на сей раз…

Ледяным и пасмурным утром первого дня каникул полупустой автобус спустился по проспекту Сейфуллина до вокзала Алма-Ата 1. К величайшему моему удивлению даже не стоя, как обычно, по восемь минут на каждой остановке – не для кого было стоять в такой день. Дядя Миша на своëм «Рекстоне» притулился на другой стороне пешеходного моста над рельсами, мурлыча себе под нос какую-то очередную мелодию.

Когда поëт Степанов, спокойно дети спят…

Я быстро погрузился, и мы покатили к выезду из города на Бишкек. Пепельница у Владимирыча под рукой наполнялась катастрофическими темпами – я быстренько вспомнил зимнее путешествие на «Мазде» из Москвы в Алма-Ату, и представил себе, что бы было с моим бедненьким «Субариком», не брось я курить за год до его покупки… До поста ГАИ у поворота на Казыбек Бек мы еле как доползли аж через полтора часа. Но каскеленским жолполовцам наша машинка была неинтересна, поэтому, миновав их, Дядя Миша нажал на педальку сильнее – теперь можно было и полетать.

Народу на трассе было сравнительно мало – основная масса наверняка упылила на «юга» накануне вечером, но пассажирских автобусов было явно больше, чем обычно. Пост ГАИ у поворота на Отар мы тоже миновали без остановки и покатили на перевал. Вскоре оказалось, что ГАИ-шной «Газели», облепленной со всех сторон телекамерами и радарами, и чуть ли не намертво вмурованной на вечную стоянку за поворотом на подъëме, на сей раз тут нет. Не оказалось ГАИ-шников и на спуске с Курдая.

Повернув перед Георгиевкой направо, мы прокатились вдоль вереницы пустовавших базаров под общим названием «Барыс-2». На дороге стали попадаться внушительные ямы. До перекрëстка с бывшей объездной трассой, шедшей вдоль границы мимо густонаселëнных пригородов киргизской столицы, провалы в асфальте были достаточно редкие. Теперь эта дорога оказалась закрыта на год: новая трасса, как часть строящегося межгалактического автобана «Западная Европа – Западный Китай», должна была идти только по нашей территории, не пересекаясь с киргизской границей, и не касаясь еë. Пока приграничную дорогу прокладывали там по-новому, все, ехавшие из Алма-Аты в сторону Джамбула, должны были мотать лишних шестьдесят километров вкруговую через Чу.

Было похоже на то, что этот город накануне Наурыза подвергся налëту бомбардировщиков стран коалиции – объяснить как-то иначе такое количество ужасающих ям на дорогах вокруг райцентра не получалось. Зато вся Жамбылская область обожала «триумфальные» арки, которыми оказалась усеяна эта разбитая трасса. Они обозначали границы районов, населëнных пунктов, и даже начала некоторых улиц.

На дороге от Чу до Таттов машин стало намного больше: к ехавшим на «юга» со стороны Алма-Аты прибавились и те, кто шëл со стороны Балхаша. Тем временем вдруг рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку, и начало светить нашей машинке прямо в морду. На окраину бывшего колхоза-миллионера Мерке мы попали только к четырëм часам дня.

Мне очень хотелось на здешний железнодорожный вокзал – посмотреть киргизские «парабозеги», ходившие здесь из Бишкека до станции Луговая. Локомотивы Киргизской ж. д., но на территории Казахстана – чтобы с их милицией не связываться. Степанов скрипнул зубами, но всë же свернул с трассы налево. Кое-как мы с ним этот самый вокзал нашли.

Внутри небольшого аккуратного домика с надписью «Мерке Крг.ж.д.» на фасаде оказался масенький зал ожидания, но со скамейкой, окошечком кассы и расписанием. В котором даже значился невидимый интернету местный пригородный поезд, приходивший сюда из Бишкека в 17.49, а с обратной стороны – в 01.06.

Вдоль перрона бродила толпа парней в пятнистой форме с автоматами. Ну мало ли, куда они едут? Тут вдруг на крыше вокзала ожил динамик и объявил, что прибывает скорый поезд Бишкек–Москва! Я побежал на перрон. Вдали показался силуэт тепловоза, а среди солдат на перроне появились и офицеры. Оказалось, что это пограничники, досматривающие поезда. Я притулился в западном конце платформы с фотоаппаратом – на меня медленно накатывался тепловоз «2ТЭ10В» бишкекского депо с восемью вагончиками: одним – из-под фирменного поезда «Волгоград» в Москву, ещë одним – в раскраске фирменного триколора «Россия» Москва–Владивосток, а остальными – новоРЖДшно-серо-серо-красными.

Я сделал кадрик. Один из парней-пограничников тут же спросил меня, кого я тут контролирую, что снимаю прямо на перроне? Я ответил, что снимаю сам себе на память антикварный киргизский тепловоз. С лица служивого моментально исчезло всë выражение – его мозг пытался переварить то, что ему сейчас сказали, и ненароком завис. Но офицеры прошли мимо, ничего не сказав. Мы вскочили в «Рекстон» и поскакали дальше на запад.

Примерно через километр, среди клумб и деревьев справа от дороги вдруг показалось «чучело» самолëта «Ил-18»! Я уже начинал привыкать к причудам бывших казахстанских колхозов-«миллионеров»: затащить лайнер приличных размеров на постамент, расположенный минимум в сотне километров от ближайшего аэропорта! Оказалось, что этот борт в своë время сняли в самом первом чëрно-белом варианте кинофильма «Иду на грозу», а двор, в котором он стоял, оказался районным военкоматом.

Пара сосисок в тесте и пол-литра минералки в магазинчике на выезде из Мерке – Дядя Миша почему-то был ярым противником того, чтобы остановиться по-человечески в том же «Ак-Булаке», и отведать их божественных фаршированных блинчиков. «Ужинали» на ходу. Дорога же тем временем превратилась в ещë больший ужас: стиральная доска с квадратно-гнездовыми ямами, вместо обочин – холмы возводимой насыпи будущей межгалактической трассы, и низкое солнце прямо в морду. Через каждые пять километров – набор дорожных знаков: ограничение скорости в полтинник, обгон запрещëн и зона действия знака в пять тысяч метров.

Но и этого совершенно охреневшим джамбульским гайцам оказалось мало – кое-где знаки ограничения скорости висели даже не в полтинник, а в тридцать километров в час! Естественно, что именно там они и стояли. Машины и так не могли разгоняться по ямам больше полтинника, а тут вообще еле плелись по километру-другому!

Но остановил Владимирыча ГАИ-шник, стоявший не у «тридцатника», и даже не на железнодорожном мосту у Малдыбая. Внезапно пошла полоса уже готовой бетонной межгалактической дороги – такой же, как от Астаны до Борового, только не в три полосы в каждую сторону, а в две – коротенькая, километров восемь. В середине бетонки оказались гайцы, которых ну никак не оставляли равнодушными наши алма-атинские номера, и они попытались впарить Степанову якобы обгон какой-то фуры… Человеку, родившемуся в Джамбуле и прожившему там большую часть жизни? Как говорят в Одессе, мне с них стало смешно…

Восемь километров хорошей дороги кончились быстро, и вновь потянулась нудная «стиральная доска» с ямами. Тем временем Владимирычу позвонил его родной брат Игорь, ездивший по каким-то делам в Ак-Чулак, и вдруг оказавшийся на трассе ненамного позади нас. Дядя Миша свернул в посëлок сахарозавода и почти проехал его весь, как нам подвернулся последний в тот день гаец. Он, увидев наши алма-атинские номера, поскакал со своей палкой нам наперерез через дорогу так, что чуть не потерял свою фуражку! «Вы едете 60, а там стоит знак 40!» Я уже готов был, на принцип, пройти с фотиком назад по улице, снимая еë на память через каждую сотню метров, потому что никакого знака «40» на ней не было. Но тут нас догнал Игорь – и два родных брата втëрли по ушам этому гайцу так, что тот «потерялся»…

Игорь работал в локомотивном депо станции Джамбул. Мы, уже на двух машинах, поехали сначала к нему на работу. Затем оттуда – домой к Игорю. Оставили во дворе уставший от девятичасовых скачек по ямам «Рекстон», и уже на «Шаране» Игоря поехали по городу. И первым делом братовья завезли меня на верхушку высокого холма на другом берегу речки со священным названием Талас.

Священным потому, что всë старшее поколение ещë помнило выпускавшийся некогда портвейн с одноимëнным названием. Когда наша семья переехала в 1975 году в Казахстан, отец, попивая сей божественный ярко-золотистый напиток, удивлялся, что он не имел ни одной награды винодельческих конкурсов! В горбачëвские времена портвешок этот стал всë чаще и чаще горчить жжëным сахаром. Потом, где-то с 1992 года, приснопамятный «Парасат-Самекс» стал снова выпускать ещë более-менее нормальный по качеству «Талас» в розовеньких тетрапакетах. А в 1997 году торговую марку этого портвейна перехватил какой-то северный ликëро-водочный завод – из Семипалатинска, что ли – превративший некогда настоящий портвейн в смесь красителя, спирта, химикатов и воды…

Комплекс построек на верхушке холма назывался Тектурмасом. Мавзолей у самого обрыва над рекой был построен в XIV веке и считался местом захоронения считавшегося святым Султана Махмуд-Хана. Второй мавзолей был возведëн над могилой Мамбет-батыра Кунбасулы, являвшегося соратником Абылай-Хана. Мавзолей Султана Махмуд-Хана разрушали до основания дважды – первый раз в XIX веке при взятии города царскими войсками, а затем в 1935 году Советской Властью. К 2002 году он был восстановлен.

Справа от мавзолеев оказались крохотное мусульманское кладбище и смотровая площадка. Весь Джамбул был виден отсюда, как на ладони, и я сделал кадрик мавзолеев, в одном из которых уже зажгли свет, на фоне фиолетово-розового заката над расплескавшимися внизу огнями города. Затем мы спустились вниз и, проскочив по одной из центральных улиц города, заехали в супермаркет, где набрали кучу всякой всячины, и вернулись домой.

Утром следующего дня, часов в восемь, когда Владимирычи ещë спали, я собрался в ближайший магазин за манкой и молоком. Ибо утренняя манная кашка в исполнении Михаила Владимировича – это было одно из чудес света. Во дворе у Игоря жила огромная псина, «кавказец» по имени Дик. Я даже не понял, что его клетка открыта, и совершенно спокойно прошëл мимо неë к калитке. Пëс даже не мявкнул.

Поплëлся по улочке в сторону местного базарчика. Какой там Джамбул, Наурыз и юг?!! Было пасмурно и «трещал» пятиградусный мороз. Кругом был частный сектор. На соседней калитке вальяжно устроился сверху огромный котяра, а в следующем доме прилип носиком к окошку масенький пацанчик. И, не будь так серо и уныло, можно было бы сделать несколько превосходнейших кадров.

Купив продуктов, я вернулся домой. Зашëл через предусмотрительно оставленную недозащëлкнутой калитку и… огромный пëс выскочил из своего закутка и помчался в мою сторону. Ну и что? Он начал нарезать круги вокруг меня, а я? Ну не орать же спящим дяханам «Спасите!» – ещë все соседи услышат? Тихонечко, по миллиметру, я стал сдвигаться в сторону входной двери, поставил пакет с продуктами на какую-то скамейку, достал фотик и стал целиться в морду кружащей псины. Война – войной, но, глядишь, ещë и кадрик для какого-нибуть фотоконкурса получится?

И тут из двери выскочил Игорь. Увидев его, Дик поднялся на задние лапы во весь свой рост (такой же, как и мой) и «ласково» положил свои передние лапы мне на плечи. Меня качнуло. Младший Владимирыч поймал собаку за ошейник и повëл в будку. Только тогда эта псина зарычала.

– Ты первый, кого она не укусила!

– А за что меня кусать?

– А как ты вообще вышел?!!

Наградой за пережитое стала, разумеется, огромная тарелка божественной манной каши. После завтрака мы погрузились в «Шаран» и Игорь повëз нас по городу. Для начала мне показали троллейбусную линию возле стадиона «Химик» – троллейбусы ходили! Обзорный круг по городу, и мы заехали в огромный торговый дом, переделанный, наверное, из какого-то бывшего производственного здания – не настолько широкого, насколько длинного. В нëм даже оказался совершенно бесплатный клозет и, пока я бегал в него, не увидел, чего там набрали братовья. Но тоже понëсся за покупками и по своей программе. Растянулось почти на полчаса…

Затем Игорь остановился у джамбульского троллейбусного депо. Всегда восхищался «постановщиками» – братовья в секунду, и не сговариваясь, разыграли перед обалдевшим пацаном-охранником сценку, что я будто бы когда-то давно работал в этом парке, и теперь просто решил посмотреть, как оно тут. Мне дали сфотографировать все троллейбусы, которые там оказались! Благо их не набралось и десятка…

При выезде из города в сторону Чимкента меня сначала прокатили мимо их знаменитого фосфорного завода, а потом привезли в посëлок Айша-Биби (бывшую Головачëвку) к одноимëнному комплексу из двух мавзолеев – самой Айши-Биби и еë няни Бабаджи-Хатун. Легенд об Айше-Биби в народе ходило почти три десятка, и одна из них гласила о том, что эта девушка вопреки воле родителей поехала вместе с няней к своему возлюбленному Карахану, но погибла по дороге на берегу речки Аса от укуса ядовитой змеи. В память о своей любимой Карахан построил один из самых красивых мавзолеев на Великом Шëлковом Пути, а еë няня до конца своей жизни ухаживала за могилой, за что потом была причислена к лику святых и похоронена рядышком.

Игорь рассказал, что в советские времена полуразрушенный мавзолей сначала накрыли специальным прозрачным колпаком, а затем отреставрировали. Я сделал кадрик этого комплекса и мы снова выскочили на трассу. Ещë с десяток километров в сторону Чимкента, и машина свернула вправо на другую дорогу. Эта трасса шла в Каратау, и в самом еë начале крутилось несколько бульдозеров, катков и грейдеров, утюжа поверхность гравийного полотна – возможно, для его будущего асфальтирования. Но вскоре мы свернули на простую грунтовку, которая и привела нас к каменистому холму, у подножия которого между зарослями деревьев и кустарников виднелось небольшое озерцо.

Камни на холме оказались развалинами древнего городища Аулие-Бастау. Наверху оказалась одинокая мусульманская могила – мне не удалось узнать, чья – она была вся обвязана непременными казахскими тряпочками и ленточками. Коридор между каменными блоками почти правильной кубической формы спускался с верхушки холма к озерцу, где среди кустарника виднелись небольшие мостки: одни для того, чтобы набирать воду, другие – чтобы купаться. Там бил термальный источник, и вода всегда была с постоянной температурой в плюс шестнадцать. Весь Джамбул приезжал сюда на Крещение…

Дядя Миша полез в источник купаться. Братовья долго уговаривали меня последовать его примеру, но безуспешно. Поглядев на низкое пасмурное небо и ледяной ветрюган, я не рискнул. Как оказалось на следующий день – и правильно, ибо Владимирыч подхватил себе междурëберную болючую простуду. Я полез с фотоаппаратом на верхушку развалин и сделал оттуда несколько кадров. Чуть позже к источнику подъехали три узбека, чтобы набрать воду из родника. Дядя Миша о чëм-то побеседовал с ними, и мы покатили обратно в Джамбул.

Неподалëку от местного аэропорта и автомобильного базара на въезде со стороны Чимкента, слева оказалось кладбище, где была похоронена мать братовьëв Степановых. Заехав туда и помянув, мы покатили потом в сторону местной наркологии, в двухэтажное кафе по улице Фурманова. Обеденное блюдо, заказанное там Игорем, смогло бы удивить любого гурмана восточной кухни. Это был как бы лагман, но сделанный не с мясом, а с куырдаком – тушëными бараньими субпродуктами из сердца, печени, почек и прочего. Сверху на такой «лагман» накладывалась приличная порция салата из свежих овощей, а само блюдо называли в честь хозяина этого кафе, придумавшего сей шедевр, «серëжей»!

Заказав по «серëже», мы ещë легкомысленно попросили вдогонку по шашлыку. Погорячились. Еле влезло. Но Игорь героически выскочил снова на трассу и полетел на сей раз в сторону Мерке. Через одну железнодорожную станцию мы съехали с шоссе вправо и нырнули под насыпь полотна в бетонную трубу, предназначенную для пропуска паводковых вод. Грунтовая дорога начала петлять вдоль высохшего русла небольшой речушки вверх, к горам. Вскоре показалась пара каких-то коттеджей, трансформатор и прицеп с бочкой для воды. За всем этим посреди Великой Казахской Степи ровными рядами стояли аккуратно обтëсанные почти квадратные каменные блоки.

Это были развалины древнего городища Акыртас. Такие городища стояли вдоль всего «Шëлкового Пути» в пределах прямой видимости. И если на любом из них зажигали сигнальный огонь или дым, это сразу же было видно соседним аналогичным сооружениям. Обтëсанные прямоугольные каменные «кирпичи» располагались ровными рядами, между которыми угадывались «улицы» и внутренние помещения. Почти в самом центре городища был расположен древний засыпанный колодец для пополнения запасов воды. Огромный камень, стоявший посредине одной из «улиц», назывался «Тëплым Камнем» – он почему-то всегда был чуть теплее окружающего воздуха. Прижав озябшие ладошки к его краю, следовало вообще-то прочитать молитву, но я никаких молитв не знал…

На следующий день Дядя Миша остался дома с укутанным простывшим боком, а Игорь повëз меня к Мавзолею Карахана. Этот Мавзолей возведен над могилой Ша-Махмуда Богра Карахана, одного из первых ханов этой династии, в Х-ХІІ веках управлявший огромной территорией империи Караханидов – того самого Карахана, к которому так спешила красавица Айша-Биби. Сооружение оказалось почти в центре города и, полюбовавшись им, мы поехали потом в посëлок сахарозавода.

У развилки железных дорог, в том месте, где от основной трассы отходила ветка на Жанатас, прямо под высоченной насыпью нечëтного главного хода раскинулся приличных размеров кафешник. Мы с Игорем уболтали официантку вынести наш заказ на пустовавшую летнюю площадку, где и устроились, глядя по ходу на проползающие прямо над головами поезда. Домой вернулись уже затемно, потому что я потом сделал ещë несколько кадров вечернего Джамбула – Акимат с подсветкой и дом, в котором в своë время жила кичигинская бабушка Елена Григорьевна…

Следующим утром мы с Владимирычем отправлялись на «Рекстоне» в обратную дорогу. Праздник ещë не кончился, это был предпоследний его день, но хорошего – понемножку. Трасса, квадратно-гнездовые ямы, между ямами «стиральная доска», знаки-полтинники и кидающиеся на каждую машину с алма-атинскими номерами даже безо всякого повода обнаглевшие джамбульские ГАИ-шники. Полдня ярчайшего солнца почти прямо в морду. Через все посëлки, для которых эта трасса являлась главной или одной из главных улиц, мы продирались с трудом: праздничные толпы народа гуляли прямо по проезжей части, ссасываясь к центральным кварталам.

В одном из посëлков трассу М39, проходившую через местную главную площадь, перекрыли вообще. Для транзитного транспорта поставили указатели объезда этого места по маленьким боковым улицам. И вот теперь дальнобойщики, чудом разъезжаясь, ныряя в огромные ямы и обдирая своими огромными TIR-фурами заборы и деревья частного сектора, с трудом протискивались по незаасфальтированным переулкам вокруг праздничных гуляний. Пристроившись за такой фурой, проползли весь объезд и мы.

Часам к двум дня мы добрались до Георгиевки, где я хотел купить себе их божественного хлебушка. Но далеко в центр посëлка не поехали, а пекарня напротив бывшего автовокзала оказалась закрыта. Ну что же делать? Мы развернулись и поехали на перевал. Жолполовцев на самом перевале не оказалось, стоявшие у поворота на Отар нас останавливать не стали, и Дядя Миша бодренько порулил к Алма-Ате.

Сразу за Самсами из-за очередного поворота нам навстречу вдруг выскочила легковая машина, отчаянно верещавшая сигналом и моргавшая фарами. Мы ничего не поняли. Следом проскочило ещë две легковушки, а затем на нас вдруг налетела настоящая конница! У казахов это называлось «көкпар»: впереди, вместо лихого командарма со своим знаменосцем, неслись два джигита, державшие между собой за ноги тушу уже мëртвого барана. Увидев нашу машину, они бросили своего барана почти нам на капот и кинулись врассыпную.

Владимирыч рванул руля вправо, но всë равно крепко саданул падавшую баранью тушу левым передним колесом, чудом не сбив одного из встречных джигитов, вовремя направившего своего коня почти под откос трассы. Второму орлу было проще увернуться от нас – на встречке никого не было. Остальная кавалерия в сорок-пятьдесят голов успела перескочить с нашей полосы на «встречку», но попутную полосу для них, и мы смогли просквозить мимо, не останавливаясь. Следом за конницей проехало несколько автомашин со зрителями. Для чего было устраивать ипподром на «федеральной» трассе, когда в обе стороны от неë раскинулись необозримые просторы Великой Казахской Степи, я ну вот совершенно не понял.

Через «Алтын-Орду», несмотря на шестой час вечера, мы решили не ехать, и повернули в бывшем Фабричном на верхнюю каскеленскую трассу. Просквозив в меру забитую Аль-Фараби, Степанов высадил меня недалеко от своей работы, почти возле дома, и знакомой дорогой отправился к себе. Размещëнные тем же вечером фотки ещë живых джамбульских троллейбусов хоть и вызвали живой интерес у многих завсегдатаев на сайте «СТТС», предполагавших, что эта система уже ликвидирована, но в конкурсный показ всë же не попали…

142. ПЕРВАЯ «КРУГОСВЕТКА»

Летом 2011 года мы с одноклассником Вовкой решили поехать на моëм «Субарике» в «кругосветное» путешествие. Обычно он ездил в такие летние круизы на своей праворульной «Короне», но теперь моя полноприводная машинка весила почти на полтонны больше, и поэтому по трассе шла гораздо ровнее. Требовалось завезти документы по страхованию моей ипотеки в Астану, забрать Вовкиных сыновей у его тëщи в Ерментау, и затем попытаться ещë несколько дней где-нибудь всем вместе культурно отдохнуть.

В день отъезда Вовка надолго задержался на работе. Как это обычно и бывает, если ты хочешь сквозануть оттуда пораньше, часика в три, тебя начинают тормозить там до половины седьмого вечера. Уже в восьмом часу он заскочил ко мне в офис, мы перегрузили всë шмутьë из его машины в «Субарик», саму «Корону» загнали во внутренний двор моей работы, и потихоньку тронулись в путь. «Алтын-Орда», пробка, заправка, железнодорожный переезд в Чемолгане – к Куртам мы подъехали уже в кромешной темноте.

Достовалов вытащил из какой-то сумки кулëк с варëными мантами, зависшими со среды в его холодильнике. Их нужно было съесть первыми, покуда они не испортились. Короткий ужин на трассе, Вовка сел за руль, и моя машинка покатила по жутким ямам, зиявшим на трассе от Куртов до Бурубайтала, навстречу надвигавшемуся на нас грозовому фронту. Чернота неба над бескрайней Великой Казахской Степью озарилась сплошной стеной всполохов далëких зарниц. К Каншенгелю среди этих зарниц начали появляться и молнии. Их становилось всë больше и больше, покуда перед Аксуеком нас не накрыл шквал непогоды. Но дождь был не очень сильный, да и прошëл достаточно быстро.

Километрах в десяти за Аксуеком нам стали попадаться какие-то мелкие грызуны, стремительно перебегавшие дорогу прямо перед нашей машиной, а вскоре свет фар выхватил на асфальте трассы зверюгу покрупнее. Я сначала подумал, что это лиса, однако ж ошибся: это оказался огромный полосатый котяра, устроивший себе ночное сафари по всей форме…

За Бурубайталом начался почти ровный асфальт, и моей машинке захотелось полетать. Но сильно летать, больше ста тридцати, мы ей не давали, ибо датчик уровня топлива начинал падать на глазах. Чиганак, «Гелиос», бензин дороже, чем в Алма-Ате, и снова на трассу. Вскоре справа показался новенький цементный завод Мын-Арала. Он светился миллионом огоньков подсветки, и больше был похож на базу инопланетян на Терре, чем на советские предприятия строительной индустрии, коих мне немало пришлось объездить в свои «огнеупорные» времена.

Мы остановились чуть не доезжая до завода, у огромного каменистого бугра, на который я забрался, чтобы сфотографировать это великолепие. В свете фонарика я быстро насобирал плоских камушков, соорудил из них пирамидку, вполне заменившую мне штатив, поставил на неë фотик и сделал несколько кадриков новой казахстанской промышленности образца двадцать первого века. Вовка меж тем перешëл на другую сторону дороги, где клевал носом у зажжëнной свечечки торговец солëной и вяленой рыбой, коих немало тусовалось по обочинам в этом месте трассы, и затарился пивной закуской.

Сары-Шаган мы проскочили, не останавливаясь. В пятом часу утра небо на северо-востоке стало чуть светлее линии горизонта, а вскоре по нему расплескались огоньки и огонëчки города Балхаш. Вовка со всего размаху влетел в этот «Млечный Путь» и остановился возле очередного «Гелиоса». Заправив машинку, мы отъехали ещë ближе к рельсам железной дороги на Коунрадский рудник и сообразили завтрак. Термос, пакетики с заваркой, рыбная консерва, по баночке картофельной пюрешки – через полчаса стало совсем хорошо.

Достовалов решил теперь немного поспать. Рассвело уже настолько, что фары встречных машин перестали ослеплять, и я сел за руль. До Акчатау машин на трассе и первых вышедших на утреннюю охоту ГАИ-шников было ещë мало. Я предусмотрительно ехал не больше стольника, и стрелявшим в меня радарами из-за естественных укрытий в виде горок или поворотов жолполовцам лишь оставалось удивляться моей жадности. Проехать это село без остановки не получилось – утренний чай подошëл к концу. Затем ещë полтора часа особенностей национального рассвета посреди Великой Казахской Степи, хитрая «загогулина», выписываемая трассой в Аксу-Аюлах, и я остановился в посëлочке Аксу.

Тут был ничëшный кафешник, человеческий санузел и бегущая из скважины хорошая питьевая вода. Умыть свою не спавшую уже больше суток физиономию оказалось весьма кстати. На краю автостоянки притулилась огромная фура с кокчетавскими номерами. Часть еë дверей была приоткрыта, и я с удивлением разглядел внутри неë почти с десяток красивейших вороных лошадей. Мужик шëл к этой фуре с ведром воды, когда я сказал ему:

– Надо же, какой у вас шикарный лошадиный автобус?!!

– Скотовоз?!!

– Ну какой же это скотовоз?!! Это же лошади, а не коровы или бараны?!!

Мужик оторопел, а я пошëл к своей машинке.

Часам к одиннадцати утра мы заехали в Караганду. Сильно запрохладнело, и мы вынуждены были натягивать поверх рубашечек с коротким рукавом одëжку посущественнее. Была суббота, но Танюха с утра попëрлась по делам на работу, и мы зарулили за ней к карагандинской автобарахолке на Старом Аэропорту.

Миллион раз бывать в этом месте, но впервые – на собственной машинке…

Мы сначала заехали на кладбище к могилкам тестя и тëщи, а затем пристроили машинку на платной стоянке возле Танюхиного дома. Потом все вместе пошли в расположенный неподалëку «Камелот», надеясь отобедать быстрее, чем там начнëт грохотать так называемая «живая» музыка…

Утром поехали дальше. Я хотел попасть к актаускому цементному заводу, чтобы на сей раз нормально снять обе секции их тепловозов «ТЭ-три». Дорога, шедшая от Караганды к Чидертам, чуть не дошла до куучекинского угольного разреза, когда на ней образовался перекрëсток с автозаправкой. Раньше где-то тут стоял указатель на совхоз «Туздинский», куда мы во время службы в армии гоняли пару раз на мотоцикле с коляской одного из наших прапоров, чтобы воровать с грядки вкуснячие огурцы. На указателе стояло «Г. Мустафин», и я ещë не знал, что это и есть бывшая Токаревка.

На перекрëстке расположился жолполовец, трясший какую-то легковушку, шедшую в сторону Караганды. Мы проскочили мимо него на заправку, и там смогли узнать, что нам здесь и надо поворачивать. Развернувшись, мы снова проскочили мимо мента, уходя в сторону Нуринска. Жолполовец удивлëнно посмотрел на наши выкрутасы, но останавливать не стал. Быстренько проскочили Нуринск. Был бы я один, я бы с удовольствием проскочил вдоль рельс в сторону своей бывшей воинской части, чтобы половить чуть дальше неë какой-нибудь куучекинский углевоз. Но сейчас было не до этого. Мы доскакали до цемзавода, но ни одного антикварного тепловоза из двух, с месяц назад попавшихся мне из окна идущего мимо поезда, на цемзаводовской станции не оказалось. Мы выбрались по актауским ямам на трассу до Астаны.

Новая Столица Евразии сначала обрадовала нас новой удобной дорогой к старому центру города. Повернув с Аблай-Хана у «Строй-Мастера» направо, мы перебрались по самому новому мосту через рельсы, повернули у тепловозного завода налево и покатили по широченной многополосной улице до «горбатого» моста. Ну это же не Аблай-Хана тебе, и не Кенесары с их хроническими пробками?!! Проскочили «Шапагат», Заводской, свернули к Сары-Аркинской налоговой и там попали на Московскую.

Рано радовались… Весь проспект Геологов имени Победы, как ему и положено каждое лето, оказался полностью перекопан, и единственный въезд в мой двор за «Юбилейным» оказался аж возле «Свечек»! Мы кружили по кушарам почти полчаса. Зато Муратыч тут же договорился насчëт сауны на бывшей улице Дружбы, и мы вскоре перетекли туда. Ну а что ещë нужно с дороги?

Утром Вовка остался у меня дома, а я сначала приехал на машинке на свою бывшую работу, а затем мы, уже вместе с Муратычем, двинули дальше, отдавать одни документы и получать другие. Водители Новой Столицы Евразии удивили меня настолько, что я порою просто не понимал, что делать дальше. На перекрëстке улиц Кенесары и Сары-Арка, когда я взялся поворачивать налево, передо мною посреди перекрëстка завис «Жигуль»-семëрка какого-то очередного «Кузета». Зажëгся жëлтый, затем красный, машины уже поехали справа налево, мне, стоявшему вторым, начали пиликать со всех сторон, а «кузетовец» так и стоял посреди дороги, не думая никуда ехать! Сломался, что ли? Ну хоть бы тогда аварийку включил?!! Наконец он поехал, дав возможность кое-как выбраться с перекрëстка и мне. Сразу за поворотом маячили два жолполовца, зубоскаля в нашу сторону, но останавливать ни ту машину, ни меня не стали.

Потом мне нужно было заехать минут на пять в банк своей ипотеки. Заведение расположилось на перекопанном проспекте Геологов имени Победы, и на пересечении улицы Абая с израненым проспектом образовалось небольшое место для автостоянки. Только я попытался заехать туда и припарковаться, как прямо перед моей мордой туда проскочил какой-то джип. Он встал на этом пятачке так, что я на своëм не особо вëртком на руль длинном Субарике воткнуться в следующее отверствие между машинами не мог. Высунувшись из машины, я попросил джипера проехать ещë хотя бы метр вперëд, но этот дебил вдруг начал визжать, что не собирается съезжать с асфальта на закатанный строительными машинами грунт! Сзади тем временем испиликались ещë двое орлов, которые тоже хотели проехать на эту стоянку.

Я попросил более опытного водилу Муратыча разобраться с орëликом и переставить мою машинку по-человечески. Пока я за десять минут сбегал в банк, чтобы отдать там страховой полис, Муратыч, смуглая гора сплошных мышц, приструнил и первого джипера, и вторых пиликальщиков. Не прошло и пяти минут, как на пятачке, где только что не могли разъехаться две машины, уже спокойно стояло четыре…

Потом я сгонял на Левый Берег, забрал там ещë одни документы для своей фирмы в Алма-Ату, мы поехали ко мне на астанинскую квартиру, пообедали, и уже собрались было ехать дальше в Ерментау. Моя машинка предпочитала ломаться исключительно возле моих дома или работы, но тут ей стало безразлично – в Алма-Ате мой дом, или в Астане: она не завелась. Быстро выяснили, что крякнул бензонасос. Муратыч тут же нашëл какого-то мужика, который оттащил Субарика на «верëвке» пару автобусных остановок до автосервиса. Новый насос нашли, машинку починили, заскочили в «Астыкжан», набрали продуктов для Вовкиной тëщи, и через какую-то парочку часов без приключений добрались до вечерней «Ерëмы», где уже, наконец, смогли все эти столичные приключения запить…

Родственница одного из моих бывших сослуживцев устроилась работать на лето на турбазу «Султан» на озере Джасыбай. Нам сказали, что устроиться пожить в этом «Султане» на три-четыре дня мы сможем без проблем. Договорились, что мы приедем туда из Ерментау через два дня, поэтому, погостив у Вовкиной тëщи Верочки Игнатьевны ночь, день и ночь, мы собрались дальше. Утром среды мы пересортировали всë шмутьë в багажнике Субарика, доуложив туда то, что было с собою у Вовкиных сыновей, разместились в машине уже вчетвером и покатили по трассе на Экибастуз.

К обеду мы были там. Прошлись по экибасскому базару возле универсама «Богатырь», проехались по их полупустынным раскалëнным от солнца улицам и выбрались к отвалам угольного разреза «Богатырь» на трассу до Джасыбая. Добрая фея Мелиора в этом месте от меня отвернулась: на железной дороге от станции Экибастуз-2 до Богатырской ни одного поезда не было. Доехали до Майкаина и, не заезжая в сам посëлок, повернули направо к Баян-Аулу.

Ощущение того, что эту автомобильную дорогу не ремонтировали с того самого 1985 года, возникло буквально через семь-восемь километров. Вся асфальтовая середина трассы была полностью разбита, а колеи были накатаны по обочинам. Около часа мы пылили по ним, пока где-то за бывшей ЦЭС трасса не стала чуть получше. Не заезжая в райцентр, мы свернули на дорогу в сторону озера Джасыбай.

Экологическому посту при въезде в ГНПП «Баян-Аул» Вовкино удостоверение пенсионера МВД не понравилось. Мы заплатили за въезд на троих человек. С нас стали требовать оплату и за младшего Вовкиного сына, но мы тут же ответили этим мальчикам-дежурным, что вообще-то не «дикари», а едем отдыхать на официальную турбазу. Мальчики начали грозить нам проблемами при обратном выезде, я позвонил на турбазу родственнице своего солуживца, и та вообще велела послать этих мальчиков куда подальше.

Двадцать пять лет назад, когда я последний раз был на этом озере, турбазы «Султан», в которую мы теперь заселялись, не существовало. Нас встретили у ворот, показали, куда поставить машинку, но когда мы пришли оформляться и оплачивать номер, сказали, что дают нам путëвки пока что только на два дня, до пятницы, а дальше они будут смотреть на дальнейшее наличие свободных мест. За сто шестьдесят долларов в сутки мы получили четырëхместный однокомнатный полулюкс с телевизором и крохотным холодильником. На все шестнадцать номеров второго этажа были один туалет и два умывальника, расположенных в коридоре. Балкон нашего номера выходил прямо на главный джасыбайский пляж, в котором мы с Баталовым устроили четверть века назад ночной последискотечный заплыв. Разложив вещи по номеру, мы понеслись туда.

За прошедшие двадцать пять лет здесь, конечно, изменилось очень многое. И в первую очередь поразило огромное отделение полиции, расположенное прямо на главной площади перед турбазами, которых тоже стало тут с тех времëн в два раза больше. Нам сказали, что на пляже нельзя появиться даже с бутылкой пива – могут арестовать! Хотя сам пляж божественного озера оказался полностью загажен и пустыми бутылками из-под пива, и окурками, и разным прочим мусором вплоть до кожуры от бананов. Между тем, как вокруг всюду торчали урны, регулярно опорожняемые, а мусоровоз аккуратно объезжал пляжные урны и прочие мусорки окрестных пансионатов дважды в день. Душ на турбазе тоже был отдельно и платно, потому что канализацию раз в сутки выкачивали огромным двухцистерновым «КамАЗом» и увозили неизвестно куда.

Искупались. Водичка оказалась тëплой и прозрачной. Вернулись в номер. Телевизор показывал очень мало каналов, и мы настроились на «Звезду». Интернет ни по одной флэшке не шëл, хотя у нас специально оказалось их все три разных, да и качество даже обычной сотовой связи было аховым и еле ловилось. Вскоре мы пошли на турбазовский ужин. Столовая «Султана» кормила вкусно, но неприятно удивила тем, что столу на четверых человек давала масенький чайничек чая ровно на четыре крохотных чашечки. Учитывая общеказахстанскую привычку пить его литрами… Чуть позже мы с Вовкой всë равно пошли по остальным местным заведениям общепита.

Более-менее толковых из почти двух десятков их оказалось только три. В одном месте экибастузские татешки достаточно дëшево торговали карагандинским разливным пивом, мантами и пирожками собственного изготовления. Во втором месте ближе к вечеру делались ничëшные шашлыки. А третье место было хорошо для завтрака: это была столовая самообслуживания по типу алма-атинских «Каганатов», но, конечно, заметно дороже. Всë остальное было или дико дорогим, или абсолютно никудышным по ассортименту. «И шашлычок под коньячок» перед сном заметно скрасили нам с Вовкой отпускное настроение, но вот только вариантов с «на берегу в синем платье» не нашлось – народ в таком дорогом месте отдыхал степенно и исключительно семьями с детьми…

На следующее утро мы взяли лодку с вëслами – подумали, что педального катамарана на нас четверых будет маловато. Гребя по очереди, в одиночку и попарно, мы обошли по кругу островок Любви, искупавшись в одной из его бухточек и поныряв с этой лодки в идеально прозрачную воду. Вторую половину того дня мы провели на пляже, а утром третьего дня завели машинку, пристроились в хвост одной из местных экскурсий по окрестностям, которых четверть века назад ещë не организовывали, и покатили к пещере «Коныр-Аулие».

Километров десять по грунтовке следом за экскурсионной «ГАЗелью» заняли примерно полчаса. Транспорт останавливался у домика шыракшы, и дальше около полукилометра нужно было идти пешком, поднимаясь на очень крутую гору. Чтобы идти было немного легче, до самой пещеры были сделаны деревянные бревëнчатые мостки и ступени, перекинутые через самые глубокие расщелины. По легенде, бревëнчатый плот трëх святых, не успевших на Ноев Ковчег, прибило волнами к этому месту, где они и пережили весь этот Всемирный Потоп.

Полчаса ходьбы по мосткам в горку, длинная очередь во второй дальний отсек пещеры, Вовка с сыновьями туда полезли, загадывать желания, а я остался снаружи. На горизонте был видны озëра Биржанколь и Торайгыр – я сделал несколько кадриков. Пацаны вылезли из пещеры, мы вернулись к обеду на турбазу и узнали, что остаться здесь на выходные нам ни под каким предлогом не светит. Но мы же не зря ходили перед этим по заведениям вокруг главной площади Джасыбая: один из кафешников предлагал в том числе и пару комнат внаëм. Записав «Султан» в «чëрный список», мы перебазировались.

Комнатка в пристройке к кафе представляла собою бревëнчатую избушку с низким потолком и единственным крохотным окошком, выходившим на приозëрные скалы. Правда немного более просторную, чем номер «Султана». Туалет и умывальник на улице, без питания, цена за проживание в три раза дешевле. Ну что же – опять на пляж, а потом в местный «Каганат» на ужин…

Ночью стало холодно: над озером поднялся ледяной ветрюган. Бревëнчатая комнатушка продувалась со всех сторон, и мы закутались во всë, что только можно. Благо в просторном багажнике моей машинки-универсала предусмотрительно нашлось место даже для ватных одеял. Однако ж утром вновь засверкало солнышко, резко потеплело, и даже можно было сходить на прощальные водные процедуры. Единственное – очень хотелось помыть головушку с мылом, но было негде.

В субботний полдень, когда приехавший пятничным вечером и гудевший потом до четырëх утра народ только-только начал продирать шарëнки, мы тронулись в обратный путь. На экологическом посту вопреки всем обещанным дежурными мальчиками угрозам нас никто не остановил, и мы плавно скатились с перевала в Баян-Аул. Велико было наше удивление, когда оказалось, что в этом районном центре автозаправки «Гелиос» не существует. Покрутившись по улицам и поговорив с мужиками, мы быстро узнали, что в селе всего две АЗС, обе находятся у выезда на Майкаин, но на одной АЗС за деньги бензин плохой, а на второй АЗС по талонам бензин хороший. Поехали туда. Повезло сразу же: мужичок, заправлявший машинку с государственными номерами на «талонной» заправке, продал нам талонов аж на целых двадцать литров, причëм всего по сто тенге за литр. Бензин действительно оказался классным, и нам его потом до Караганды вполне хватило. Мы выскочили на трассу.

По этой дороге я никогда до этого не ездил, но много раз про неë слышал. Ещë с советских времëн люди говорили, что почти на половине этой дороги асфальта нет. Так оно и оказалось: шоссе шло сначала по самому берегу озера Сабындыколь, а потом между лесистыми сопками, очень быстро перешедшими в Великую Казахскую Степь. Асфальта примерно между Тендыком и Умыткером и вправду не оказалось. То есть, вообще. Щебëночный грейдер порою сильно напоминал стиральную доску, однако же моему Субарику она была нипочëм. Ближе к пяти вечера мы оказались в карагандинском Майкудуке.

Моя племянница Людаха собралась с нами в Алма-Ату. Танька тем временем сквозанула на корпоратив в Топар, и провожать свою дочку не стала. Впрочем мы и без неë помыли головы с мылом, наелись пельмешков, потеснили пацанов на втором ряду, всунув туда и Людаху, заехали на заправку и на базарчик за фруктами, и примерно через час снова выкатились на трассу.

«Бермудский треугольник» от Спасска до Аксу не уставал собирать свою дань людскими жертвами с проезжавших ни днëм, ни ночью. На сей раз под откосом оказалась парочка легковых автомашин, затем вереница автомашин спасателей и «скорых» вдоль обочины, а чуть дальше – крепко подряпанный огромный чимкентский автобус без лобовых стëкол. Потом начал хлестать ливень, полосами, с просветами. К Балхашу мы приехали уже в полной темноте и остановились на знакомом «Гелиосе».

Я до этого ни разу не имел возможности искупаться в озере Балхаш. Времени у меня было до понедельника, а у Вовки – и ещë больше. Мы вообще-то изначально хотели остановится в гостинице в самом городе Балхаше и сходить на городской пляж, но девушка, дежурившая по автозаправке, тут же сказала нам, где свернуть с трассы влево, и доехать до загородных зон отдыха. Она долго расписывала нам, как там классно, а мы и в самом деле не прочь были здесь переночевать до завтрашнего обеда, и по указанию милой барышни свернули в кромешной тьме на дорогу до посëлка, называвшегося Торангалык.

Ни я, ни Вовка, никогда до этого там не были. В меру убитая ямами дорожка привела нас в конце концов к улочке в несколько подслеповато светившихся домиков, и вороху указателей на турбазы и пансионаты перед ней. Но это же была ночь с субботы на воскресенье! Свободных мест, чтобы переночевать, ни на одной турбазе не оказалось. Мы крутились по неведомым улочкам Торангалыка, покуда не наткнулись на продуктовый магазинчик. Барышня-продавщица тут же сказала нам, что в соседнем доме еë родственники сдают посуточно полдома, там есть кровати, постельное бельë, и всë, что ещë надо, но у неë сейчас нет оттуда ключа. Она принялась звонить кому-то по сотовому, а мы сели в Субарик и поехали в конец последней улицы.

На одной из трëх турбаз, расположившихся там, вдруг пообещали две двухместных комнаты. Из столовой вышла дежурная и провела нас в самый дальний домик. Дверь с улицы вела в широкий коридор перед тремя комнатами – одной большой посередине, которую заняла большая семья с детьми, и двух боковых комнат поменьше, с двухспальными кроватями в каждой. Дикая жарища, кондишенов нет, окна не открыть, миллион комаров в каждом кубическом метре воздуха, туалет и умывальник только на улице, вдобавок из своей комнаты вышел глава большого семейства и резонно заметил, что если к нему подселяют ещë кого-то, пусть уменьшают для них стоимость проживания. Дежурная презрительно фыркнула в ответ, что если ему что-то не нравится – пусть прямо сейчас выселяется и уезжает. Поглядев на всë это мы, не сговариваясь, вернулись в машину и покатили из этого дикого Торангалыка обратно на трассу…

Остановившись попить чаю в Сары-Шагане и на чиганакском «Гелиосе», мы к восьми утра по самому яркому солнышку залетели в Алма-Ату. От Баян-Аула до дома мы доехали за двадцать часов, что примерно соответствовало скорости поезда «Астаналык». Своë возвращение из этой «кругосветки» мы отметили к вечеру, набрав на оптовке и нажарив разной рыбы…

143. «ТАНЧИК»

Ему сделали больно ещë на Родине, при отъезде в эмиграцию: зацепив тросы для погрузки красавца подъëмным краном на автовоз, их растянули неправильно, и вмяли бедненькому приличные «брови» в двух местах над лобовым стеклом. Само стекло тут же треснуло, в один слой вдоль всего своего нижнего края. И тем не менее эта прикольная тупорыло-полукруглая мордашка с кенгурятничком, даже в своих свежих шрамах, вполне украшавших настоящего мужчину, недолго пылилась на задворках алма-атинского «Мерея»…

Это был южнокорейский джип чисто белого цвета под названием «SsangYong Korando», от словосочетания «Korea can do!» – «Корея может!». Вполне «взрослый» рамный внедорожник 2001 года выпуска с пробегом чуть меньше ста тысяч километров, под капотом которого спрятался вместо сердца мерседесовский дизельный пятицилиндровый пламенный мотор объëмом 2,9 без турбонаддува и механическая пятиступенчатая коробка передач.

Его первый казахстанский хозяин купил этот «танчик» в самом конце апреля 2011 года вовсе не для того, чтобы на нëм ездить! Надвигался Великий Таможенный Союз, государственные пошлины на растамаживание иномарок увеличивались с первого июля в разы, и человек железно знал, что эту машинку, оформленную ещë по копеечной растаможке, у него обязательно купят. Он отогнал «Корандашика» в ближний пригород Алма-Аты и вывесил объявление о его продаже.

Мой бывший сослуживец, как оказалось, искал именно такую машину, с механической коробкой передач! Потому что точно такой же джип уже был у одного его родственника. Хотя большинство «танчиков» шло с завода как раз таки с автоматикой. Сослуживец приехал из Астаны, обложился газетами «про машины для людей» и вскоре понëсся в этот пригород. Купил, пригнал – «Корандашик» удивлëнно рассматривал девятиэтажный двор, куда он теперь попал… Впрочем, ненадолго: два или три дня автосервисов, осмотреть всю ходовку – «танчику» предстояла достаточно длинная дорога из Алма-Аты в Новую Столицу Евразии…

Жарким летним вечером тупорыло-полукруглая мордашка покатила, урча, на север. Не только урча, но и дребезжа всем своим рычагом переключения передач, как заправская московская маршрутка. Километров через двести к этому дребезжанию добавился и какой-то стук. Вышли, просмотрели всю переднюю подвеску: крякнули свежепоставленные вкладыши в проушины переднего стабилизатора! Выкинули их и вставили туда куски обыкновенного картона от коробки из-под пивных бутылок, обтянутых полиэтиленом. Стучать перестало, поехали дальше, но больше восьмидесяти не гнали…

При въезде в Астану нас остановила дорожная полиция. Как уж они углядели, что на лобовом стекле «танчика», оказывается, была тонировка, лично я вообще не понял! Тем не менее, весь лобовик изнутри был уклеен еле-еле-фиолетовастенькой плëночкой, которую при помощи ключа зажигания, ключа от квартиры и какой-то матери удалось ободрать за час прямо на посту ГАИ. Нас отпустили…

Вскоре автомеханики Новой Столицы Евразии установили и причину дребезжания в коробке передач: разбился по шлицам карданный вал с раздатки на передний мост. Его сняли и дребезжать сразу же перестало. «Корандашик» встрепенулся, побежал быстрее, и даже побывал дважды в Атбасаре. А затем наступила зима, стукнуло минус тридцать четыре, и бедный «танчик» зябко ëжился в глубине многоэтажного астанинского двора, густо улепленный объявлениями о продаже. Иногда приходил хозяин, прогревал промëрзшие свечи накала топлива. Иногда для этого приходилось крепко шарахнуть по блоку электрических предохранителей. Запускал двигатель. Тупорыло-полукруглая беленькая мордашка чуть-чуть согревалась, но ненадолго…

Зима кончалась, никто из жителей казахстанской столицы так и не клюнул на эту «корандашечную» мордашку, и еë вдруг предложили мне! В памяти тут же всплыл прошлогодний сюжет, как мы с друзьями, поехавшими пофотоохотиться на поезда в район станции Тауарасы, не рискнули переезжать на моëм тогдашнем «Субарике» вброд через горную речку… На этом «танчике» это наверняка бы получилолсь, и я, водитель со всего-то полуторагодичным стажем, вдруг взял и согласился забрать эту машинку! Дизельную! На механике!!! Миллион людей сказало мне, что я полный идиот, но тут во мне проснулся мой упрямый покойный дедушка, и я побежал за билетом на поезд…

Наступил праздник Наурыз, накануне над Новой Столицей Евразии отшумел нешуточный буран, но вдогонку непогоде заметно потеплело, всë начало таять, а сильный ветер с юга только помогал этому. «Танчик» сняли с учëта, повесили транзитные номера, заменили треснутый лобовик и с открученным разбитым передним карданом, валявшимся в багажнике на образец, вручили мне. Сидеть было высоко, удобно, и единственную неприятность мне доставляло только трогание на «Корандашике» с места. Педаль сцепления срабатывала только в самом конце еë достаточно длинного хода, десять часов автошколы на «ручке» – это, конечно же, не учëба, и я периодически глох на перекрëстках.

Но тем не менее, как-то ехал! Хорошо, когда ещë и дорогу знаешь наизусть, по крайней мере от Астаны до Караганды! Не доезжая Темиртау, я свернул к цементному заводу, надеясь застать и заснять оба тепловоза марки «ТЭ3», живших у цементников. К тому времени солнышко пригрело уже за плюс десять, ветер заметно поутих, можно было даже открыть окно машины. И всë бы ничего, но не хватало хоть какой-нибудь компании, желательно таких же железнодорожных фанатов.

С антикварными тепловозами мне не повезло: ни одного из них в прямой видимости от забора предприятия не оказалось. Я проехал дальше, под виадук имени капитана Палкина. Поставив машинку чуть в стороне от накатанной колеи, я кое-как, местами по пояс в мокром крупнозернистом снегу, забрался на насыпь. Моментально сделал пару красивых кадров, пассажирского в одну сторону и грузового в другую – поезда возле Караганды ходили часто – и вернулся обратно к машине.

Сцепление–скорость–газ – задние колëса крутились свободно, но машинка стояла на месте. Выяснилось: я угодил на тоненький слой полужидкой глины, растëкшейся по хорошему твëрдому гладкому ровному льду! «Взад-вперëд» не помогало, а передний кардан не прикручен. Я потихоньку подпихивал под задние колëса ветки, прошло около получаса, когда возле меня остановился мужичок на шикарном джипе, ехавший в сторону Вольска. Он сразу же объяснил, что уже сталкивался с южнокорейскими машинами, и помог мне оттуда выбраться…

Переночевав в Караганде, на следующее утро я снова выкатился на трассу. Дорога пошла заметно веселее – я уже не стеснялся выжимать из тупорыло-полукруглой мордашки 120 километров в час по еë спидометру, но при этом 130 километров в час по GPS-навигатору. Сары-Шаган проскочил засветло, но Чиганак мне достался уже в кромешной темноте, а уж на самый жуткий по своему состоянию участок автодороги от Бурубайтала до Куртов я вообще проскочил, не поняв толком, где было киргизское кафе, где мы обедали с Еркыном год назад, и пост ГАИ возле него!

Пристроившись за длинной фурой, ползшей в темноте по ямам со скоростью в шестьдесят, я лишь дважды отстал от неë: первый раз в Аксуеке, для того, чтобы заехать на заправку, а второй раз – чтобы просто сходить в туалет. Заправиться у Чиганака парой часов назад не удалось, ибо колонки дизельного топлива были оккупированы там целой колонной перегонявшихся куда-то китайских грузовиков. «Танчик» между тем, оказался, на удивление, весьма не прожорливым, и потребовал всего девяносто литров солярки на дорогу длиной чуть более тысячи трëхсот километров! Иногда меня и фуру впереди кто-нибудь обгонял, и я поражался людям, вообще не жалевшим ходовку своих машин.

Мужики прибавили ходу сразу за Куртами, где за сотню километров до Алма-Аты дорога снова стала нормальной. Я осмелел и даже обогнал их в этой кромешной тьме почти наугад – не представляя себе, что дальше с дорогой: подъëм, спуск или поворот, за которым могла спрятаться встречная машина. Ну уже очень хотелось домой! Фура оказалась с карагандинскими номерами, и я мысленно пожелал, чтобы Всевышний дал еë рулевым ещë двести лет здоровья.

Проблемы у меня начались тогда, когда я в два часа ночи въехал на машине с механической коробкой передач в Алма-Ату. По горизонтальной Ташкентской я ещë как-то с перекрëстков трогался, а когда повернул вверх по Дзержинского, то стал глохнуть при трогании с места на каждом перекрëстке, где пришлось останавливаться под красный свет. Вдобавок меня остановил экипаж нашей доблестной дорожной полиции, который начал вопить, с какой это радости я катаюсь по ночному городу с транзитными номерами! А что я должен был делать? Ночевать на станции Чемолган?!? Лишь внимательно изучив мои права, юный лейтенантик сделал мне неслыханное одолжение: «Эй, ладно, агашка шестьдесят четвëртого года рождения, езжайте…»

Дома я моментально сбегал в четвëртом часу утра за разливным пивом, но тут меня ждал неприятный сюрприз: одна из тех двух вялено-копчëных рыбин, купленная за весьма немалые деньги на трассе у Мын-Арала, вдруг оказалась протухшей. Понять это в вагончике, доверху забитом аналогичной продукцией, было невозможно!

Получив на свой «танчик» номера, я первым же делом принялся искать на него передний карданный вал – воспоминаний о беспомощном буксовании под виадуками имени капитана Палкина мне хватило вполне. Нашëл. Это оказалось достаточно непросто, но всë же реально. И, поняв вскоре, что ездить толком на этой машинке по городу я не смогу, вывесил в газете «про машины для людей» объявление о еë продаже. Причëм, если многие указывали в объявлениях, что варианты обмена их не интересуют, и нужен именно нал, я специально указал, что мне, наоборот, нужна другая машина, на обмен, полноприводная, «леворукая», и с автоматической коробкой передач.

Первым потенциальным клиентом, пожелавшим купить мой «Корандашик» в первый же день размещения объявления, оказался уроженец каких-то очень южных краëв нашей страны, который принялся торговаться со мной, сразу же скинув цену на две тысячи долларов. «Наличными, сразу, прямо сегодня!!!» Человек был искренне удивлëн, когда оказался послан очень далеко…

Второй потенциальной покупательницей «танчика» возжелала стать через пару дней совершенно шикарная леди, которая прикатила на «гольфике» с механической коробкой в компании с каким-то пожилым господином: «Я люблю ездить по горам так, чтобы заезжать туда, куда ещë никто не заезжал!» Человек, составивший ей компанию, представился механиком из автосервиса в районе микрорайона «Думан» и полез осматривать весь «Корандашик». Через примерно полчаса он поведал мне, что у этой машины полностью разбиты синхронизаторы в коробке передач, разные рессоры пружин задней подвески, одна из которых явно ей не родная, передний сальник коленвала доживает свои последние секунды, кузов в двух местах битый и перекрашенный, и самое лучшее, что я могу сделать, то это бегом промыть весь движок и загнать несчастную машинку самым аульным покупателям, если мне таковые подвернутся. Мадам со своим спутником уехали, даже не попробовав со мною поторговаться!

Я понëсся на свой автосервис, как перепуганный! Но кросаффчег Валерьич, поменяв мне потевший сальник, созвал всех своих спецов, которые, общупав, облазив и обнюхав аж вчетвером весь «танчик», поднятый почти под потолок, сказали, что этот мужик, наговоривший мне с три короба, полный чудак: тупорыло-полукруглая мордашка оказалась с совершенно одинаковыми пружинами рессор, нигде не стукнутая, и с совершенно нормально работавшей коробкой.

Дальше стало скучно. Народ периодически предлагал на обмен какие-то огроменные машины с не менее огроменной моей доплатой – «Тойоту-Секвойю» с двигателем 5,3 литра, «Шевроле-Блэйзер» с двигателем 4,5 литра, ещë более экзотический, чем «Корандашик», «Вольво-С90»… Я устал писать в ответ всем этим людям, что машина категории «B» с двигателем больше трëх литров – это издевательство над здравым смыслом…

До приезда на майские праздники из Москвы Игорька Жгутова я так и не успел продать южнокорейскую машинку, и мы поехали на ней вчетвером на железнодорожную фотоохоту. Ну а чë – по трассе я и сам ехал на этой машинке спокойно, и Жгутову, прекрасно умевшему ездить на механической коробке, давал порулить. Безо всяких сомнений мы свернули у Айнабулака вправо, прокатились по грунтовке до речки и совершенно спокойно перемахнули эту речку на первой пониженной вброд – на ста девяноста-то миллиметрах дорожного просвета!

«Там на неведомых дорожках…» – куда едем, мы себе толком не представляли, знали только, что за очередным поворотом ущелья будет эта самая станция Тауарасы. Невиданных зверей – черепах, змей и самых разных птиц, порою абсолютно неведомых мне типов и марок, мы насмотрелись вдоволь. В одном месте дорога была восстановлена после бывшего размыва и представляла собой дамбу, отсыпанную острыми прямоугольными камнями величиной с хлебный кирпич. Между камнями ещë было полно пустот, которые когда-нибудь забьются глиной и илом, и колëса «танчика», шедшего по этим камушкам, издавали весьма неприятные звуки.

До Тауарасов мы так снизу по течению реки и не доехали: под двумя железнодорожными мостами через речку, расположенными перед станцией, русло реки было забетонировано в виде каких-то, типа, водопадов, через которые на гусеничной технике, наверное, можно было проехать, но на обычной машине не получалось. Мы забрались на горушку, сделали несколько снимков проходивших по ущелью поездов и почапали к вечеру ночевать в Талды-Курган.

Гостиница, расположенная недалече от кольцевой развязки при въезде в город с юга, легко нашла для нас достаточно дешëвые номера, но в ней не оказалось вообще никакого буфета. Заселившись, мы пошли в крохотный магазинчик на другой стороне улицы. Выйдя из здания, вдруг увидели под «танчиком», оставленным на ночь перед входом в заведение, огромную лужу! Я перепугался не на шутку, однако ж это оказался всего-навсего конденсат из кондиционера…

Солнце на следующий день куда-то исчезло. Доскакав быстренько до Сары-Озека, мы повернули на жуткую грунтовку вдоль железнодорожного полотна. Проехали пару разъездов, раза три переехали речку и заблудились, попав вскоре обратно на талдыкскую трассу. Развернулись, почапали по другой дороге и вскоре оказались таки у станции Май-Тобе. Попëрли по очень мало укатанной грунтовке вдоль рельс по течению реки, снова раза три переехали еë вброд и примерно через полчаса «полюс автомобильной недоступности» был покорëн: мы доехали до входных светофоров Тауарасов!

А что ему, «танчику»? Korea can do!

Покупатель на «Корандашик» нашëлся ещë через месяц после этого путешествия. Заядлый охотник-рыболов приехал за ним аж с космодрома Байконур! Человек сам прекрасно разбирался в южнокорейских машинах, и быстро понял, что это совершенно нормальная машинка. Получив транзитные номера, мы тут же поехали в магазин южнокорейских автозапчастей, где Серëга, новый хозяин «танчика», сразу же набрал полный багажник расходуемых запчастей на эту машинку, про половину из которых я даже и близко не знал! Например, что рычаг переключения передач не расположен напрямую на коробке, а соединëн с ней, причëм не кулисой, а двумя тросами, которые и следовало чуть подтянуть, чтобы коробка перестала клацать при переключении с первой на заднюю. Но кто мне об этом сказал? «Чудак»-автомеханик из автосервиса в микрорайоне «Думан»?!?

В тот же вечер я, выписав несколько объявлений из газеты «про машины для людей», понëсся выбирать себе «Субарик-Форестер». Первый мальчик, предлагавший такую машину с припиской «Срочно, торг!» подъехал в условленное место на серебристом «Фореге» достаточно унылого вида. Он быстро объяснил, что на этой машине ездила его мамка, а самому ему «Форестер» не нужен, потому что у него «Мерс»…

Мы стали смотреть все повреждения «Форега». Внутренняя обшивка левой задней двери была полностью ободрана, на стойке над нею заржавевшая вмятина, мальчик тут же сказал, что машину вскрывали и украли из неë ноутбук. Бампера все в трещинах, поцарапанные и ободранные. Вся машина в птичьем дерьме – мы удивились, что мальчик еë даже не помыл на продажу, но ничего ему не сказали. Попросили запустить движок, нажать на газ – и тут у него брызнул фонтаном верхний патрубок тосола из двигателя в радиатор! Обычная болезнь всех «Субариков».

Парнишка кинулся к патрубку с мотком скотча. Мы начали спрашивать у него, сколько он скинет после всего этого с первоначальной цены? Оказалось, что нисколько! Мальчик, а для чего тогда ты указал в объявлении «Срочно, торг»?!?

Продавцами следующего «Форестера», найденного мной по объявлению, оказались двое родных братьев, молоденьких казахов. Старший ездил на дутом «Пассате», младший сразу же признался, что хочет вместо «Форега» точно такую же машинку. Братишки были вежливые, культурные, без распальцовок и постоянных плевков на асфальт – под стать им была и машинка, которую они мне показали. Ухоженный светло-зелëный «Форестер»-американец со светло-желтовастеньким салоном внутри, без зеркальных номеров, без подвязанных красных тряпочек и рисунка автомата Калашникова сзади, без уродливых пластиковых мухобоек спереди и непонятного клубка птичьих перьев на лобовике! Естественно, что мы моментально договорились с братишками и о продаже машинки, и о еë цене…

А что «Корандашик», спросите Вы? Тупорыло-полукруглая мордашка, тихо урча, прекрасно довезла своего нового хозяина до Байконура, где получила в благодарность местные номера, считавшиеся там красивыми. А я вскоре благополучно прокатился на зелëненьком «Фореге» в Кокчетав и обратно, но это уже совсем другая история…

144. ИГРА В «УСПЕВАЛКИ»

На север Казахстана мы ехали из своей Южной Столицы долго. «Форестер» был загружен под завязку: я, Амир, двое сыновей моего одноклассника и куча багажа. Пока поснимали паровозики в Чиганаке, потом в Темиртау, уже глубокой ночью завезли Антошку и Саньку к их бабушке в Ерментау, а после этого решили поснимать весь утренний гурт общественного транспорта Степногорска…

Наевшись у Вовкиной тëщи Верочки Игнатьевны пельменей с чаем, мы, едва рассвело, заправились на ерëминском «Гелиосе» и покатили сначала в сторону Астаны. Дорога на Степногорск начиналась километрах в двадцати от Ерëмы, в поселке на станции Тургай. По этой дороге мы как-то, восемнадцать лет назад, уже ехали с дальнобойщиком Кольком на «КамАЗе» с прицепом – откуда я, собственно, еë и знал.

На тургайской развилке мы повернули направо. Изрядно потëртый дорожный указатель любезно сообщил нам, что эта трасса называется «Макинск – Тургай», и даже обслуживается каким-то акмолинским дорожным управлением. Изрядно порыжевший асфальт на улицах станционного посëлка был в совершенно жутких ямах, но что началось потом…

Потом оказалось, что сразу за станцией Тургай этой дороги по факту больше не было! А ведь когда-то давно мы по ней ехали без проблем и довольно быстро – насколько позволяла нам тогдашняя кустанайская лайба с прицепом… Похоже, что асфальт с того самого 1994 года и не перекладывали ни разу! Его выцветшие остатки возвышались местами над развороченной насыпью, как сталагмиты в пещерах.

Совершенно удивлëнный, я лавировал между этих «сталагмитов», понимая, что такими темпами мы к самому пику степногорского движняка, между семью и восемью часами утра, не успеем! Но спустя пару километров я вдруг увидел грузовую «Газель», бежавшую под откосом по хорошо укатанной степной грунтовке! Нашли, где спуститься на неë, и сразу поехали заметно быстрее.

Километров через пять эта грунтовка почти внезапно изменила направление и стала удаляться от «сталагмитовой» трассы. Скрепя сердце, вернулись, но асфальт вдруг стал становиться ровнее и ровнее! Ближе к Селетинскому водохранилищу дорога пошла почти без ям, мы полетели почти под стольник и успели таки к половине восьмого на самый пик утренних пассажирских перевозок из Степногорска в промзону, пролетев сто восемнадцать километров за примерно полтора часа.

Степногорские «мотаньки» – бывшие московские электрички «ЭР22» – оказались к нашей радости ещë живы. Но укороченными ещë на один моторный вагон каждая – два моторных вагончика везли теперь между собой четыре прицепных, хотя в нормальной электричке моторных и прицепных вагонов должно быть поровну. «Мотанек» перекрасили из зелëного в синий цвет, но настолько как попало, что мне даже стало жалко эти несчастные электропоезда…

Зато порадовали автобусы «Степногорскавтотранса»: таким количеством сочленëнных автобусов, с «гармошками», наша Алма-Ата похвастаться уже давно не могла. Проскочили в город, у автовокзала оказалось всë перекопано – теплотехники праздновали свою победу над уличным асфальтом не только в Алма-Ате!

С момента отъезда из Алма-Аты прошло больше суток, когда мы с Амиром добрались после утреннего вояжа по бывшему закрытому городу до Щучинска, уже совершенно не в силах рулить дальше. Поехали по этому городку в поисках гостиницы, одну из которых и нашли вскоре в скромненьком переулочке за местным вокзалом. Отнюдь не шикарное заведение находилось в стадии вялотекущей реконструкции своего фасада, и до «ресëпшена» пришлось пробираться сквозь бригаду работяг, колдовавших в будущем холле над несколькими огромными листами гипсокартона. Администраторша вдруг зарядила нам за одноместки такие цены, как будто это был, как минимум, «Риксос-отель Астана»! Развернулись, поехали обратно к вокзалу.

Горстка местных таксистов показала нам привокзальный столб, на котором висело объявление о сдаче жилья. Позвонили. Милая тëтенька предложила нам по телефону двухкомнатную квартиру в самом центре Щучинска, по цене в сутки почти вдвое меньшей, чем один одноместный номер гостиницы! Чуть дешевле пятидесяти долларов. Плита, кастрюли, чайник, посуда, бойлер, ванная, душ, диван, две кровати, шикарный телевизор с кабельными каналами, городской телефон. Ну что: обед, два часа дня, глазки катастрофически слипаются – упали спать…

Мы хотели снять пущенный недавно поезд «Тальго» из Петропавловска в Алма-Ату, когда он с севера до Кокчетава-1 идëт не под проводами контактной сети – «испанца» на такой неэлектрифицированный путь у нас запустили впервые. Амирка разбудил меня в пять вечера, когда до прибытия этого поезда в Кокчетав оставалось два часа. Предварительно, ещë дома, посмотрели по спутниковым картам красивые места – Алексеевка подходила вполне.

Я рванул по убитым улицам Щучинска, пытаясь найти улицу, по которой катался тут несколько лет назад восьмого марта в «ПАЗике» пятого маршрута. Улица вроде бы должна была идти заасфальтированной, и выходить к переезду, с которого можно было быстро попасть на трассу в сторону Кокчетава. Но большинство улиц этого городка, кроме самых центральных, асфальта, по всей видимости, вообще никогда не знало. Добравшись по жутким пыльным буеракам почти до железной дороги, но так и не увидев этого переезда, я был вынужден поворачивать оглобли, делая изрядный крюк к тому мосту, с которого все выезжали на Астану.

Потеряли сорок драгоценных минут.

Дорога, правда, хоть и сужалась возле Щучинска с шести полос до четырëх, теряя статус единственной к тому моменту на весь Казахстан «зелëной» автомагистрали, тем не менее продолжалась дальше ничуть не хуже, и до развилки перед въездом в Кокчетав мы доскакали всего-то за каких-то полчаса, изрядно воспрянув духом.

Нам нужно было проехать весь областной центр и потом прошлëпать ещë километров тридцать на север. Дорога от развилки налево шла в город. Но мы подумали, что это будет долгая песня, и повернули направо, под указатели «Петропавловск» и «Омск». Через несколько километров справа показался кокчетавский аэропорт. Вдоль сетчатого забора стояло несколько очень вкусных самолëтиков «Як-40» – ручонки сами собой тянулись к фотику, перестегнуть вместо обычного объектива телевик. Но «Тальго» ждало нас, и тут я начал вспоминать увиденные перед этим спутниковые снимки. Внутри аж похолодело – внезапно всплыло, что аэропорт-то этот находится очень далеко к востоку от города!

Выскочили на свежеасфальтированное шоссе. Петропавловск? Влево. Дорога должна была упереться в виденную мной когда-то с поезда кольцевую развязку перед Чаглинкой. Промелькнули указатели «Объезд» вправо и влево, но шоссе продолжалось дальше – объезд чего? Примерно через километр сначала кончился асфальт, затем впереди возникли бетонные блоки. Машинки разъезжались вправо-влево – три русских слова, и я свернул вправо.

Пыльная бугристая улица вскоре вывела ко всем трëм линиям железки, шедшим с Кокчетава-1 на Карагай, Чаглинку и Кокчетав-2. Я надеялся, что попаду на Кокчетав-2, или будет переезд или тоннельчик под рельсы влево, но вскоре упëрся в тупик у въезда на какую-то нефтебазу. Направо, улица мимо двухэтажных коттеджей – асфальта, похоже, тут никогда и не было – ещë раз направо, и я снова оказался перед бетонными блоками поперëк трассы. Прямо через трассу, Амир включил GPS-навигатор в смартфоне – в жуткой пробке мы кое-как добрались до моста через рельсы, который был сразу за станцией Кокчетав-1 в сторону Борового.

Разобравшись по смартфонному навигатору в лабиринте кокчетавских переулков, мы оказались таки на самой главной здешней улице – Горького. Повернули по ней направо, к выезду из города на Петропавловск. Что такое «зелëная волна», местное ГАИ, по всей видимости, вообще никогда не слышало – пока проехали весь город, мы отстояли минимум по минуте на каждом светофоре, расположенном вдоль этой главной улицы. Выскочили на окраину города. Над нею на бывшем кольце увидели, что мост вместо бывшей кольцевой развязки, к которому вело шоссе, перегороженное бетонными блоками, ещë на целый пролëт недостроен. Обсыпанные с ног до головы тоннами пыли, вздымаемой сотнями встречных и попутных китайских самосвалов, мы вдруг оказались на почти ровной и гладкой петропавловской трассе!

Топи себе и топи до Алексеевки, но до поезда оставалось всего пятнадцать минут! Я едва успел проскочить мимо Чаглинки и сунулся в первый же поворот направо, никаким краем не обозначенный на карте навигатора в амиркином смартфоне. Пыльная грунтовая дорога, тоже забитая китайскими самосвалами, шла через железнодорожный переезд к какому-то новому зерновому терминалу. Ну этакий суррогат с несколькими цилиндрами из гофрированной нержавейки типа нефтебазы, наспех воздвигнутый вместо старых советских суровых громадин-элеваторов. Переезд уже был закрыт. За очередным грузовиком я остановился, крикнув Амиру: «Беги, снимай, он уже где-то рядом!»

Я не мог выскочить из машины и оставить еë – этого бы никто на дороге не понял! Только Амир оббежал два самосвала, как из-за кустарника, насаженного вдоль железки, вдруг выскочил на приличной скорости до боли знакомый бывший аягузский тепловоз «ТЭП70» с этим самым поездом, и Амир щëлкнул таки его в самый последний момент! Водила ближайшего самосвала участливо и с улыбкой спросил его: «УСПЕЛ?!?»

Успел… Вернулись на трассу, вскоре заехали обратно в Кокчетав, быстренько в два фотика распугали все маршрутные автобусы в Васильковском микрорайоне, среди которых нашлась даже парочка антикварных «ЛиАЗов-677», и закусили всю нашу фотоохоту в шикарном корейском кафе по улице Горького, почему-то напрочь игнорировавшемся местным населением. На прощанье мы подошли на кокчетавской улице к хлебному киоску. Амир подумал, что цены в нëм указаны в российских рублях – настолько дешëвых сдобных булочек, всего по 22-00 (тенге!) за штуку, в нашей Алма-Ате уже давно не продавали…

Спустя два месяца мы мчались по трассе на Усть-Каменогорск с Игорьком Жгутовым, рассчитывая по дороге на глобальную фотоохоту в Восточно-Казахстанской области застать у станции Сайкан пригородный поезд Достык – Актогай. Времени до прохода этого состава у нас было с изрядным запасом – даже не дëргались. Поэтому, проезжая Талды-Курган, мы завернули там в филиал моей страховой компании, чтобы сделать Игорю временную страховку ОСАГО. Без второго пилота в такой дальней дороге было очень тяжело.

Вкуснейшие девочки (где только все страховые компании таких находят?!?) тут же взялись изготовить нам за умеренную плату сей документ, но у них вдруг не заладилось. На суровое сражение интеллектов блондинок с программными продуктами имени Билла Гейтса можно было смотреть бесконечно, но нас уже начало не на шутку поджимать по времени! Через почти два часа вдруг выяснилось, что компьютер не может отпечатать бланк потому, что просто на ХАБе у пола, видимо после рьяной уборки, отошла клемма сетевого кабеля…

Мы выскочили на трассу. Первые полтора десятка километров автодороги дальше на север, до местных аэропорта и кладбищ, были шикарные, но дальше началась узенькая и крайне неровная асфальтовая полоска, на которой больше ста километров в час ну что-то совсем не получалось. Мало того, что я ехал по этой дороге, севернее Талдыка, вообще первый раз в жизни – ещë и утомляли частые населëнные пункты, по которым плелось еле-еле. Милые тëтеньки с вëдрами яблок, стайки школьников и прочий талдыкурганский осенний антураж.

Но вскоре оказалось даже хорошо, что мы ехали еле-еле! Проезжая очередную деревню, я настроил круиз-контроль на что-то чуть больше пятидесяти, когда вдруг увидел резко перемещавшуюся чëрную тень слева. По сельской улице наперерез моей машинке резво нëсся тëмный бычок приличных размеров! Крутить руль было некуда – справа стояла столбосятина – и я просто вдарил по тормозам. Испугавшийся бычок рванул влево, едва чиркнув рожонком по левому переднему крылу «Субарика», и почти воткнулся в радиатор встречной машины – жалко, что та не сбила его насмерть! Как я ненавижу пастухов, когда вокруг на десятки километров раскинулась Великая Казахская Степь, но коровы пасутся почему-то именно на шоссе… Бензином, как в том мультфильме, потом не доятся?!?

Вверх-вниз, вправо-влево, вверх-вниз, вправо-влево – дорога бежала вдоль подножия горного хребта. Иногда попадались и совершенно отпадные по своей красоте места – чего только стоила плотина на реке Лепсы! Интересно, вода сильно холодная? Но останавливаться было некогда – достыкский «скорый» уже подходил к Бесколю.

По дороге я рассказывал Игорю, как мы однажды гонялись с Саней Залесским за тепловозом. Выехав на его «Тойоте-Матриксе» из Сарыозека в сторону Алма-Аты, мы сразу за Досом увидели одинокий локомотив «2ТЭ10У», достаточно быстро убегавший от нас под горку. Фотоохота в тот день первые часа три не ладилась, на флэшках было всего по две картинки: одинокая залëтная матайская маневрушка на досовских петлях и отправлявшийся из Сары-Озека грузовой с американско-астанинским «Эволюшеном».

Догна-а-ать!!!

«Матрикс» – это же не мой тогдашний старенький «Субарик-Легаси»! Санëк сначала притопил под полторы сотни на трассе, долетел до поворота на Малай-Сары, на одном дыхании перемахнул через бугорок съезда и полетел девяносто километров в час по щебëночному грейдеру! Внушило! Едва мы долетели до 1519-го пикета и вытащили фотики, как из-за глиняного кавальера вылетел этот самый тепловоз и даже продудел нам что-то приветственное…

А пока что мы дошлëпали до поворота на Учарал, заправились и свернули на Аягуз. Пригородный, который мы хотели снять, уже прошëл – опоздали, блин, учитывая расстояние почти в шестьсот км, на какие-то ну уж совсем обидные двадцать минут! Дорога вдруг пошла абсолютно прямая и достаточно ровная. Я нажал на педальку – мой «Форестер» легко побежал сто двадцать. Игорь смотрел вправо: вдалеке была видна железнодорожная станция, мы приближались к достыкской линии под каким-то острым углом, а на станции явно что-то зеленело.

«Это же «ведро»! – вдруг завопил Жгутов! Ну хоть что-то поймать на этой линии, с которой почти не было снимков, пусть даже и не пригородный? Я надавил педальку сильнее. «Субарик» полетел сто сорок. Издевательство над полноприводной машинкой, конечно, но двадцать-то километров до Сайкана она, бедненькая, должна была выдержать?!?

Перед сайканским мостом мы слетели с трассы вправо и остановились перед распаханной противопожарной полосой. Схватив приëмник и фотики, помчались через невысокие заросли саксаула к железнодорожной линии. На Сайкане, чуть видимом нам из-под моста, вдруг началось какое-то шевеление – пришëл грузовой из Актогая и встал под обгон. В этот момент в приëмнике началось: какой-то «…сот тридцатый» отправляли с предыдущей станции. Мы не поняли сначала, что это, но принялись ждать.

Вскоре со стороны Бесколя и вправду показался зелëненький «2ТЭ10М». Он потихоньку увеличивался, и постепенно за ним стало видно два пассажирских вагончика! Это и был тот самый пригородный!!! Есть Всевышний на небе, который слышит наши молитвы: пригородный поезд Достык – Актогай, к прибытию которого в Сайкан мы опоздали на двадцать минут, опоздал от своего расписания на час-двадцать!

145. «СТРЕЛКИ ВСЕ ПО НУЛЯМ…»

Бабка с кошëлками в каждой руке металась у начала «зебры» несколько минут, прикидывая, стоит ей бежать через дорогу, или нет. На другой стороне главной устькаменогорской улицы стоял супермаркет, а посередине еë лежали рельсы трамваев, шедших на станцию Защита. Увидев старую, я на всякий случай стал притормаживать заранее. Естественно, что когда от пешеходного перехода до моей машины оставалось всего метров десять, бабка рванула стометровку. Я вдал по тормозам.

Она добежала до трамвайных путей, и я только собрался трогаться с места, как сзади раздался громкий «джалдах»! Мою бедную машинку перенесло через «зебру» в одно мгновение – благо там больше никого не было. Мы с Игорем Жгутовым ехали в сторону Предгорного, ловить на фотоаппараты в красивом месте на берегу Иртыша пассажирский из Астаны в Лениногорск, до которого оставалось чуть больше часа, и я уже подумал: «Всë, приехали!»

Сзади оказалась праворульная «Корона» с дедом-пенсионером за рулëм. Это же вам не Украина, а Казахстан – «Запорожцы» остались в далëком прошлом. Еë капот и передние крылья разошлись в разные стороны, но у своей машинки я сначала не увидел никаких особых повреждений! Всë-таки у меня под бампером была укреплена конструкция крепления фаркопа, оставшаяся от прежних хозяев. И хотя самого фаркопа не было, «Тойоте» хватило. Взяв с деда стольник баксов за подряпанный бампер (а вдруг у него сын тоже не директор птицефабрики, а командир отряда «Беркут»?!?), я рванул в сторону Предгорного – до поезда оставалось всего ничего…

Неприятности начались потом. Сначала не захотела открываться дверь багажника. Дëргать за ручку было бесполезно – замок встал колом. Через пару часов езды по восточно-казахстанским дорогам он внезапно стал открываться, но загорелась лампочка, что одна из дверей машины как будто открыта, и уже не гасла. Очень туго стала открываться и закрываться левая задняя дверь. И вдруг все внутренности моей бедной машинки начали сыпаться одна за другой. Забарахлил стартер. Вспотел маслом низ двигателя. Перегорела пара лампочек габаритов и поворотов. Начал грохотать глушитель…

Куда пойдëшь в незнакомом городе? Я даже мельком не видел в нëм автомастерских, к огромному числу которых привык в своей Алма-Ате. Решил, что ещë два устькаменогорских дня, и до дому моя машинка добежит. А там ей уже будут доктора из автосервиса Валерьича в самом лучшем виде – спецы покруче столичных. Ещë на два дня фотоохоты, в том числе на путешествие через Осиновский перевал туда и обратно подраненный «Субаричек» перенëс великолепно, и после обеда четверга мы рванули домой.

Автодорога из Усть-Каменогорска в Жангиз-Тобе оказалась, на удивление, не убитой. Дальше до Аягуза пошли ямы. Влетев в него к шести вечера, мы совершенно спонтанно решили на ночлег здесь не останавливаться и катиться себе дальше, покуда хорошо едется. А чтобы веселее было ехать, мы наскоряк придумали лозунг: «Донеры ждут нас!» Дело в том, что в соседнем с моим домом в Алма-Ате настоящие турки, приехавшие из настоящей Турции – не наши местные! – готовили совершенно шикарные донеры. Нравившиеся всем – и моей семье, и заезжим гостям из России. Жгутову в том числе.

По самому Аягузу устроили ремонт дороги, и машины пустили в объезд по жутким буграм и ямам между ремонтируемым шоссе и забором какой-то войсковой части. Да ладно бы, если просто забором! Сволочи в погонах проложили на землю на приличном расстоянии от своего забора спиральную колючую проволоку, даже не подумав на время ремонта дороги отодвинуть еë хоть немного к своему забору! В начинавшихся сумерках крутись, как хочешь – слева высокая насыпь ремонтируемой дороги, справа колючка, а посередине – ямы и бугры величиной с «Жигули». Всë это вдобавок между грузовиками-фурами в обе стороны, в пелене густой пылищи, посвеченной ближним светом фар. Я искренне пожелал, чтобы горе-командир этой войсковой части там все свои покрышки на своей же колючей проволоке и оставил.

Окончательно стемнело, когда мы повернули с трассы на Урджар в промежуток между озëрами. Свет фар и подсветки приборов периодически то горел очень тускло, то вдруг снова становился нормальным. Что вообще происходило, я не понимал, но никакая сигнализация на приборной панели не загоралась. Мы заправились на учаральской развилке и рванули дальше на трассу. Мы специально решили не ночевать больше в этом Аягузе, а постараться к двум часам ночи быть уже дома в Алма-Ате.

Щас! Разбежались! Мы не отъехали и двух десятков километров от какого-то очередного села, как свет фар вдруг потух окончательно, вдобавок стрелки спидометра и тахометра встали по нулям! Но машина-то ехала, причëм со скоростью километров в полсотни! Испугавшись, что что-то коротнуло так, что ещë вдруг полыхнëт, быстро остановились на обочине, выключили зажигание и откинули массу с аккумулятора.

Включили фонарь, полезли в движок, ничего там особенного в темняках не разглядели, но самое главное, что палëным нигде не пахло. Я пошëл и поставил в тридцати метрах сзади красный треугольник аварийного знака. Зацепил сверху за рейлинги масенький фонарик, светивший в одном из режимов переключения красными светодиодами. Второй фонарь, посильнее, с белыми светодиодами, я пристроил перед лобовиком. Водилы встречных и попутных машин уже должны были нас даже в этой темноте увидеть.

Игорь включил смартфон и принялся искать по интернету телефоны талдыкурганских эвакуаторов. Позже окажется, что проедь мы вперëд ещë какой-то километр, и зоны действия сети бы уже не было! Поисковик в телефонном браузере любезно выдал нам несколько номеров. Мы принялись звонить. Первый эвакуаторщик сказал, что занят другим заказом. До второго не дозвонились. Третий мялся-мялся, потом сказал, что выезжает за нами. Но через пятнадцать минут вдруг перезвонил и сказал, что у него самого сломался генератор… Оставался четвëртый, и тут нам повезло: мужик мало того, что оказался не в самой Гавриловке, а гораздо ближе, в Сарканде, так ещë и немедленно согласился за нами выехать!

СПАСЕНЫ!!! Донеры ждут нас!

Он появился где-то через три часа. Дизельный грузовичок «Мазда», у которого передние колëса под пилотской кабиной были, наверное, почти в два раза больше задних колëс в диаметре. Бедненькую мою машинку взгромоздили на платформу и поехали потихонечку в Талды-Курган. Причëм оказалось, что чуть впереди на трассе стоит ещë одна сломавшаяся легковушка, но пытается починиться своими силами, а эвакуаторщик чуть не принял их за нас.

Ночь. Кривая узенькая дорога. Миллиард ярчайших звëзд над головой. Иногда промелькнëт посëлок с непременным ярко-освещëнным прилавком, полным укутанных тëток, яблок и мëда. Эвакуаторщик, кстати, удивил меня тем, что ни в одном таком посëлке в три-четыре часа утра не пытался сбросить скорость до шестидесяти (мы ехали где-то под девяносто). Впрочем, почему нужно было этому удивляться? Они же местные, с номерами на «Б» (Алма-Атинская область)… Заправились в Сарканде, чешем дальше.

Глазки слипаются, под мерный гул эвакогрузовичка начинаются такие, яркими цветными обрывками, провалы в секундные сны… То вдруг я живу в какой-то гостинице, и меня усиленно ищет кинорежиссëр Фëдор Бондарчук, но я почему-то не хочу с ним встречаться… То вдруг вижу, что мужики затаскивают зачем-то на крышу соседней девятиэтажки небольшой реактивный пассажирский самолëт, типа «Гольфстрима-550», он у них падает оттуда, они его снова затаскивают на эту крышу, он снова падает, но теперь уже разваливается при этом на части… То вдруг достаточно низко над городом плывëт на связке метеорологических шаров-зондов мëртвый мужик в шляпе и плаще, подвешенный на эти шары за шею… То вдруг я лихо еду на своëм «Субарике» по астанинскому проспекту Победы, но вдруг натыкаюсь на обычные для этой улицы огромные ямы теплотрассовых раскопок…

В Талды-Курган мы заехали к пяти утра. Водитель эвакуатора мало того, что рассказал нам про одного из самых крутых здешних автоэлектриков, но ещë и привëз нас на его базу. Сонные охранники таки открыли нам ворота, мы проехали внутрь и стащили бедненького «Форестера» назад на грешную землю. Расплатились невообразимой смесью из долларов, русских рублей и тенге – кто бы там в пять утра искал обменник? Эвакуаторщик уехал, а мы забрались в ледяную машину и попытались уснуть…

К девяти утра всë пространство вокруг нас оказалось забито всевозможными машинами. Вскоре выяснилось, что мы попали на автобазу бывшего Талдыкурганского Обкома КПСС, и даже теперь, по прошествии стольких лет, это место всë равно считалось у местных чуть менее крутым, чем яйца. К электрикам уже ломилась огромная толпа, я кое-как просочился в бокс и взмолился, что нас ночью привезли с трассы на эвакуаторе!

Большинство народа, правда, оказалось записано сюда в очередь ещë вчера-позавчера. Тем не менее один из спецов пошëл к моей машинке. Ремонт, как того и следовало ожидать, был настолько прост, что занял всего две минуты! Оказалось, что с клемм генератора подвыдернулась фишка с проводом (чего мы в темняках с фонарëм не увидели), и мы тарабанили около сотни километров на одном аккумуляторе, изрядно его посадив. Он же периодически на каких-то ухабах у нас подключался, но ненадолго. Но, поскольку в этой же фишке находился и контакт сигнальной лампы отказа генератора, эта лампа на приборном щитке у нас и не зажигалась!

Гораздо дольше, почти час, нам заряжали аккумулятор, чтобы машинка завелась. Абсолютно не соображая, в какой части города мы находимся, двинулись наугад по каким-то улицам, выбирая пооживлëннее, и таки попали на узнаваемое по окрестностям место у выезда из города на аэропорт. Местоположение определилось и мы покатили к выезду из Гавриловки на юг. Проскочили Совхоз Кировский, и недалеко от железнодорожной станции Тентек нашли работавшую автомойку. Пока нам отмывали лобовик от кладбища всевозможных перепончатокрылых, мы обошли ближайшие окрестности в надежде найти заведение с чайником горячего чая. Это оказалось бесполезным и, несолоно хлебавши, но зато на чистой машинке, мы вновь выкатились на трассу.

Донеры ждут нас!

Подъезжая к Досу, мы увидели, как со стороны Балгалов за горку ушла китайская маневрушка с каким-то дорожно-ремонтным агрегатом. Быстренько слетели под виадук и вскоре дождались этого рабочего поезда – на виадуке, на высоте «семь тысяч над Землëй», он смотрелся шикарно…

Ближе к Заречному мои глазки начали катастрофически слипаться! Чтобы не убаюкаться на ровной муторной трассе, я свернул на Жетыген и на старую дорогу. Естественно, что в Дмитриевке, Энергетическом и Покровке пришлось изрядно повертеться, но зато сонливость как рукой сняло!

Никто, разумеется, к началу учебного года раскопки теплотрасс вдоль Дзержинского и не подумал закончить. Фурманова поэтому оказалась забита вверх вообще непроездной пробищей, но не лучше оказалось и на Коммуне – от Ташкентской до Абая мы ползли вверх около часа. Пока собирали по всей машине и таскали домой всë шмутьë, прошло ещë почти столько же. И донеры дождались нас только к четырëм часам дня. Взяли пару литров разливного пива, донеров, пообедали и упали. Сил, чтобы проснуться и поехать к вечеру по шашлычкам, у нас уже не нашлось…

Любишь кататься – люби и саночки возить! Скрепя сердце, я повëз свою машинку по «докторам». Первым делом оказалось, что еë хвостик нужно вытягивать. Конструкция фаркопа была прикреплена за лонжероны, которые от удара искривило. Какие там сто долларов с устькаменогорского пенсионера?!? Я заплатил за вытяжку пятьсот! Но, правда, тут же перестал грохотать глушитель и стали нормально открываться задние боковые двери. Но на этом же не кончилось! Пришлось менять пружину левой передней рессоры, стартер, снимать коробку для замены потëкшего сальника, чинить выключатель в замке задней двери, чтобы погасла индикация открытых дверей…

Вскоре я уехал на неделю в командировку, а за это время в родном дворе в крыло моей бедной машинки въехали ещë раз! Кто-то так хорошо сдавал задом, что приложился явно круглым и явно пластиковым бампером к левому переднему крылу! Представляю, как громко плача на весь двор звал меня мой «Субаричек», а я был в тысяче километров от него… Ну да ладно – приехал, починил и это.

Утешило только одно: фотки с восточно-казахстанского путешествия получились шикарнейшие! Искусство требует жертв…